Лермонтов стихи о тамани


В Тамани чтут память Лермонтова — Российская газета

После лермонтовской "Тамани" этот край земли у моря прославился. Музей там камерный, небольшой, но со своей изюминкой, отличающей его от многих других музеев, посвященных Лермонтову в России. Изюминка - в нелестных словах самого поэта: "Тамань - самый скверный городишко из всех приморских городов России". Вот уже несколько десятков лет эта характеристика "кормит" город, ибо, по меткому замечанию Владимира Вишневского, по современным окаянным законам пиара это очень цепляющая фраза. В лермонтовскую Тамань едут толпы и толпы туристов. Местные жители гордятся, что живут в Тамани. Искренне веря, что Лермонтов их, потомков тех таманцев, которые обошлись с ним самым отвратительны образом ("я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить"), простил - так они сегодня чтят его память, любят его творчество и лелеют все, что связано с его именем.

Из подлинных вещей там осталось только море. Домик, в котором останавливался Лермонтов, стоял на краю обрыва. Во время войны он был частично разрушен, через почти двадцать послевоенных лет решили, что по сохранившимся еще свидетельствам и воспоминаниям нужно воссоздавать казачий двор, в котором находился Лермонтов. В 64-м году подворье строили "всем миром". Архитекторы, научные работники, комсомольцы, энтузиасты - всем хотелось создать уголок Лермонтова в Тамани.

Давно уже умерла старуха, помнившая: да, да, здесь жил такой слепой старик, которого Лермонтов описал мальчиком в "Тамани". Исчезли, растворились во времени подлинные хаты, которые видел Лермонтов. С трудом уже припоминаются причины пребывания Лермонтова на Кубани и цели его экспедиции. Но лермонтовская атмосфера тех мест благодаря усилиям музейных работников, кажется, годам неподвластна. "Его произведения - это такая внутренняя боль по поводу христианской морали, золотого христианского правила "возлюби ближнего", - утверждал потомок и полный тезка, президент ассоциации "Лермонтовское наследие" Михаил Юрьевич Лермонтов.

А классик уже наших дней Андрей Битов поделился с "РГ" собственными очень личными размышлениями о значении творчества Лермонтова сегодня:

- Сколько бы мы ни находили новых вещей в тайной жизни Лермонтова, слава Богу, мне кажется, его тайна и покров мистики останутся неразгаданными. Недаром его хотели назвать даже основоположником русского космизма. То, что откликнулось позже в разных философах, - это тоже Лермонтов. По некоторым представлениям, он был падшим ангелом. То есть он пал с небес - как космическое тело. Пушкин, как ни драматична была его жизнь, обжил свое пространство широко. Меня недавно поразило, что "Белеет парус одинокий" и "Медный всадник" какое-то время существовали в одном пространстве и не были друг другу известны. Я говорю не только о желании их познакомить. Просто это разное отношение к прошедшему, разное отношение к буре. Пушкин написал катастрофу, а Лермонтов нашел какой-то космический выход. Недаром же Хлебникову, каким бы безумным он ни был (а он был не безумнее Лермонтова), пришло в голову задолго до ужасов ХХ века назначить две мировые войны после жизни Лермонтова. В 14-м году и в 41-м. Случилось, совпало. И потом возникла трактовка, что это возмездие за то, что русскому национальному гению не дали воплотиться в той мере, в которой было отпущено свыше...

Представьте себе, иду я однажды по Москве в темном состоянии, в темном городе, с темным поэтом, талантливым, очень любившим Лермонтова. Прохожу мимо одной московской высотки и читаю, что здесь родился Лермонтов. Просто дикий хохот меня обуял: ну как он мог родиться в высотке? Казалось бы, глупость, надо было бы написать хотя бы "в этом месте". А рядом стоит памятник Лермонтову. Я вообще не люблю монументализм и всегда боролся с этим политбюро, которое сделала советская власть из русской литературы. Но поэт, идущий рядом со мной, вдруг говорит с восторгом: "Как стоит!.."

Действительно, как стоит Лермонтов... Это поразительно гордая и чистая фигура. Он стоит в этом времени. Может быть, празднование 190-летия - самая лучшая репетиция, потому что через десять лет, дай Бог нам всем здоровья дожить, будет такая же катастрофа, как с Пушкиным. В Тамани нам преподали замечательный урок, как можно обласкать эту, прямо скажем, не самую легкую жизнь. За четыре года парень, именно парень, смог пролететь от "Смерти поэта" до собственной смерти и написать весь свой блок. Мы не можем из-за затверженности прочесть его. Надо очищать, и вот, я думаю, десять лет нам понадобится для того, чтобы счищать паутину, а не назначать его очередным Пушкиным.

Он сделал не то, что сделал Пушкин. Разные люди отреагировали на смерть Пушкина по-разному. Кольцов, например, замечательный, я считаю, крестьянский поэт, сказал лучше всех: "Умер Пушкин. У нас его более нету". Так просто. Гоголь, при всей своей украинской хитроватости, тоже достаточно искренне сказал: "А для кого же я теперь буду писать?" А Лермонтов просто включился, вошел и принял целиком этот вес на себя. За четыре года он понял, что такое принять национальный груз, и он, кстати, его донес. Он осмелился сделать такой рывок, который потом пыталась повторить вся русская литература. Говорили, что она была подчинена прерванному пути Лермонтова, и так оно и произошло...

"Тамань" - образец русской прозы. Здесь, сейчас, в этих местах есть зернышко действительно искренней любви к этому молодому человеку, которую при жизни не очень-то он имел... На этой земле уже тысячу лет русские с черкесами распределяют Тмутаракань взад-вперед. Коловорот народов, который здесь происходил, лучше всего описан самим же Лермонтовым, и, кстати, всеми северокавказскими историками используется как первоисточник. Читайте его известное специалистам, но практически незнакомое всем остальным произведение "Кавказец". Сейчас, когда у нас людей называют лицами кавказской национальности и идет на каждом углу шмон по паспортам, в общем, не буду я здесь размазывать политику, я о себе не собирался говорить... Но я сюда приехал потому, что я оказался черкесом в пятом поколении".

rg.ru

М.Ю. Лермонтов в Тамани

6 ОКТЯБРЯ 1984 ГОДА В ТАМАНИ СОСТОЯЛОСЬ ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА М.Ю.ЛЕРМОНТОВУ.

ТАМАНЬ

МНОГИЕ ПИСАТЕЛИ РОССИИ ПОБЫВАЛИ НА ТАМАНИ. М.Ю.ЛЕРМОНТОВ ОСТАНАВЛИВАЛСЯ ЗДЕСЬ ПРОЕЗДОМ В 1837 ГОДУ, ОН ОПИСАЛ ЭТИ МЕСТА В ПОВЕСТИ «ТАМАНЬ» 6 ОКТЯБРЯ 1984 ГОДА В ТАМАНИ СОСТОЯЛОСЬ ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ ПАМЯТНИКА М.Ю.ЛЕРМОНТОВУ.

Дом-музей М.Ю. Лермонтова. Литературная экспозиция.

