Лилит набоков стих


Лилит - Набоков Владимир | Стихотворения

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
"Добро, я, кажется, в раю".

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы -- и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула -- и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты,
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
"Сюда",-- промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил,--
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. "Впусти",--
я крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
"Впусти",-- и козлоногий, рыжий
народ все множился. "Впусти же,
иначе я с ума сойду!"
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

1928, Берлин

classicpoems.ru

Лилит | Владимир Набоков

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
«Добро, я, кажется, в раю».

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы — и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула — и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты,
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
«Сюда», — промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил, —
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. «Впусти», —
я крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
«Впусти», — и козлоногий, рыжий
народ все множился. «Впусти же,
иначе я с ума сойду!»
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

из книги «Poems and Problems»

vvnabokov.ru

Владимир Набоков: Лилит

 

Благодаря неукротимому снобизму Павла Бора, набоковская тема успешно пускает корешки в Учёном совете...

Предлагаю вашему вниманию стихотворение Владимира Набокова "Лилит" - пожалуй, самое знаменитое его поэтическое произведение...

С комментарием Николая Доли...

 

Джон Кольер. Лилит

 

Владимир НАБОКОВ

 

ЛИЛИТ

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы. Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
«Добро, я, кажется, в раю».
От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы — и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.
И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула — а на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
«Сюда»,— промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил, —
как вдруг она легко рванулась
отпрянула, и ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. «Впусти»,—
и крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою,
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
«Впусти»,— и козлоногий, рыжий
народ все множился. «Впусти же,
иначе я с ума сойду!»
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

Берлин, 1928

 

 

КОММЕНТАРИЙ

 

Это стихотворение В. Набокова, написанное в 1928 году, как нельзя лучше, даже больше чем его «Лолита», отражает не только сексуальную озабоченность автора, но и его психическое заболевание (или перверсию) — так называемую «педофилию»... (из словаря: «повсеместно признаваемое преступным половое тяготение к детям) в самых извращенных форме от вуайеризма (подглядывание за голыми девочками) к эксгибиционизму (демонстрация своего полового органа детям и женщинам).

Наряду с этим... надо же разобрать, почему назвал он свое стихотворение именно «Лилит», а не как-нибудь иначе.

Первые два слова... и сразу же все объяснения: «Я умер». Ну и Слава Богу...

Да, страх перед смертью, как и страх перед жизнью, не дает нормально ни жить, ни нормально умереть... Но сам факт удостоверен... Умер. Даже, как выяснится в последствии — убит... О чем же можно думать в 30 лет? Только о смерти, да о маленьких девочках, которые сами стелятся и хотят...

И сразу же вопрос, который мучит не одно поколение мыслителей и нормальных людей: Куда попадешь, после этого пресловутого перехода из живого состояния в мертвое... Оказывается, лирический герой автора попадает, как ему кажется, в рай... Да... вы только посмотрите, как там все прекрасно: Горячий ветер свистит в чинарах (яворы), терзает ставни, которые как уши слона хлопают, но они же кроме того еще и стучат... пылища вдоль улицы... вокруг одни «ангелы», или Боги. Кто же их не узнает? Все признаки на лицо: козлоногие, с рогами на головах, все их голые тела покрыты мохнатой шерстью... Самый натуральный древнегреческий рай... Только почему древнегреческий, если должен быть древнееврейский? Но это такая мелочь... Какая разница, знали ли древние греки, что в двадцатом веке великий писатель, переселит еврейскую первую женщину, созданную вместе с Адамом, в их так называемый «рай», который, судя по обитателям, больше похож на средневековое описание шабаша на Лысой горе...

Но автору не только удалось это беспрепятственно сделать — древние греки не заругают, так он еще уменьшил возраст нашей героини... сделав ее девчонкой, только-только достигшей половой зрелости... К тому же он ее перекрасил, сделал рыжей... Он наверное знал, что все засланцы, а особенно, засланки (см. «Пятый элемент» Люка Бессона), в том смысле, что все неземные женщины, должны быть рыжие...

Воспоминания с головы до ног (в смысле до того, что между ног) охватили героя... И вспомнился первый вуайристический сексуальный опыт (подглядывание)... И эти ножки, именно там, где они сходятся вместе... или как раз расходятся... когда маленькая дочь мельника, самая меньшая... но уже покрылась бородкой в том самом интересном месте...

Тогда... это было незабываемо... но он был слишком мал, и слишком боялся, чтобы предложить ей тогда... и вот она мечта оказалась возможной... Именно поэтому здесь рай... И сейчас... Все наконец свершится, в первый раз... Именно с такой маленькой, молоденькой... девочкой-целочкой...

Подбоченясь, приосанясь, в полной предсмертной экипировке... ведь если умирать... то непременно от пули... в пылу кабацкого разгула... Как убили, так и ходит он по своему «раю»... — во фраке... Как истинный охотник, он должен завоевать любовь... Сделав на лице «усмешку хищного гуляки», отчего его лицо перекосило от ужаса, он подошел с своей (интересно, когда это она уже стала его?) Лилит. И только мысль, только вопрос: даст не даст? Пошлет опять или... все же удастся?

Ее зеленые глаза... Стоило ей только взглянуть на него... весь фрак превратился в прах... (прямо стишки пишутся, а не анализ, тьфу...) Но он даже не испугался... может только холодным потом прошибло... Но краем глаза он увидел... да! В комнате все как раз для этого!!! челюсть отвисла, сердце забилось... Но там вино, гранаты... порнуха по всем стенам... и диван... конечно же греческий...

И вот оно... Свершается!!! И какая поэтика!