В специально построенном здании музея размещена литературная экспозиция, посвященная пребыванию М.Ю. Лермонтова на Кавказе. Центральное место занимает пейзаж с карандашного рисунка Лермонтова «Тамань». Материалы отдельных разделов рассказывают о Кавказской кордонной линии, которую в 1837 году поэт изъездил всю вдоль «от Кизляра до Тамани»; а в 1840 году принимал участие в военных действиях на ее левом фланге, в бою при Валерике и походе в Темир-Хан-Шуру; о встречах с декабристами в укреплении Прочный окоп и Фанагорийской крепости, об истории станицы Тамань. Один из разделов посвящен истории создания и первым публикациям повести «Тамань» и романа «Герой нашего времени».

...Берег обрывом спускался к морю. ...Полный месяц светил на камышовую крышу моего нового жилища.

«Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голоду, да еще вдобавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью.., после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря...».

М.Ю. Лермонтов «Тамань»

Портрет М. . Лермонтова в форме Тенгинского полка Художник К.А. Горбунов. Акварель. 1841
Дом-музей М.Ю. Лермонтова. Стол и комната Печорина.

«...Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук, возле печи составляли всю мебель. На стене ни одного образа – дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи...».

М.Ю. Лермонтов «Тамань»

...Стояла избочась лачужка.

«...Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, в ней варился обед довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глуха, не слышит...».

М.Ю. Лермонтов «Тамань»

Журнал «Отечественные записки». Т. 8 за 1840 год Произведения М.Ю. Лермонтова, изданные в разные годы.

Впервые «Тамань» была напечатана в феврале 1840 года на страницах «Отечественных запи­сок». Это была 15-я публикация сочинений Лермонтова в этом журнале.

Вторая публикация повести состоялась вскоре, в конце апреля 1840 года. Тиражом 1000 экземпляров был издан роман «Герой нашего времени», куда вошла и «Тамань».

А.С. Пушкин. Автопортрет. 1818.
Дом-музей М.Ю. Лермонтова. Литературная экспозиция.
М.Ю. Лермонтов. Автопортрет. Акварель. 1837.

1837 год, 27 января. У Черной речки смертельно ранен Пушкин. 28 января Лермонтов пишет первые 56 строк «Смерти поэта», а 7 февраля – еще 16 заключительных аккордов. Далее следует открытие «Дела о непозволительных стихах», обыск на квартирах Лермонтова, арест, следствие и резолюция Николая I: «Корнета Лермонтова за сочинение... стихов перевести тем же чином в Нижегородский драгунский полк», т. е. на Кавказ.

19 марта Лермонтов покидает Петербург. Дорога на лошадях, «с подорожной в кармане», через Москву, Тулу, Воронеж... В Ставрополь прибывает сильно простуженным и лечится в госпитале. Продолжает лечение минеральными водами в Пятигорске. И лишь в конце сентября выезжает в «действующий отряд» на правый фланг Кавказской кордонной линии, в Геленджик. Путь туда лежит через Тамань.

А семнадцатью годами раньше здесь останавливался Пушкин во время ссылки на юг.

К концу XIX века, когда современников Лермонтова оставалось все меньше, а интерес к его биографии возрастал, в журнале «Русский вестник» за 1888 год были опубликованы мемуары Михаила Ивановича Цейдлера. Он знал поэта со Школы юнкеров, служил с ним в Гродненском полку.

Часть мемуаров посвящена Тамани. В них описаны реальные лица, прототипы лермонтовских героев: ундина, слепой мальчик, Янко. С ними М.И. Цейдлер познакомился в 1838 году, когда останавливался в Тамани, на том же подворье, где и Лермонтов.

В 1879 году Тамань посетил краевед из Екатеринодара Е.Д. Филицын. Ему удалось найти подворье Ф.Мисника. Описываемая в повести хата была еще цела. Филицын зарисовал и обмерил ее – «7 шагов ширины и 16 длины, крытая камышом». Эти данные он передал биографу Лермонтова П.А. Висковатому в 1881 году.

Дом-музей М. Ю. Лермонтова.
Калитка.
Хата.

Музей М.Ю. Лермонтова в Тамани открылся 24 октября 1976 года, но предыстория его относится к. концу прошлого века. Это было время, когда в России отмечали памятную дату – 50 лет со дня гибели поэта. Накануне столетия со дня рождения Лермонтова в Тамань приезжает краевед В.В. Соколов. Ему показали дом, который назывался «домиком Лермонтова», но выяснилось, что построен он позднее 1837 года, хотя и очень похож на тот, что описан в повести «Тамань». Этот дом принадлежал Савельевым. На границе между их двором и соседним двором Левицкого сохранился фундамент старого разрушенного дома. Соколов пришел к выводу, что на этом фундаменте и стояла хата Ф.Мисника, в которой останавливался Лермонтов. Лачужки старухи тоже не было. Она обрушилась в море вместе с берегом.

...С беспрерывным ропотом плескались волны Дом-музей М.Ю. Лермонтова. Подворье Ф. Мисника.

Краевед В.В. Соколов в Тамани встретился с внуком Федора Мисника Герасимом Мисником, который хоть и был уже в летах, хорошо помнил деда, бабку и тетку, ту самую ундину. О них он рассказывал краеведу: «Деда, да долгое время и отца его называли, по уличному, «царинником». Дед занимался рыбной ловлей, для чего имел у себя несколько баркасов. Этими баркасами за плату широко пользовались контрабандисты, притон которых был тут же под кручей, на берегу моря. Одна из дочерей Ф.Мисника жила в более новой хате с приживалкой, старухой Червоной. В этот дом и попал Лермонтов».

Герасим Мисник рассказал краеведу, что его мать в ссорах с отцом вспоминала грехи родствен­ников отца, особенно сестры, которая «воровала и даже чуть не утопила заехавшего к ним офицера». Куда девался слепой и кто он был, Г.Мисник не знает. Ундина вышла замуж за солдата».

Эта фамильная хроника Мисников, записанная Соколовым, дополняет воспоминания М.И. Цейдлера о реально существовавших прототипах героев повести Лермонтова и подтверждает происшедшие с Лермонтовым таманские злоключения.

Тамань. Фонтан «Турецкие колодцы».
Дом-музей М.Ю. Лермонтова. Подворье Ф. Мисника.

Того высокого мыса, на котором находилось настоящее подворье Ф.Мисника, не существует. Для создания музея выбрали новое место, восточнее прежнего.

Страницы повести «Тамань», рисунок М.Лермонтова, воспоминания М.Цейдлера, работа Е.Филицына, этнографический материал Краснодарского Краеведческого музея помогли достоверно воссоздать облик прошлого.

Благодарные таманцы, наши современники, создали в станице музей поэта. Почитатели М.Ю. Лермонтова приезжают сюда из разных уголков земли нашей.