 

Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя...

 

Как он ее боится, как он хочет ту дочку меньшую мельника... как он преувеличивает... Его пенис... уже не орган размножения, даже не фаллос, а именно ПЛАМЯ... Но девочка берет его по-детски... как это трогательно звучит... Она не хватает его за это «пламя»... Он боялся, что будут хватать его все эти взрослые шлюхи... Но Лилит именно так нежно... по-детски... хватает и тащит... Типа, давай!!!

Само описание, конечно, поэтично... Мне, конечно, очень понравилось: «без принужденья, без усилья ... она раздвинула, как крылья, свои коленки предо мной...» Жутко эротично и неправдоподобно... Выходи, точно — он в раю... когда все сбывается... даже самое небываемое...

И только-только он уже возбудился до зуда... до скрежета зубовного... И на тебе... по морде... Отказала... больше не хочет, даже оделась, чтобы срам прикрыть... вуалькой прикрылась... Я до сих пор считал, что вуаль обычно носят на шляпке, а не прикрываются ею по бедра... Это конечно интересная деталь, но... Не понимаю...

Ветер, вдруг из ниоткуда взявшийся, выкинул его на улицу... и дверь захлопнулась...

А вокруг дети... да какие хорошие — не могу удержаться, чтобы не процитировать — «мерзко блеющие дети»... А ведь именно это обстоятельство никогда и не давало герою полностью отдаться во власть своей страсти... Вот было бы здорово, если бы они такими же маленькими и целенькими оставались, а даже при наличии вторичных половых признаков не имели бы возможности для зачатия... иначе... Вот оно — это дьявольское отродье — дети, мерзко блеющие, козлогногие... и все смотрят не куда-нибудь, не в глаза, не на торс античного героя... и именно на то, что торчит, то, что только-только было ТАМ, но сейчас с позором выкинуто на улицу... И вуайерист стал эксгибиционистом... Теперь его принудили ходить голым перед этой чудной козлоногой рыжей публикой, особенно маленькими... еще меньше... которых только пугать можно, но не трахать... и которые всегда смотрят на его так называемую «булаву». Рай превратился в ад... От наблюдения (подглядывания) он попал в роль того, за кем теперь будут всегда подглядывать... И наш лирический герой кончил, а поэт кончил писать эту чухню, а я свою...

 

Николай ДОЛЯ

 

 

subscribe.ru

Лилит В.В.Набоков чит.И.Нитомак ~ Поэзия (Мир души)

      Лилит

     Я умер. Яворы и ставни

     горячий теребил Эол

     вдоль пыльной улицы.

         Я шел,

     и фавны шли, и в каждом фавне

     я мнил, что Пана узнаю:

     "Добро, я, кажется, в раю".


     От солнца заслонясь, сверкая

     подмышкой рыжею, в дверях

     вдруг встала девочка нагая

     с речною лилией в кудрях,

     стройна, как женщина, и нежно

     цвели сосцы - и вспомнил я

     весну земного бытия,

     когда из-за ольхи прибрежной

     я близко-близко видеть мог,

     как дочка мельника меньшая

     шла из воды, вся золотая,

     с бородкой мокрой между ног.

   
 И вот теперь, в том самом фраке,

     в котором был вчера убит,

     с усмешкой хищною гуляки

     я подошел к моей Лилит.

     Через плечо зеленым глазом

     она взглянула - и на мне

     одежды вспыхнули и разом

     испепелились.

         В глубине

     был греческий диван мохнатый,

     вино на столике, гранаты,

     и в вольной росписи стена.

     Двумя холодными перстами

     по-детски взяв меня за пламя:

     "Сюда",- промолвила она.

     Без принужденья, без усилья,

     лишь с медленностью озорной,

     она раздвинула, как крылья,

     свои коленки предо мной.

     И обольстителен и весел

     был запрокинувшийся лик,

     и яростным ударом чресел

     я в незабытую проник.

     Змея в змее, сосуд в сосуде,

     к ней пригнанный, я в ней скользил,

     уже восторг в растущем зуде

     неописуемый сквозил,-

     как вдруг она легко рванулась,

     отпрянула и, ноги сжав,

     вуаль какую-то подняв,

     в нее по бедра завернулась,

     и, полон сил, на полпути

     к блаженству, я ни с чем остался

     и ринулся и зашатался

     от ветра странного. "Впусти",-

     я крикнул, с ужасом заметя,

     что вновь на улице стою

     и мерзко блеющие дети

     глядят на булаву мою.

     "Впусти",- и козлоногий, рыжий

     народ все множился. "Впусти же,

     иначе я с ума сойду!"

     Молчала дверь. И перед всеми

     мучительно я пролил семя

     и понял вдруг, что я в аду.

             1928, Берлин

www.chitalnya.ru

Vladimir Nabokov. Lilith. Translated by Andrey Kneller

I died. Aeolus tugged and blown
At trees and shutters with his heat.
I walked on down the dusty street
Fauns walked beside me. In each faun,
I made out Pan. I contemplated:
“This must be heaven, I have made it...”

From sunlight hiding, shinning softly
with russet armpits, standing bare,
a girl was looking from the doorway,
with water-lilies in her hair.
She stood so slender, and so free,
her nipples — rosy, — I recalled
one day in spring, when I, enthralled,
sat, hidden by an alder-tree,
and watched in silence, closely prying,
the town miller’s younger daughter,
as she emerged out of the water, —
between her legs, a beard was drying.

And now, in yesterday’s attire,
which I had worn when I was killed,
I, with a playboy’s lustful smile,
approached my Lilith with a thrill.
Across the shoulder, with a distant
green eye she gazed, — at once, on me,
the cloak caught fire, — in an instant
it turned to ash. And I could see,
not far away, a Greek divan stood,
and tables full of wine and food,
and then a wall, with paint splattered.
With two cold fingers, lacking shame,
the child took me by the flame:
“Come over here”, — she softly uttered.
Without effort or compulsion,
but slowly, to extend delight
she spread, like wings, in just one motion
her knees right there before my sight.
With those seductive shinning eyes!
she seemed so cheerful and so ardent,
when with a frenzied bang of thighs
I broke into the unforgotten.
Our vessels locked. Together linked,
inside of her, I started sliding
already, in a growing sting,
such wondrous bliss began alighting, —
and suddenly she pushed away,
ran back, and closed her legs in haste,
picked up some veil on the way
and put it up around her waist
and full of strength, stuck in-between —
so close to pleasure, — I, dismaying,
rushed toward her, and started swaying
from heated winds. “Oh, let me in”, —
I yelled to her and grew aware
that I was on the street once more
and nasty, bleating children there
were staring at my mace in awe.
“Oh, let me in”, — goat-legged mass
would gather ‘round me. “At last,
or I’ll go crazy!” I still yelled.
The door was silent. And I, grieving,
before the public, spilled my semen
and understood, that this was hell.

Translated by Andrey Kneller

Владимир Набоков
Лилит

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы. Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
«Добро, я, кажется, в раю».

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы — и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула — а на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились. В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
«Сюда», — промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил, —
как вдруг она легко рванулась
отпрянула, и ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. «Впусти», —
и крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою,
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
«Впусти», — и козлоногий, рыжий
народ все множился. «Впусти же,
иначе я с ума сойду!»
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

Перевод стихотворения Владимира Набокова «Лилит» на английский.

ruverses.com

В двух шагах от рая. По мотивам "Лилит" * Владимира Набокова

Ирине Ефимовой, с любовью.

Я умерла. Походкой лёгкой вечер
Спускался с гор, о чём-то пел прибой.
Эол ласкал мои нагие плечи
И парус таял в дымке голубой.

Цвели каштаны. С львятами играя,
Резвились ангелы на золотом песке.
От этих мест рукой подать до рая.
И я бежать пустилась налегке.

Лабиринтами горные тропы.
В пряных травах, как в водах реки,
Я бежала. Проклятье Европы,
Так любимые мной каблуки.

Я паденья не помню, но звуки
Странной музыки, запах земли.
Помню нежные, сильные руки,
Что подняли меня и несли.

А потом треск костра. Оленина.
Молодое вино в бурдюке.
Поцелуи. Красавец мужчина,
С тонким шрамом на правой щеке.

У нас гости нечасто бывают...
Вы спешите? Не смею держать.
Вам по этой тропинке. До рая
Здесь буквально рукою подать.

* Владимир Набоков
           "Лилит"
Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
"Добро, я, кажется, в раю".

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы -- и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула -- и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты,
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
по-детски взяв меня за пламя:
"Сюда",-- промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил,--
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся и зашатался
от ветра странного. "Впусти",--
я крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
"Впусти",-- и козлоногий, рыжий
народ все множился. "Впусти же,
иначе я с ума сойду!"
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

1928, Берлин

www.chitalnya.ru

Ещё из ДРАПОВЫХ НИД Юрия Стефанова - эссе на тему стихотворения…

Ещё из ДРАПОВЫХ НИД Юрия Стефанова - эссе на тему стихотворения Владимира Набокова "Лилит".

ЛИЛИТ – ЛОЛИТА

попытка истолкования

Клод Сеньоль охотно фаршировал свои фольклорные сборники лакомыми кусками из собственных романов. Мой тезка Борхес на все лады пересказывал четыре своих излюбленных истории: об укрепленном городе, о возвращении, о поиске и о самоубийстве Бога. Сальвадор Дали чуть ли не к каждому полотну пришпиливал вчетверо сложенную и затем расправленную бумажку с автографом (или названием картины?). Отчего бы и мне не последовать их примеру, не перелицевать здесь «попытку истолкования», предпринятую когда-то в журнале «Комментарии»? Заплату лишним стежком не испортишь.

…При первом чтении набоковской «Лилит» меня поразило одно слово – «незабытая»:

И яростным ударом чресел

Я в незабытую проник.

Почему «незабытая» – разве «лирический герой» стихотворения был с нею знаком раньше? Ведь они, вроде бы, впервые встретились только после его смерти.

И стал я понемногу вчитываться в эту небольшую вещь, прояснять ее для себя. За границей, наверное, немало о ней понаписано и параллелей проведено, а у нас мне не доводилось читать ничего путного, разве что поэт Вознесенский высказывал оригинальную мыслишку, что-де Лилит – это прообраз Лолиты, или что-то в этом духе. Так ведь сам автор в примечании к стихотворению говорит, что «догадливый читатель воздержится от поисков в этой абстрактной фантазии какой-либо связи с моей позднейшей прозой».

И все же так и тянет порассуждать на тему, которую он объявил запретной и бесплодной: его запрет похож на обращенные к Адаму слова Господа в земном раю: «А от древа познания добра и зла, не ешь от него…» В общем, поделюсь-ка с другими «догадливыми читателями» парой-тройкой своих доморощенных соображений и скороспелых выводов.