«Тамань – жемчужина русской прозы». Белинский

«Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова… Я бы… взял его рассказ и разбирал бы, как разбирают в школах… Так бы и учился писать». Л.Толстой

urok.1sept.ru

М.Ю.Лермонтов. Герой нашего времени. Тамань

ЖУРНАЛ[1] ПЕЧОРИНА

Предисловие

Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить имя над чужим произведением. Дай Бог, чтоб читатели меня не наказали за такой невинный подлог!

Теперь я должен несколько объяснить причины, побудившие меня предать публике сердечные тайны человека, которого я никогда не знал. Добро бы я был еще его другом: коварная нескромность истинного друга понятна каждому; но я видел его только раз в моей жизни на большой дороге, следовательно, не могу питать к нему той неизъяснимой ненависти, которая, таясь под личиною дружбы, ожидает только смерти или несчастия любимого предмета, чтоб разразиться над его головою градом упреков, советов, насмешек и сожалений.

Перечитывая эти записки, я убедился в искренности того, кто так беспощадно выставлял наружу собственные слабости и пороки. История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа, особенно когда она – следствие наблюдений ума зрелого над самим собою и когда она писана без тщеславного желания возбудить участие или удивление. Исповедь Руссо[2] имеет уже недостаток, что он читал ее своим друзьям.

Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего общего с здешним миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.

Я поместил в этой книге только то, что относилось к пребывания Печорина на Кавказе; в моих руках осталась еще толстая тетрадь, где он рассказывает всю жизнь свою. Когда-нибудь и она явится на суд света; но теперь я не смею взять на себя эту ответственность по многим важным причинам.

Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги. "Да это злая ирония!" – скажут они. – Не знаю.

I

ТАМАНЬ[3]

Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: "Кто идет?" Вышел урядник и десятник[4]. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем – занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. "Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к чёрту, только к месту!" – закричал я. "Есть еще одна фатера, – отвечал десятник, почесывая затылок, – только вашему благородию не понравится; там нечисто!" Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате на самом берегу моря.

Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. "Суда в пристани есть, – подумал я, – завтра отправлюсь в Геленджик"[5].

При мне исправлял должность денщика линейский казак[6]. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина – молчат; стучу – молчат... что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.

"Где хозяин?" – "Нема". – "Как? совсем нету?" – "Совсим". – "А хозяйка?" – "Побигла в слободку". – "Кто же мне отопрет дверь?" – сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза[7]. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.

Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.

Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям...

"Ты хозяйский сын?" – спросил я его наконец. – "Ни". – "Кто же ты?" – "Сирота, убогой". – "А у хозяйки есть дети?" – "Ни; была дочь, да утикла за море с татарином". – "С каким татарином?" – "А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи".

Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю её мебель. На стене ни одного образа – дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку[8] и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.

Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет[9], опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел, и повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют и слепые прозрят"[10], – подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.

Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор.

– Что, слепой? – сказал женский голос, – буря сильна. Янко не будет.

– Янко не боится бури, – отвечал тот.

– Туман густеет, – возразил опять женский голос с выражением печали.

– В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, – был ответ.

– А если он утонет?

– Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

Последовало молчание; меня, однако поразило одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.

– Видишь, я прав, – сказал опять слепой, ударив в ладоши, – Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; это не вода плещет, меня не обманешь, – это его длинные весла.

Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.

– Ты бредишь, слепой, – сказала она, – я ничего не вижу.

Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула. Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерял их из вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

Но, увы; комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все – или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начинали нагружаться. "Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, сказал комендант, – и тогда – мы увидим". Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.

– Плохо, ваше благородие! – сказал он мне.

– Да, брат, Бог знает когда мы отсюда уедем! – Тут он еще больше встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:

– Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника, он мне знаком – был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: "Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!.." Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой... уж видно, здесь к этому привыкли.

– Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка?

– Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

– Какая дочь? У нее нет дочери.

– А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в своей хате.

Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. "Ну-ка, слепой чертенок, – сказал я, взяв его за ухо, – говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?" Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: "Куды я ходив?.. никуды не ходив... с узлом? яким узлом?" Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: "Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?" Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся... Так прошло около часа, может быть и более... Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, – но откуда?.. Прислушиваюсь – напев старинный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь – никого нет кругом; прислушиваюсь снова – звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.

Я запомнил эту песню от слова до слова:

Как по вольной волюшке –
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащенная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется –
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
"Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные.
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка".

Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не было. Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина:[11] поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы... порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции.[12] Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос – все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону[13], это причудливое создание его немецкого воображения, – и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни.

Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.

"Скажи-ка мне, красавица, – спросил я, – что ты делала сегодня на кровле?" – "А смотрела, откуда ветер дует". – "Зачем тебе?" – "Откуда ветер, оттуда и счастье". – "Что же? разве ты песнею зазывала счастье?" – "Где поется, там и счастливится". – "А как неравно напоешь себе горе?" – "Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". – "Кто же тебя выучил эту песню?" – "Никто не выучил; вздумается – запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет". – "А как тебя зовут, моя певунья?" – "Кто крестил, тот знает". – "А кто крестил?" – "Почему я знаю?" – "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). "Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее – нимало! Она захохотала во все горло. "Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". – "А если б я, например, вздумал донести коменданту?" – и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.

Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, – то была она, моя ундина! Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег", – и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. "Экой бес-девка!" – закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. "Если я выстрелю из пистолета, – сказал я ему, – то беги на берег". Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

"Идите за мной!" – сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. "Взойдем в лодку", – сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. "Что это значит?" – сказал я сердито. "Это значит, – отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, – это значит, что я тебя люблю..." И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс – пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь – мы от берега около пятидесяти сажен[14], а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя – она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости... "Чего ты хочешь?" – закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.

"Ты видел, – отвечала она, – ты донесешь!" – и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.

Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и больше я ничего не видал...

На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как, после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. "Янко, – сказала она, – все пропало!" Потом разговор их продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. "А где же слепой?" – сказал наконец Янко, возвыся голос. "Я его послала", – был ответ. Через несколько минут явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку.

– Послушай, слепой! – сказал Янко, – ты береги то место... знаешь? там богатые товары... скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит! – После некоторого молчания Янко продолжал: – Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе скажи, что, дескать. пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит.

– А я? – сказал слепой жалобным голосом.

– На что мне тебя? – был ответ.

Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: "На, купи себе пряников". – "Только?" – сказал слепой. – "Ну, вот тебе еще", – и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик точно плакал, долго, долго... Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал - подарок приятеля – все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым – не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..

Конец первой части.

www.hallenna.narod.ru

Герой нашего времени (глава «Тамань»)

 

Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще в добавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: «Кто идет?» Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. «Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!» — закричал я. «Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок, — только вашему благородию не понравится; там нечисто!» Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате на самом берегу моря.

Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. «Суда в пристани есть, — подумал я, — завтра отправлюсь в Геленджик».

При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.

«Где хозяин?» — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто же мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мною неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.

Признаюсь, я имею сильное предубеждение против всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.

Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с небольшим сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…

«Ты хозяйский сын?» — спросил я его наконец. — «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогой». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».

Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю его мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.

Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел, и повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. «В тот день немые возопиют и слепые прозрят», — подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.

Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор.

— Что, слепой? — сказал женский голос, — буря сильна. Янко не будет.

— Янко не боится бури, отвечал тот.

— Туман густеет, — возразил опять женский голос с выражением печали.

— В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, — был ответ.

— А если он утонет?

— Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

Последовало молчание; меня, однако поразило одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.

— Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши, — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей; это не вода плещет, меня не обманешь, — это его длинные весла.

Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.

— Ты бредишь, слепой, — сказала она, — я ничего не вижу.

Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как утка, ныряла и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги; но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула. Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерял их из вида. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидел меня совсем одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

Но, увы; комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начинали нагружаться. «Может быть, дня через три, четыре придет почтовое судно, сказал комендант, — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.

— Плохо, ваше благородие! — сказал он мне.

— Да, брат, Бог знает когда мы отсюда уедем! — Тут он еще больше встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:

— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника, он мне знаком — был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой… уж видно, здесь к этому привыкли.

— Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка?

— Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

— Какая дочь? У нее нет дочери.

— А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в своей хате.

Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. «Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся… Так прошло около часа, может быть и более… Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев старинный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом; прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.

Я запомнил эту песню от слова до слова:

Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят все кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка,
Лодка неснащенная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылышки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низехонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные.
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».

Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не было. Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, пощелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина: поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пенье и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах и особенно правильный нос — все это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону, это причудливое создание его немецкого воображения, — и точно, между ими было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни.

Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.

— «Скажи-ка мне, красавица, — спросил я, — что ты делала сегодня на кровле?» — «А смотрела, откуда ветер дует». — «Зачем тебе?» — «Откуда ветер, оттуда и счастье». — «Что же? разве ты песнею зазывала счастье?» — «Где поется, там и счастливится». — «А как неравно напоешь себе горе?» — «Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко». — «Кто же тебя выучил эту песню?» — «Никто не выучил; вздумается — запою; кому услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет». — «А как тебя зовут, моя певунья?» — «Кто крестил, тот знает». — «А кто крестил?» — «Почему я знаю?» — «Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал». (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег». И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее — нимало! Она захохотала во все горло. «Много видели, да мало знаете, так держите под замочком». — «А если б я, например, вздумал донести коменданту?» — и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.

Только что смеркалось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я заканчивал второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина! Она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то высоко поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чая, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: «Нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», — и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. «Экой бес-девка!» — закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. «Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему, — то беги на берег». Он выпучил глаза и машинально отвечал: «Слушаю, ваше благородие». Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

«Идите за мной!» — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. «Взойдем в лодку», — сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. «Что это значит?» — сказал я сердито. «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками, — это значит, что я тебя люблю…» И щека ее прижалась к моей, и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс — пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.

«Ты видел, — отвечала она, — ты донесешь!» — и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее волосы касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно сбросил ее в волны.

Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и больше я ничего не видал…

На дне лодки я нашел половину старого весла и кое-как, после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все, что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. «Янко, — сказала она, — все пропало!» Потом разговор их продолжался так тихо, что я ничего не мог расслышать. «А где же слепой?» — сказал наконец Янко, возвыся голос. «Я его послала», — был ответ. Через несколько минут явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку.

— Послушай, слепой! — сказал Янко, — ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит! — После некоторого молчания Янко продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться; а старухе скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит.

— А я? — сказал слепой жалобным голосом.

— На что мне тебя? — был ответ.

Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников». — «Только?» — сказал слепой. — «Ну, вот тебе еще», — и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик точно плакал, долго, долго… Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал — подарок приятеля — все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..

Сюжет для главы  «Тамань» из романа  «Герой нашего времени» был задуман, по всей вероятности, во время пребывания Лермонтова в Тамани. Это станица на берегу Азовского моря.  Лермонтов был в Тамани проездом.  Не удивительно, что  городок не впечатлил поэта, Дело было осенью, ближе к зиме, погода стояла промозглая, сырая. О скитаниях Лермонтова по северному и Ю Кавказу стало известно  из его письма Раевскому.

В Тамани открыт дом-музей, предположительно в том доме, где останавливался поэт.  Почти все, описанное в повести о Печорине, не было вымыслом.  Лермонтов описал события, произошедшие  в Тамани с ним самим.  Только в книге говорится, что  Печорин пробыл в Тамани только вечер и ночь. По сообщению биографов поэта,  он находился там несколько дней.

Биограф Лермонтова Висковатов писал:

Повесть Тамань увидела свет после «Фаталиста» в феврале  1840 года в т. VIII, № 2.

Примечательно, что люди, описанные в повести «Тамань», в самом деле существовали. В 1888 году В «Русском вестнике» были опубликованы мемуары  современника Лермонтова Михаила Ивановича Цейдлера, который в свое время учился с Лермонтовым  в Школе юнкеров, и проходил службу в Гродненском полку.

Цейдлеру довелось  проехать Тамань годом позднее Лермонтова. В том же доме, где останавливался поэт, Михаил Иванович познакомился с Ундиной и  слепым мальчиком  Янко.

 

 

lermontovm.ru

Герой нашего времени. "Журнал Печорина. Тамань"

  • М.Ю.Лермонтов - Герой нашего времени
  • "Журнал Печорина. Тамань"
  • Исполнитель: Вадим Цимбалов
  • Тип: mp3, текст
  • Продолжительность: 00:27:36
  • Скачать и слушать online

Your browser does not support HTML5 audio + video.

Читать: М.Ю.Лермонтов - Герой нашего времени. "Журнал Печорина. Тамань": 

 I

 

ТАМАНЬ

 

     Тамань - самый скверный городишко из всех приморских городов России.  Я

там чуть-чуть не умер с голода, да еще в  добавок  меня  хотели  утопить.  Я

приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую  тройку

у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой,  черноморский

казак, услышав звон колокольчика, закричал  спросонья  диким  голосом:  "Кто

идет?" Вышел урядник и  десятник.  Я  им  объяснил,  что  я  офицер,  еду  в

действующий  отряд  по  казенной  надобности,  и  стал  требовать   казенную

квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем - занята.

Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. "Веди  меня

куда-нибудь, разбойник! хоть к черту, только к месту!" - закричал  я.  "Есть

еще одна фатера, - отвечал десятник,  почесывая  затылок,  -  только  вашему

благородию не понравится; там нечисто!" Не поняв точного значения последнего

слова, я велел ему идти вперед и после  долгого  странствования  по  грязным

переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к

небольшой хате на самом берегу моря.

     Полный месяц светил на камышовую  крышу  и  белые  стены  моего  нового

жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника,  стояла  избочась  другая

лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом  спускался  к  морю  почти  у

самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие  волны.

Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог  различить

при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти,  подобно

паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. "Суда в пристани

есть, - подумал я, - завтра отправлюсь в Геленджик".

     При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить

чемодан и отпустить извозчика, я  стал  звать  хозяина  -  молчат;  стучу  -

молчат... что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.