Ну, во-первых, понятно, что «исток» стихотворения, «исток» в буквальном почти смысле – это банальнейшая ночная поллюция; в Ветхом Завете. Кстати сказать, мужчина, с которым случилась эта оказия, считался «нечистым» и должен был «выйти вон из стана и не входить в стан» (Второзаконие, 23, 10). Позднейшие каббалисты много рассуждали об оккультных причинах этой нечистоты, я вернусь к ним чуть ниже. Второй «исток», куда более важный, трагический – это гибель В.Д. Набокова, отца поэта, с которым он себя в стихотворении явным образом отождествляет, примеривая на собственную жизнь его смерть. И, наконец, третий исток, уже безо всяких кавычек, – это трактат великого каббалиста Ицхака Лурии «Круговращение душ». Там, в гл. XXX, говорится, что когда Адам «вкусил от древа познания, и добро смешалось со злом, и слюна Змея разлилась по миру, он начал грешить, испуская свое семя впустую. А из семени, пролитого впустую, Лилит и Нешама творят тела демонов, духов и лемуров». И еще там сказано, что «Лилит совокупилась с Адамом в ту пору, когда он еще не получил душу живую».

Когда мне вспомнилось это место из «Круговращения душ», я понял, почему набоковская Лилит – «незабытая». Лирический герой…да нет, сам Набоков сперва отождествил себя с мертвым отцом, а вслед затем, мысленно двигаясь вглубь времен, – с праотцем, то есть с Адамом. Недаром в этой «абстрактной фантазии» отмечено, что взор Лилит испепелил на нем (Набокове) одежды и он стал наг, как и подобает Адаму, чьей первой женой была эта демоница. Наг – и безрассуден («он еще не получил душу живую»). Наг – и одинок, как только может быть одинок мертвец, очутившийся в двусмысленном, зыбком, неведомом пространстве, то ли в раю, то ли в раю, в той области, которую «Тибетская книга мертвых» называется Бардо – духовным перешейком между смертью и новым рождением. И нет рядом ни Вергилия, ни Беатриче. Немудрено поэтому, что соитие с первой попавшейся девчонкой представляется ему чем-то вроде спасения. «Впусти, впусти же, иначе я с ума сойду…» И он с нею соединяется – пытается соединиться.

С кем? Кто эта «девочка нагая с речною лилией в кудрях»? Здесь опять не минуешь перечислений. Во-первых, она – русалка, то есть утопленница, то есть мертвица. Не случайно автор в самом начале «фантазии» делает явную отсылку к пушкинской Русалке («дочка мельника меньшая»), а, может быть, и к русалкам Гоголя с их обольстительными прелестями («и обольстителен, и весел был запрокинувшийся лик…»). И еще невольно приходят на ум розановские «бородатые Венеры» («с бородкой мокрой между ног»). И – уж коли речь идет о каббалистическом прочтении «Лилит» и «Лолиты» – то место из книги «Зохар» (111, 19-а), где приводится заклинание против Лилит, произносимое во время таинства супружеской любви: «Стой, стой, не выходи и не входи! Ничего от тебя и ничего в тебе! Прочь, прочь, море шумит, пучина призывает!» Из слов этого заклинания явствует, что демоница Лилит – врагиня деторождения, способная убить ребенка в момент зачатия, и что истинное ее обиталище – морская бездна, олицетворение довременного хаоса, мира до сотворения. Водная стихия в ее негативном, разрушительном аспекте – это и «слюна Змея, растекшаяся по миру», и «семя, пролитое впустую»: околоплодные воды, в которых оплотневают «тела демонов, духов и лемуров», но не людей. «Мерзко блеющие дети глядят на булаву мою», – говорится в набоковской «Лилит». И строчкой ниже: «…и козлоногий, рыжий народ все множился». Это «умножение» козлоногих свершается, по мнению испанского каббалиста Абрахама Саббы, во время погребения человека, повинного в том же грехе, что и праотец Адам: «Ибо все духи, чье тело образовано из капель его семени, считают покойного своим родителем. За это он и расплачивается в день похорон: когда его несут к могиле, они вьются вокруг как пчелы и жужжат: «Ты наш отец».

Загробная «фауна» стихотворения – фавны, Пан, козлоногие. Демоническая живность – нежить «Лолиты» куда разнообразнее. Прежде всего, сама героиня романа – «нимфетка», существо, подобное куколке, личинке насекомого, которому не дано стать бабочкой-психеей, воплощением души. И множество ее подобий и отражений, которые «обнаруживают истинную сущность – сущность не человеческую, а нимфическую», то есть демонскую. Герой романа, Гумберт Гумберт, признается: «задним числом я был фавненком». Фавненком, говорящим о себе: «Тусклейший из моих к поллюции ведущих снов был в тысячу раз красочнее прелюбодеяний, которые мужественнейший гений или талантливейший импотент могли бы вообразить». А кроме того: ундины, дриады, ламантины-сирены, эльфы, «русалочки в водах Стикса». Показателен в этом смысле тот эпизод «Лолиты», где за любовными (и бесплодными!) играми героев следят их двойники, «фавненок и нимфетка»: им не терпится по-настоящему «оплотнеть», довоплотиться, дождавшись гибели любовников.

Все эти существа, порожденные творческим воображением Набокова, служат предметом вожделения Гумберта Гумберта: он словно бы пытается воплотить, «оплотнить» принципы графа де Габалиса из одноименного сочинения Монфокона де Виллара. Согласно этим принципам, стихийные духи, «заключив союз с человеком, становятся причастниками бессмертия. Какая-нибудь нимфа или сильфида обретает бессмертие и способность к достижению вечного блаженства – а к нему стремимся и мы сами – если ей посчастливится выйти замуж за Мудреца». «Духи и лемуры» каббалистических трактатов считали залогом бессмертия человеческое семя, «пролитое впустую». «Нимфы и сильфиды» Монфокона видят этот залог в плотском союзе с «Мудрецами». Разница, в общем, невелика. Набоков подытоживает обе эти возможности в последних строках своего романа, сублимируя их, говоря о «спасении в искусстве»: «И это единственное бессмертие, которое мы можем с тобой разделить, моя Лолита».