     "Где хозяин?" -  "Нема".  -  "Как?  совсем  нету?"  -  "Совсим".  -  "А

хозяйка?" - "Побигла в слободку". - "Кто же мне отопрет дверь?" - сказал  я,

ударив в нее ногою. Дверь сама  отворилась;  из  хаты  повеяло  сыростью.  Я

засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она  озарила  два  белые

глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы.  Он  стоял  передо  мною

неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.

     Признаюсь, я имею сильное предубеждение  против  всех  слепых,  кривых,

глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я  замечал,  что  всегда

есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как

будто с потерею члена душа теряет какое-нибудь чувство.

     Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на

лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него  с  небольшим  сожалением,

как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его,  и,  не  знаю

отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление.  В  голове  моей

родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется;  напрасно

я старался уверить себя, что бельмы  подделать  невозможно,  да  и  с  какой

целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям...

     "Ты хозяйский сын?" - спросил я его наконец. - "Ни". - "Кто же  ты?"  -

"Сирота, убогой". - "А у хозяйки есть дети?" - "Ни; была дочь, да утикла  за

море с татарином". - "С каким татарином?"  -  "А  бис  его  знает!  крымский

татарин, лодочник из Керчи".

     Я взошел в хату: две лавки  и  стол,  да  огромный  сундук  возле  печи

составляли всю его мебель. На стене  ни  одного  образа  -  дурной  знак!  В

разбитое стекло врывался морской  ветер.  Я  вытащил  из  чемодана  восковой

огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи,  поставил  в  угол  шашку  и

ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке,  казак  свою  на

другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной  во

мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.

     Так прошло около часа.  Месяц  светил  в  окно,  и  луч  его  играл  по

земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей  пол,  промелькнула

тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то  вторично  пробежал  мимо  его  и

скрылся Бог знает куда. Я не мог полагать,  чтоб  это  существо  сбежало  по

отвесу берега; однако иначе ему  некуда  было  деваться.  Я  встал,  накинул

бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо  вышел  из  хаты;  навстречу  мне  слепой

мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но  осторожной  поступью  прошел

мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел,  и  повернув  к  пристани,  стал

спускаться по узкой и крутой тропинке. "В тот день немые возопиют  и  слепые

прозрят", - подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять  его

из вида.

     Между тем луна начала одеваться тучами и на море поднялся  туман;  едва

сквозь него светился фонарь на корме ближнего  корабля;  у  берега  сверкала

пена валунов, ежеминутно грозящих  его  потопить.  Я,  с  трудом  спускаясь,

пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой  приостановился,  потом  повернул

низом направо; он шел так близко от воды, что  казалось,  сейчас  волна  его

схватит и унесет, но видно,  это  была  не  первая  его  прогулка,  судя  по

уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец

он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел  на  землю  и  положил

возле себя узел. Я наблюдал за его  движениями,  спрятавшись  за  выдавшеюся

скалою берега. Спустя несколько минут с противоположной  стороны  показалась

белая фигура; она подошла к слепому и села возле  него.  Ветер  по  временам

приносил мне их разговор.

     - Что, слепой? - сказал женский голос, - буря сильна. Янко не будет.

     - Янко не боится бури, отвечал тот.

     - Туман густеет, - возразил опять женский голос с выражением печали.

     - В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов, - был ответ.

     - А если он утонет?

     - Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты.

     Последовало молчание; меня, однако поразило  одно:  слепой  говорил  со

мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.

     - Видишь, я прав, - сказал опять слепой, ударив в  ладоши,  -  Янко  не

боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых  сторожей;  это  не  вода

плещет, меня не обманешь, - это его длинные весла.

     Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.

     - Ты бредишь, слепой, - сказала она, - я ничего не вижу.

     Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие

лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять; и вот показалась между горами

волн черная точка; она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно поднимаясь

на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен

был пловец, решившийся в такую ночь пуститься  через  пролив  на  расстояние

двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому  побудившая!  Думая

так, я с невольном биением сердца глядел на бедную лодку; но она, как  утка,

ныряла и потом, быстро взмахнув  веслами,  будто  крыльями,  выскакивала  из

пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег

и разлетится  вдребезги;  но  она  ловко  повернулась  боком  и  вскочила  в

маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в  татарской

бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то  из

лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула.

Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились  вдоль  по  берегу,  и  скоро  я

потерял их из вида. Надо  было  вернуться  домой;  но,  признаюсь,  все  эти

странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

     Казак мой был очень удивлен, когда,  проснувшись,  увидел  меня  совсем

одетого; я ему, однако ж, не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени

из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на  дальний  берег

Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине  коего

белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию,  чтоб  узнать  от

коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

     Но, увы; комендант  ничего  не  мог  сказать  мне  решительного.  Суда,

стоящие в пристани, были все - или сторожевые, или купеческие,  которые  еще

даже не начинали нагружаться. "Может быть,  дня  через  три,  четыре  придет

почтовое судно, сказал комендант, - и тогда - мы увидим". Я  вернулся  домой

угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.

     - Плохо, ваше благородие! - сказал он мне.

     - Да, брат, Бог знает когда мы  отсюда  уедем!  -  Тут  он  еще  больше

встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:

     - Здесь нечисто! Я встретил  сегодня  черноморского  урядника,  он  мне

знаком - был прошлого года в отряде, как я ему сказал, где мы  остановились,

а он мне: "Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!.." Да и в  самом  деле,  что

это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом,  и  за  водой...  уж

видно, здесь к этому привыкли.

     - Да что ж? по крайней мере показалась ли хозяйка?

     - Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

     - Какая дочь? У нее нет дочери.

     - А Бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь  в

своей хате.

     Я взошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в  ней  варился  обед,

довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои  вопросы  отвечала,  что

она глухая, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который

сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. "Ну-ка, слепой чертенок,  -

сказал я, взяв его за ухо, - говори, куда ты ночью  таскался  с  узлом,  а?"

Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал:  "Куды  я  ходив?..  никуды  не

ходив... с узлом? яким узлом?" Старуха на этот раз услышала и стала ворчать:

"Вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам  сделал?"  Мне

это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.

     Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая вдаль; передо

мной тянулось ночною бурею  взволнованное  море,  и  однообразный  шум  его,

подобный ропоту засыпающегося города, напомнил мне старые годы, перенес  мои

мысли на  север,  в  нашу  холодную  столицу.  Волнуемый  воспоминаниями,  я

забылся... Так прошло около часа, может быть и более... Вдруг что-то похожее

на песню поразило мой  слух.  Точно,  это  была  песня,  и  женский,  свежий

голосок, - но откуда?.. Прислушиваюсь -  напев  старинный,  то  протяжный  и

печальный,  то  быстрый  и  живой.  Оглядываюсь   -   никого   нет   кругом;

прислушиваюсь снова - звуки как будто падают с  неба.  Я  поднял  глаза:  на

крыше хаты моей стояла девушка в полосатом  платье  с  распущенными  косами,

настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от  лучей  солнца,  она  пристально

всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама  с  собой,  то  запевала

снова песню.