Но вернемся к Лилит из одноименного стихотворения. Она – не только воплощение апсу, водного первоначала древних вавилонян, но и персонификация огня, пылающего в преисподней: он не светит и не греет, а испепеляет. И – что немаловажно – в ее царстве сквозит третий космический элемент – воздух, но воздух горячий, струящийся из адского пекла: «Я умер. Яворы и ставни горячий теребил Эол…» Словом, налицо три стихии (вода, огонь, воздух), не хватает лишь земли. Но «догадливого читателя» не поставит в тупик это зияние: согласно трактату «Берешит раббба (24, 2), Лилит была сотворена не из ребра Адама, как Ева, а из того же «праха земного», что и сам праотец человеческий.

Лилит Набокова – и ее каббалистический прообраз (дмут) – плоть мира во всех четырех ее разновидностях. Но не только плоть. Она еще и душа всего Космоса и каждого отдельно взятого человека. Здесь нет противоречия с тем, что говорилось выше о бабочке-психее, воплощении души. Лолите-Лилит и впрямь не суждена светлая метаморфоза «куколки-Психеи» из романа Апулея «Золотой осел»: она живет и умирает в обличье «нимфы», «личинки». Но греческое слово «нимфа», согласно одному из толкований, обозначает не только «деву», но и «исток», телесный и духовный исток всего сущего. Так Набоков и называет Лилит-Лолиту в первых же строках романа: «душа моя». Душа трехчастная, соответствующая трем уровням мироздания.

Первая из трех частей у каббалистов называется Нефеш: это низший элемент человеческой души, животная сила. Она внедряется в тело в момент рождения и служит исключительно плотской жизнеспособности человека, а после его смерти некоторое время остается в могиле. Набоков определяет ее как «огонь моих чресел». Вторая грань души – Руах – пробуждается в человеке в ту пору, когда он начинает ощущать свою животную сущность и пытается преодолеть ее, иными словами – осознает собственную греховность. У Набокова это – «грех мой». Ее область инобытия – Эдем, земной рай («безнадежные скитания в городских парках Европы», «возможность любовных игр под открытым небом»). И, наконец, третья модификация души – Нешама, та самая, что вместе с Лилит-Лолитой творит «тела духов, демонов и лемуров»: это способность мистического восприятия Божества, возможность соучастия во вселенском творении, дар, который можно обратить как во зло, так и во благо. В «Лолите» это – «свет моей жизни». После смерти Нешама возвращается в породивший ее сефирот Бина, то есть разум.

Но каббалистическая символика образа Лилит-Лолиты этим не исчерпывается. Лилит – это змея (или сам Змей-искуситель), и в змею (Змея) она превращает на миг мертвого своего избранника: «Змея в змее, сосуд в сосуде…» Об этом с полным знанием дела рассуждает другая ипостать Лилит, выведенная в романе Дион Форчун «Лунная магия»: «Одни говорят, что она была падшим ангелом, другие – что это был дух земли, не наделенный душой. Психологи, кажется, утверждают, что это был архетип женщины, порожденный коллективным мужским подсознанием. Зато каббалисты так не считали. Они утверждали, что именно она научила Адама мудрости. Но даже после того, как господь, которому она не понравилась, заменил ее другой женщиной, Адам не смог ее забыть. Кое-кто считает, что именно она, а не Змей, виновна в грехопадении». Эта древняя традиция, кстати говоря, дожила до эпохи Возрождения: на одной из фресок Сикстинской капеллы Микельанджело изобразил Змея-искусителя с женским лицом. В романскую и готическу эпохи такого рода изображения встречались повсеместно.

Лилит виновна в грехопадении, это кажется почти бесспорным. Но грехопадение – неизбежное звено в процессе творения, а посему можно предположить, что Лилит участвовала и в нем. Недаром Елена Блаватская пишет о той довременной тьме, когда «огненный Змей выдыхал огонь и свет на предвечный Воды». Набоков уподобляет змеиную чету – Лилит и Адама – паре сосудов, скользящих один в другом. А Ицхак Лурия учил, что в мистических сосудах (келим) осаждается божественная сущность, оставшаяся после творения в предвечном пространстве. Соитие Лилит с мертвым героем Набокова, то есть Адамом, можно, таким образом, рассматривать как попытку – пусть безуспешную – продолжить мистерию Книги Бытия, разыграть ее заново в декорациях преисподней («греческий диван мохнатый», «в вольной росписи стена» и т.п.). В «Лолите» этот нижний мир представлен как «обширное и претенциозное помещение с жеманными фресками по стенам, изображающими охотников, зачарованных в разнообразных положениях среди множества неинтересных животных, дриад и деревьев». Как и в стихотворении «Лилит», автор живописует нам рай, диковинным образом оказавшийся на месте ада. Ни он сам, ни его герои не строят иллюзий относительно жутковатой сути этого инопространственного сальто-мортале: «ничего, кроме терзания и ужаса, не принесет ожидаемое блаженство». Причудившийся рай – всего лишь «безвоздушное пространство, присущее снам и в которых вращается поврежденный разум». Недаром рай седьмой строки «Лилит» оборачивается адом в последней строке этого маленького стихотвореного шедевра, в котором упрятана чуть ли не вся вселенная.

Пролог к «Лолите» так же трагичен, как и сама эта «Исповедь Светлокожего Вдовца».