     Я запомнил эту песню от слова до слова:

 

     Как по вольной волюшке -

     По зелену морю,

     Ходят все кораблики

     Белопарусники.

     Промеж тех корабликов

     Моя лодочка,

     Лодка неснащенная,

     Двухвесельная.

     Буря ль разыграется -

     Старые кораблики

     Приподымут крылышки,

     По морю размечутся.

     Стану морю кланяться

     Я низехонько:

     "Уж не тронь ты, злое море,

     Мою лодочку:

     Везет моя лодочка

     Вещи драгоценные.

     Правит ею в темну ночь

     Буйная головушка".

 

     Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот  же  голос;  я  на

минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там уж не  было.

Вдруг  она  пробежала  мимо  меня,  напевая  что-то  другое,  и,  пощелкивая

пальцами, вбежала  к  старухе,  и  тут  начался  между  ними  спор.  Старуха

сердилась, она громко хохотала. И  вот  вижу,  бежит  опять  вприпрыжку  моя

ундина: поравнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в

глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно  обернулась  и

тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый  день  она  вертелась  около

моей квартиры; пенье и прыганье  не  прекращались  ни  на  минуту.  Странное

существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с

бойкою проницательностью останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были

одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы  ждали

вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

     Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была  далеко  не

красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В  ней  было

много породы... порода в женщинах,  как  и  в  лошадях,  великое  дело;  это

открытие принадлежит Юной Франции. Она, то есть порода, а не  Юная  Франция,

большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно  нос  много

значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье  казалось

не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана,  особенное,  ей

только  свойственное  наклонение  головы,  длинные  русые  волосы,  какой-то

золотистый отлив ее слегка  загорелой  кожи  на  шее  и  плечах  и  особенно

правильный нос - все это было для меня обворожительно. Хотя в  ее  косвенных

взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то

неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный  нос  свел  меня  с

ума; я вообразил, что нашел Гетеву Миньону,  это  причудливое  создание  его

немецкого воображения, - и точно, между  ими  было  много  сходства:  те  же

быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности,  те  же

загадочные речи, те же прыжки, странные песни.

     Под вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор.

     - "Скажи-ка мне, красавица, - спросил я, - что  ты  делала  сегодня  на

кровле?" - "А смотрела, откуда ветер дует". - "Зачем тебе?" - "Откуда ветер,

оттуда и счастье". - "Что же? разве ты  песнею  зазывала  счастье?"  -  "Где

поется, там и счастливится". - "А как неравно напоешь себе горе?" - "Ну  что

ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять недалеко". -

"Кто же тебя выучил эту песню?" - "Никто не выучил; вздумается - запою; кому

услыхать, то услышит; а кому не должно слышать, тот не  поймет".  -  "А  как

тебя зовут, моя певунья?" - "Кто крестил, тот знает". - "А кто  крестил?"  -

"Почему я знаю?" - "Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал". (Она  не

изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не  об  ней  дело).  "Я

узнал, что ты вчера ночью ходила на берег". И тут я очень  важно  пересказал

ей все, что видел, думая смутить ее - нимало! Она захохотала во  все  горло.

"Много видели, да мало знаете, так держите под замочком". -  "А  если  б  я,

например, вздумал донести коменданту?" - и тут  я  сделал  очень  серьезную,

даже строгую мину. Она  вдруг  прыгнула,  запела  и  скрылась,  как  птичка,

выпугнутая из кустарника. Последние мои слова были вовсе не у места, я тогда

не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.

     Только что смеркалось, я  велел  казаку  нагреть  чайник  по-походному,

засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я  заканчивал

второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох  платья  и  шагов

послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, - то была она, моя ундина!  Она

села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и не  знаю

почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из  тех

взглядов, которые в старые годы так самовластно  играли  моею  жизнью.  Она,

казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее

было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без

цели бродила по столу, и я заметил на ней легкий трепет; грудь ее то  высоко

поднималась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала меня

надоедать, и я готов был прервать молчание самым  прозаическим  образом,  то

есть предложить ей стакан чая, как вдруг она  вскочила,  обвила  руками  мою

шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В  глазах  у  меня

потемнело, голова закружилась, я сжал ее  в  моих  объятиях  со  всею  силою

юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими  руками,  шепнув

мне на ухо: "Нынче ночью, как все уснут,  выходи  на  берег",  -  и  стрелою

выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник  и  свечу,  стоявшую  на

полу. "Экой бес-девка!"  -  закричал  казак,  расположившийся  на  соломе  и

мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

     Часа через два, когда  все  на  пристани  умолкло,  я  разбудил  своего

казака. "Если я выстрелю из пистолета, - сказал я ему, - то беги на  берег".

Он выпучил глаза и машинально отвечал: "Слушаю, ваше благородие". Я  заткнул

за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была

более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

     "Идите за мной!"  -  сказала  она,  взяв  меня  за  руку,  и  мы  стали

спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо

и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым.  Месяц  еще  не

вставал, и только две звездочки, как два  спасительные  маяка,  сверкали  на

темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва

приподымая одинокую лодку,  причаленную  к  берегу.  "Взойдем  в  лодку",  -

сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных  прогулок

по морю; но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за  ней,  и  не

успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. "Что это значит?" - сказал

я сердито. "Это значит, - отвечала она, сажая меня на  скамью  и  обвив  мой

стан руками, - это значит, что я тебя люблю..." И щека ее прижалась к  моей,

и почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в

воду: я хвать за пояс - пистолета нет. О, тут ужасное  подозрение  закралось

мне в душу, кровь хлынула мне в голову!. Оглядываюсь - мы  от  берега  около

пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу ее оттолкнуть от себя - она  как

кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня  в

море. Лодка закачалась, но я справился,  и  между  нами  началась  отчаянная

борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю  моему

противнику в ловкости... "Чего ты хочешь?" -  закричал  я,  крепко  сжав  ее

маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная  натура

выдержала эту пытку.

     "Ты видел, - отвечала она,  -  ты  донесешь!"  -  и  сверхъестественным

усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки, ее  волосы

касались воды: минута была решительная. Я уперся коленкою в дно, схватил  ее

одной рукой за косу,  другой  за  горло,  она  выпустила  мою  одежду,  и  я

мгновенно сбросил ее в волны.

     Было уже довольно темно; голова ее мелькнула  раза  два  среди  морской

пены, и больше я ничего не видал...

     На дне лодки я нашел половину старого весла  и  кое-как,  после  долгих

усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к  своей  хате,  я  невольно

всматривался в ту сторону, где накануне  слепой  дожидался  ночного  пловца;

луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то  в  белом  сидел  на

берегу; я подкрался,  подстрекаемый  любопытством,  и  прилег  в  траве  над

обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса все, что

внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку.

Она  выжимала  морскую  пену  из  длинных  волос   своих;   мокрая   рубашка

обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась  вдали  лодка,

быстро приблизилась она; из нее, как накануне,  вышел  человек  в  татарской

шапке, но стрижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой

нож. "Янко, - сказала она, - все пропало!" Потом разговор их продолжался так

тихо, что я ничего не мог расслышать. "А где же слепой?"  -  сказал  наконец

Янко, возвыся голос. "Я его послала", - был  ответ.  Через  несколько  минут

явился и слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку.

     - Послушай, слепой! - сказал Янко, - ты береги то место... знаешь?  там

богатые товары... скажи (имени я не расслышал), что я ему больше  не  слуга;

дела пошли худо, он меня больше  не  увидит;  теперь  опасно;  поеду  искать

работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да скажи,  кабы  он

получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне  везде  дорога,

где только ветер дует  и  море  шумит!  -  После  некоторого  молчания  Янко

продолжал: - Она поедет со мною;  ей  нельзя  здесь  оставаться;  а  старухе

скажи, что, дескать. пора умирать, зажилась, надо  знать  и  честь.  Нас  же

больше не увидит.

     - А я? - сказал слепой жалобным голосом.

     - На что мне тебя? - был ответ.

     Между тем моя ундина вскочила в лодку  и  махнула  товарищу  рукою;  он

что-то положил слепому в  руку,  примолвив:  "На,  купи  себе  пряников".  -

"Только?" - сказал слепой.  -  "Ну,  вот  тебе  еще",  -  и  упавшая  монета

зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел  в  лодку,  ветер

дул от берега, они подняли маленький парус и  быстро  понеслись.  Долго  при

свете месяца мелькал парус между темных волн; слепой мальчик  точно  плакал,

долго, долго... Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в  мирный

круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в  гладкий  источник,  я

встревожил их спокойствие и, как камень, едва сам не пошел ко дну!

     Я возвратился домой. В сенях  трещала  догоревшая  свеча  в  деревянной

тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал  крепким  сном,  держа  ружье

обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в  хату.  Увы!  моя

шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал - подарок приятеля

- все исчезло. Тут-то  я  догадался,  какие  вещи  тащил  проклятый  слепой.

Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его,  посердился,  а

делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой

мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

     Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил  Тамань.  Что

сталось с старухой и с бедным слепым - не знаю.  Да  и  какое  дело  мне  до

радостей и бедствий человеческих, мне,  странствующему  офицеру,  да  еще  с

подорожной по казенной надобности!..

 

     Конец первой части.

 

chudo-kit.ru

rrulibs.com : Проза : Классическая проза : ТАМАНЬ : Михаил Лермонтов : читать онлайн : читать бесплатно

ТАМАНЬ

Тамань. Рисунок М. Ю. Лермонтова. 1837.

Карандаш. ИРЛИ АН СССР

27

Тамань — самый скверный городишка из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голоду, да еще вдобавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: «кто идет?». Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру. Десятник нас повел по городу. К которой избе ни подъедем — занята. Было холодно, я три ночи не спал, измучился и начинал сердиться. «Веди меня куда-нибудь, разбойник! хоть к чёрту, только к месту!» — закричал я. «Есть еще одна фатера, — отвечал десятник, почесывая затылок: — только вашему благородию не понравится; там нечисто!» — Не поняв точного значения последнего слова, я велел ему идти вперед, и после долгого странствования по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.

Полный месяц светил на камышевую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны. Луна тихо смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались на бледной черте небосклона. «Суда в пристани есть, — подумал я: — завтра отправлюсь в Геленджик».

При мне исправлял должность денщика линейский казак. Велев ему выложить чемодан и отпустить извозчика, я стал звать хозяина — молчат; стучу — молчат… что это? Наконец из сеней выполз мальчик лет четырнадцати.

«Где хозяин?». — «Нема». — «Как? совсем нету?» — «Совсим». — «А хозяйка?» — «Побигла в слободку». — «Кто ж мне отопрет дверь?» — сказал я, ударив в нее ногою. Дверь сама отворилась; из хаты повеяло сыростью. Я засветил серную спичку и поднес ее к носу мальчика: она озарила два белые глаза. Он был слепой, совершенно слепой от природы. Он стоял передо мной неподвижно, и я начал рассматривать черты его лица.

Признаюсь, я имею сильное предубеждение противу всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч. Я замечал, что всегда есть какое-то странное отношение между наружностью человека и его душою: как будто, с потерею члена, душа теряет какое-нибудь чувство.

Итак, я начал рассматривать лицо слепого; но что прикажете прочитать на лице, у которого нет глаз? Долго я глядел на него с невольным сожалением, как вдруг едва приметная улыбка пробежала по тонким губам его, и, не знаю отчего, она произвела на меня самое неприятное впечатление. В голове моей родилось подозрение, что этот слепой не так слеп, как оно кажется; напрасно я старался уверить себя, что бельмы подделать невозможно, да и с какой целью? Но что делать? я часто склонен к предубеждениям…

«Ты хозяйский сын?» — спросил я его наконец. «Ни». — «Кто же ты?» — «Сирота, убогий». — «А у хозяйки есть дети?» — «Ни; была дочь, да утикла за море с татарином». — «С каким татарином?» — «А бис его знает! крымский татарин, лодочник из Керчи».

Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мною во мраке всё вертелся мальчик с белыми глазами.

Так прошло около часа. Месяц светил в окно, и луч его играл по земляному полу хаты. Вдруг на яркой полосе, пересекающей пол, промелькнула тень. Я привстал и взглянул в окно: кто-то вторично пробежал мимо его и скрылся бог знает куда. Я не мог полагать, чтоб это существо сбежало по отвесу берега; однако иначе ему некуда было деваться. Я встал, накинул бешмет, опоясал кинжал и тихо-тихо вышел из хаты; навстречу мне слепой мальчик. Я притаился у забора, и он верной, но осторожной поступью прошел мимо меня. Под мышкой он нес какой-то узел и, повернув к пристани, стал спускаться по узкой и крутой тропинке. В тот день немые возопиют и слепые прозрят28 — подумал я, следуя за ним в таком расстоянии, чтоб не терять его из вида.

Между тем луна начала одеваться тучами, и на море поднялся туман; едва сквозь него светился фонарь на корме ближнего корабля; у берега сверкала пена валунов, ежеминутно грозящих его потопить. Я, с трудом спускаясь, пробирался по крутизне, и вот вижу: слепой приостановился, потом повернул низом направо; он шел так близко от воды, что, казалось, сейчас волна его схватит и унесет, но, видно, это была не первая его прогулка, судя по уверенности, с которой он ступал с камня на камень и избегал рытвин. Наконец он остановился, будто прислушиваясь к чему-то, присел на землю и положил возле себя узел. Я наблюдал за его движениями, спрятавшись за выдавшеюся скалою берега. Спустя несколько минут, с противоположной стороны показалась белая фигура; она подошла к слепому и села возле него. Ветер по временам приносил мне их разговор.