Мне остается сказать лишь несколько слов относительно предполагаемой или реальной возможности знакомства Набокова хотя бы с кое-какими из упомянутых здесь «источников». Я полагаю, что, при всей своей чудовищной эрудированности, автор «Лилит» и «Лолиты» знал их в лучшем случае понаслышке, из вторых-третьих уст. Будь иначе, в стихотворении и в романе прозвучали бы в виде намеков, каламбуров и словесных шарад те или иные формулы или образы Ицхака Лурии, Дион Форчун, Монфокона де Виллара. Но гениальный русско-американский писатель не нуждался в предшественниках и заимствованиях. Он, как всякий гений, черпал непосредственно из глубочайшего источника скрытых жизненных сил человеческой души, оплодотворяющих творчество. Этот источник, как я уже вскользь заметил выше, называется в еврейской мистике миром прообразов (дмут). «В этой концепции, – пишет величайший каббалист современности Гершом Шолем, – обнаруживаются не только элементы платоновской теории идей, но и элементы теории астральной взаимосвязи высших и низших плоскостей и астрологической доктрины, утверждающей, что всякая вещь имеет свою «звезду». Судьба каждого существа заключается в его прообразе, и каждое изменение в его состоянии имеет свой прообраз. Не только ангелы и демоны черпают свое предвидение человеческой судьбы из этих прообразов; пророк также способен увидеть их и таким образом узнать будущее.

Создатель «Лолиты» был одним из таких пророков.

grenzlos.livejournal.com

Владимир Набоков о любви — Журнальный зал

 

Александр КАРПЕНКО
Поэт, прозаик, эссеист, ветеран-афганец. Член Союза писателей России, Союза писателей XXI века. Закончил спецшколу с преподаванием ряда предметов на английском языке, музыкальную школу по классу фортепиано. Сочинять стихи и песни Александр начал будучи школьником. В 1980 году поступил на годичные курсы в Военный институт иностранных языков, изучал язык дари. По окончании курсов получил распределение в Афганистан военным переводчиком (1981). В 1984 году демобилизовался по состоянию здоровья в звании старшего лейтенанта. За службу Александр был награжден орденом Красной Звезды, афганским орденом Звезды 3-й степени, медалями, почетными знаками. В 1984 году поступил в Литературный институт имени А. М. Горького, тогда же начал публиковаться в толстых литературных журналах. Институт окончил в 1989-м, в этом же году вышел первый поэтический сборник «Разговоры со смертью». В 1991 году фирмой «Мелодия» был выпущен диск-гигант стихов Александра Карпенко. Снялся в нескольких художественных и документальных фильмах. Живет в Москве.

ВЛАДИМИР НАБОКОВ О ЛЮБВИ
 
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

В листве березовой, осиновой,
в конце аллеи у мостка,
вдруг падал свет от платья синего,
от василькового венка.
Твой образ, легкий и блистающий,
как на ладони я держу
и бабочкой неулетающей
благоговейно дорожу.
И много лет прошло, и счастливо
я прожил без тебя, а все ж
порой я думаю опасливо:
жива ли ты и где живешь.
Но если встретиться нежданная
судьба заставила бы нас,
меня бы, как уродство странное,
твой образ нынешний потряс.
Обиды нет неизъяснимее:
ты чуждой жизнью обросла.
Ни платья синего, ни имени
ты для меня не сберегла.
И все давным-давно просрочено,
и я молюсь, и ты молись,
чтоб на утоптанной обочине
мы в тусклый вечер не сошлись.

 

Как странен, неуловим, причудлив и психологически точен Набоков в этом волшебно воздушном своем стихотворении! Наверное, так писал бы Пушкин, родись он, как Набоков, не в конце восемнадцатого, а в самом конце девятнадцатого века. Вроде бы в этом стихотворении Набокова присутствует одна-единственная мысль, а как много ответвлений, как много жизненной правды, всеобщей и неотвратимой! Идеалы, если мы говорим о прекрасных женщинах, остаются там, где мы их повстречали. Никакой машины времени! Так и покинутая Родина, как первая любовь, осталась у Набокова «бабочкой неулетающей», которой он «благоговейно дорожит». Ведь и черты Родины, с приходом к власти большевиков, как и черты любимой женщины, неуловимо и неотвратимо изменились, «обросли» чуждой поэту жизнью! Причем, я думаю, под обрастанием чужой жизнью Набоков подразумевает в первую очередь дух, а не тело, когда говорит о женщине. Наверное, во влюбленном человеке в какой-то степени живет хамелеон: он готов подстраиваться под вкусы своей новой пассии, как во внешнем, так и во внутреннем своем облике.
Я думаю, немного найдется в русской литературе настолько тонко чувствующих авторов, как Набоков. Подумайте только: он молится о невстрече; все самое лучшее для его героя уже произошло, сердце противится вторжению разрушительных метаморфоз. Набоков словно бы дописывает знаменитое пушкинское «Я помню чудное мгновенье». Просто «и жизнь, и слезы, и любовь» у Набокова забальзамированы и бережно хранятся в музее воспоминаний. Что собирает поэт-энтомолог? Конечно же, бабочек! А как вы сможете годами хранить живых бабочек? Так долго они не живут. Вот и чувства наши порой не намного долговечнее. Об этом можно прочесть у того же Пушкина — в его комментариях по поводу встречи с героиней «Чудного мгновенья». Просто Пушкин послесловие и послевкусие вынес за скобки стихотворения. Стихотворение идеально, а частные письма все стерпят! Есть некое внутреннее родство между Набоковым и Пушкиным, не случайно Набоков взялся переводить на английский «Евгения Онегина» и осилил-таки эту грандиозную работу. Как и на Пушкина, на Владимира Набокова, уже в достаточно зрелом возрасте, вдруг нападала необъяснимая эротомания, и тогда он писал такие произведения, как роман «Лолита» или стихотворение «Лилит». Обратили внимание на схожесть имен? Словно бы это одна и та же женщина-искушение, спутница Адама. Вот и получается, что, встречая женщину, мы словно бы повторяем опыт самого первого человека.

ЛИЛИТ

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шел,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
«Добро, я, кажется, в раю».

От солнца заслонясь, сверкая
подмышкой рыжею, в дверях
вдруг встала девочка нагая
с речною лилией в кудрях,
стройна, как женщина, и нежно
цвели сосцы — и вспомнил я
весну земного бытия,
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.

И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
Через плечо зеленым глазом
она взглянула — и на мне
одежды вспыхнули и разом
испепелились.
В глубине
был греческий диван мохнатый,
вино на столике, гранаты,
и в вольной росписи стена.
Двумя холодными перстами
По-детски взяв меня за пламя:
«Сюда», — промолвила она.
Без принужденья, без усилья,
лишь с медленностью озорной,
она раздвинула, как крылья,
свои коленки предо мной.
И обольстителен и весел
был запрокинувшийся лик,
и яростным ударом чресел
я в незабытую проник.
Змея в змее, сосуд в сосуде,
к ней пригнанный, я в ней скользил,
уже восторг в растущем зуде
неописуемый сквозил, —
как вдруг она легко рванулась,
отпрянула и, ноги сжав,
вуаль какую-то подняв,
в нее по бедра завернулась,
и, полон сил, на полпути
к блаженству, я ни с чем остался
и ринулся, и зашатался
от ветра странного. «Впусти», —
я крикнул, с ужасом заметя,
что вновь на улице стою
и мерзко блеющие дети
глядят на булаву мою.
«Впусти», — и козлоногий, рыжий
народ все множился. «Впусти же,
иначе я с ума сойду!»
Молчала дверь. И перед всеми
мучительно я пролил семя
и понял вдруг, что я в аду.

 

Я нарочно взял именно эти два стихотворения Владимира Набокова. Они наглядно демонстрируют нам, как в одном и том же человеке могут мирно уживаться воздушно-лирическое преклонение перед женщиной и дерзновенно-похотливое обладание ею. То, что Пушкин разъединил и разбросал между поэзией и частной перепиской, Владимир Набоков сделал всеобщим достоянием. Снобу и эстету Набокову порой хотелось выйти за пределы им же провозглашенного классицизма, и, возможно, эротика в этот достаточно чопорный век и стала тем «хулиганством писателя», которое сообщало ему немалый драйв и множило его славу. Как же дерзновенно свободен Набоков в этом своем хулиганстве! Он словно бы забывает на время, что он — великий писатель. Как и Пушкин в свое время. Хотя, наверное, больше Набоков восхищался Флобером, которому, наоборот, подобные эскапады были чужды.
Судьба Владимира Набокова сложилась кроссвордически причудливо. Его виртуозная двуязычность неоспорима. Американцы до сих пор «оспаривают» его у России, и даже странно, почему этого не делают швейцарцы — ведь последние свои годы писатель прожил в Монтре. И главное: по своим эстетическим и политическим воззрениям, судя по его интервью, писатель и человек Набоков стоял в оппозиции всей цивилизации ХХ века, хотя и предпочитал эту свою враждебность облекать в достаточно благопристойные формы. Может быть, именно поэтому его огромная фигура стоит одиноко и обособленно; он не примыкает ни к каким литературным направлениям, будучи явлением самодостаточным. По качеству языка (как русского, так и английского) Набоков — возможно, один из лучших писателей за всю историю литературы. И только его всемерной отстраненностью от окружающего мира можно объяснить то, что он так и не получил вполне заслуженной им Нобелевской премии. Наверное, после успеха «Лолиты» и голливудских экранизаций его романов «Нобелевка» была ему, в сущности, и не нужна.

 

magazines.gorky.media

Лилит и Ева ~ Поэзия (Лирика любовная)


Ева и Лилит. Internet
____________________________________________________

Догматы чем абсурдней, тем упрямей.
Где истина - не всяк определит.
Но первою женою у Адама
Была теперь безвестная Лилит.

О ней кто если помнит, то не шибко.
Да что там толку помнить о других.
У Бога были разные ошибки,
А нам вполне хватает и своих.

Лилит из старой добиблейской притчи
Молилась о своей святой душе.
Но в безрассудной святости приличья
Есть что-то неприличное уже.

Лилит была безжизненно красива,
В ней словно сохранялись на века
Вино незабродившего розлива
И мертвенность бесплодного цветка.

Лилит, Лилит... Печальная усталость -
Что мир не тот, и мы живем не тем.
Одно воспоминанье и осталось
О никому не нужной красоте.

Господь лепил Лилит из яркой глины.
А глина не земля - мертва она.
Лишь плоть рождает плоть - тому причина.
Причина - да! Но вовсе не вина.

Пусть Ева не в пример была дурнушкой.
Но теплота Адамова ребра
Ей будто пламя осветило душу
Сияньем полуночного костра.

И в плоть вошла душа. И плоть дремала,
Как дремлет сила жизни в зернах ржи.
Но исподволь незримо назревало
Противоречье тела и души.

Как часто нас подводит ожиданье.
Под красотою прячется труха.
Что делать, если Дерево Познанья
Вдруг оказалось Яблоней Греха.

Природы смысл практичен и коварен.
Терпеть не может пустоты она.
Когда сам Бог по-божески бездарен,
То дьявольски талантлив Сатана.

Вес жизни хоть на золото измерьте,
Она прекрасна в измереньях всех.
Нет вещи отвратительнее смерти.
А в жизни все прекрасно, даже грех.

Бог морщился от ханжеского гнева.
Адам струхнул. Но стоя близ него
В ответ на гнев лишь улыбалась Ева,
Неся в себе ребенка своего.

О, Евы, грешный подвиг ваш безмерен,
Вас адовым огнем не извести.
Вы, даже падая, в неистребимой вере
Свою любовь стремитесь вознести.

В вас столько сил, как в половодье вешнем.
Вы в буйном ливне, в шелесте травы.
Ну а Лилит - они всегда безгрешны,
А значит, от рождения мертвы.

г. Усть-Каменогорск

www.chitalnya.ru

Владимир Набоков — любимые стихотворения

Вы здесь

» »

Владимир Набоков

Благодарю тебя, отчизна,
за злую даль благодарю!
Тобою полн, тобой не признан,
я сам с собою говорю.
И в разговоре каждой ночи
сама душа не разберёт,
моё ль безумие бормочет,
твоя ли музыка растёт...

В те дни, дай Бог, от краю и до краю
гражданская повеет благодать:
всё сбудется, о чём за чашкой чаю
мы на чужбине любим погадать.
И вот последний человек на свете,
кто будет помнить наши времена,
в те дни на оглушительном банкете,

Зимы ли серые смыли
очерк единственный? Эхо ли
все, что осталось от голоса? Мы ли
поздно приехали?
Только никто не встречает нас. В доме
рояль — как могила на полюсе. Вот тебе
ласточки. Верь тут, что кроме
пепла есть оттепель.

Вот комната. Ещё полуживая,
но оживёт до завтрашнего дня.
Зеркальный шкап глядит, не узнавая,
как ясное безумье, на меня.
В который раз выкладываю вещи,
знакомлюсь вновь с причудами ключей;
и медленно вся комната трепещет,

Я умер. Яворы и ставни
горячий теребил Эол
вдоль пыльной улицы.
Я шёл,
и фавны шли, и в каждом фавне
я мнил, что Пана узнаю:
"Добро, я, кажется, в раю".

Мой друг, я искренно жалею
того, кто, в тайной слепоте,
пройдя всю длинную аллею,
не мог приметить на листе
сеть изумительную жилок,
и точки жёлтых бугорков,
и след зазубренный от пилок
голуборогих червяков.

Из комнаты в сени свеча переходит
и гаснет. Плывёт отпечаток в глазах,
пока очертаний своих не находит
беззвёздная ночь в тёмно-синих ветвях.

Что хочешь ты? Чтоб стих твой говорил,
повествовал? — вот мерный амфибрахий...
А хочешь петь — в эоловом размахе
анапеста — звон лютен и ветрил.
Люби тройные отсветы лазури
Эгейской — в гулком дактиле; отметь

Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывёт кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.
Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Сутулится на стуле
беспалое пальто.
Потёмки обманули,
почудилось не то.
Сквозняк прошёл недавно,
и душу унесло
в раскрывшееся плавно
стеклянное число.

www.askbooka.ru

Стихотворение «Лилит и Ева», поэт Рыжая Бестия

Лилит занозой в заднице была -

Умна, красива и хитра не в меру,

С Адамом обольстительно мила,

Но все же с перцем, с долей дерзости умелой.

 

Сравниться с ней не мог никто другой -

Любовь и искушенье в чистом виде.

И потерял Адам свой сон, покой... 

Но он хотел ее послушной, тихой видеть.

 

Лилит стерпеть давленья не смогла.

Пусть он - мужчина, лидер по природе!

Она, хоть женщина, но не слаба.

Поссорились любовники. Лилит на взводе

 

И вот... взбрыкнула. О, капризный нрав!

Адам повел себя не как мужчина -

И пусть он в чем-то даже был и прав, 

Но все ж нашел для расставания причину.

 

Потом гонцов за женщиной послал,

А та в обиде: "Не сойти мне с места!

Коль не пришел, тогда всему финал!"

И тут же Еву наш Адам нарек невестой...

 

Прекрасен выбор: девушка скромна,

Невинна и чиста, тиха безмерно.

Но стала жизнь Адама... чуть скучна:

Все чинно так, размеренно и нудно верно.

 

Спокойствие, покорность, простота...

Ну хоть на стену лезь от этой скуки!

Садов не вдохновляет красота,

Чтоб снова познавать в пылу любви науки.

 

Гуляет в одиночестве теперь

Среди деревьев райских наша Ева,

Не зная, что там притаился зверь

И ждет, когда подступит ближе эта дева.

 

Внимание привлек коварный Змей -

Не красотой пленил, певучим словом.

"О, дева! - ласково шептал он ей. - 

Живешь в незнании, ты, словно, за забором!

 

Позволь же дар тебе преподнести - 

Вот яблочко. Не бойся же... отведай!

К познанию проложены пути!

Мир за пределами прекрасен, неизведан!"

 

Умасливал, таясь он средь листвы.

А лесть была искусной, тонкой, сладкой...

И Ева, не в пример Лилит, увы,

На речь изысканную оказалась падкой...

 

***

 

И Ева повелась, тот плод вкусив,

Падением с небес весь ад повеселив.

 

Остался счастлив ли Адам? 

История смолчала.

Кто знает, может и с Лилит он был не прочь начать сначала...

 

 

***

 

Да, взгляд тут чисто женский, я не спорю.

До мненья моего кому есть дело?

С кем быть счастливым в радости и в горе

Тут выбор не велик: Лилит иль Ева.

poembook.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.