«Что, слепой? — сказал женский голос: — буря сильна; Янко не будет». — «Янко не боится бури», — отвечал тот. — «Туман густеет», — возразил опять женский голос, с выражением печали. — «В тумане лучше пробраться мимо сторожевых судов», — был ответ. «А если он утонет?» — «Ну что ж? в воскресенье ты пойдешь в церковь без новой ленты».

Последовало молчание; меня однако поразило одно: слепой говорил со мною малороссийским наречием, а теперь изъяснялся чисто по-русски.

— Видишь, я прав, — сказал опять слепой, ударив в ладоши: — Янко не боится ни моря, ни ветров, ни тумана, ни береговых сторожей: прислушайся-ка: это не вода плещет, меня не обманешь, это его длинные весла.

Женщина вскочила и стала всматриваться в даль с видом беспокойства.

— Ты бредишь, слепой, — сказала она: — я ничего не вижу.

Признаюсь, сколько я ни старался различить вдалеке что-нибудь наподобие лодки, но безуспешно. Так прошло минут десять, и вот показалась между горами волн черная точка: она то увеличивалась, то уменьшалась. Медленно подымаясь на хребты волн, быстро спускаясь с них, приближалась к берегу лодка. Отважен был пловец, решившийся в такую ночь пуститься через пролив на расстояние двадцати верст, и важная должна быть причина, его к тому побудившая! Думая так, я, с невольным биением сердца, глядел на бедную лодку, но она, как утка, ныряла, и потом, быстро взмахнув веслами, будто крыльями, выскакивала из пропасти среди брызгов пены; и вот, я думал, она ударится с размаха об берег и разлетится вдребезги, но она ловко повернулась боком и вскочила в маленькую бухту невредима. Из нее вышел человек среднего роста, в татарской бараньей шапке; он махнул рукою, и все трое принялись вытаскивать что-то из лодки; груз был так велик, что я до сих пор не понимаю, как она не потонула. Взяв на плечи каждый по узлу, они пустились вдоль по берегу, и скоро я потерял их из виду. Надо было вернуться домой; но, признаюсь, все эти странности меня тревожили, и я насилу дождался утра.

Казак мой был очень удивлен, когда, проснувшись, увидал меня совсем одетого; я ему однако ж не сказал причины. Полюбовавшись несколько времени из окна на голубое небо, усеянное разорванными облачками, на дальний берег Крыма, который тянется лиловой полосой и кончается утесом, на вершине коего белеется маячная башня, я отправился в крепость Фанагорию, чтоб узнать от коменданта о часе моего отъезда в Геленджик.

Но увы, комендант ничего не мог сказать мне решительного. Суда, стоящие в пристани, были все — или сторожевые, или купеческие, которые еще даже не начинали нагружаться. «Может быть, дни через три, четыре, придет почтовое судно, — сказал комендант: — и тогда — мы увидим». Я вернулся домой угрюм и сердит. Меня в дверях встретил казак мой с испуганным лицом.

— Плохо, ваше благородие! — сказал он мне.

— Да, брат, бог знает, когда мы отсюда уедем. — Тут он еще больше встревожился и, наклонясь ко мне, сказал шепотом:

— Здесь нечисто! Я встретил сегодня черноморского урядника; он мне знаком, был прошлого года в отряде; как я ему сказал, где мы остановились, а он мне: «Здесь, брат, нечисто, люди недобрые!..» Да и в самом деле, что это за слепой! ходит везде один, и на базар, за хлебом, и за водой, уж видно здесь к этому привыкли.

— Да что ж? по крайней мере, показалась ли хозяйка?

— Сегодня без вас пришла старуха и с ней дочь.

— Какая дочь? у ней нет дочери.

— А бог ее знает, кто она, коли не дочь; да вон старуха сидит теперь в своей хате.

Я вошел в лачужку. Печь была жарко натоплена, и в ней варился обед, довольно роскошный для бедняков. Старуха на все мои вопросы отвечала, что она глуха, не слышит. Что было с ней делать? Я обратился к слепому, который сидел перед печью и подкладывал в огонь хворост. «Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо: — говори, куда ты ночью таскался с узлом, а?» Вдруг мой слепец заплакал, закричал, заохал: «куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узком?». Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «вот выдумывают, да еще на убогого! за что вы его? что он вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел твердо решившись достать ключ этой загадки.

Я завернулся в бурку и сел у забора на камень, поглядывая в даль; передо мной тянулось ночною бурею взволнованное море, и однообразный шум его, подобный ропоту засыпающего города, напомнил мне старые годы, перенес мои мысли на север, в нашу холодную столицу. Волнуемый воспоминаниями, я забылся… Так прошло около часа, может быть и более… Вдруг что-то похожее на песню поразило мой слух. Точно, это была песня, и женский, свежий голосок, — но откуда?.. Прислушиваюсь — напев странный, то протяжный и печальный, то быстрый и живой. Оглядываюсь — никого нет кругом; прислушиваюсь снова — звуки как будто падают с неба. Я поднял глаза: на крыше хаты моей стояла девушка в полосатом платье, с распущенными косами, настоящая русалка. Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то запевала снова песню.

Я запомнил эту песню от слова до слова:


Как по вольной волюшке —
По зелену морю,
Ходят всё кораблики
Белопарусники.
Промеж тех корабликов
Моя лодочка.
Лодка неснащеная,
Двухвесельная.
Буря ль разыграется —
Старые кораблики
Приподымут крылушки,
По морю размечутся.
Стану морю кланяться
Я низёхонько:
«Уж не тронь ты, злое море,
Мою лодочку:
Везет моя лодочка
Вещи драгоценные,
Правит ею в темну ночь
Буйная головушка».

Мне невольно пришло на мысль, что ночью я слышал тот же голос; я на минуту задумался, и когда снова посмотрел на крышу, девушки там не было. Вдруг она пробежала мимо меня, напевая что-то другое, и, прищелкивая пальцами, вбежала к старухе, и тут начался между ними спор. Старуха сердилась, она громко хохотала. И вот вижу, бежит опять вприпрыжку моя ундина; поровнявшись со мной, она остановилась и пристально посмотрела мне в глаза, как будто удивленная моим присутствием; потом небрежно обернулась и тихо пошла к пристани. Этим не кончилось: целый день она вертелась около моей квартиры; пеньё и прыганье не прекращались ни на минуту. Странное существо! На лице ее не было никаких признаков безумия; напротив, глаза ее с бойкою проницательностию останавливались на мне, и эти глаза, казалось, были одарены какою-то магнетическою властью, и всякий раз они как будто бы ждали вопроса. Но только я начинал говорить, она убегала, коварно улыбаясь.

Решительно, я никогда подобной женщины не видывал. Она была далеко не красавица, но я имею свои предубеждения также и насчет красоты. В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции.29 Она, т. е. порода, а не Юная Франция, большею частью изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос очень много значит. Правильный нос в России реже маленькой ножки. Моей певунье казалось не более восемнадцати лет. Необыкновенная гибкость ее стана, особенное, ей только свойственное наклонение головы, длинные русые волосы, какой-то золотистый отлив ее слегка загорелой кожи на шее и плечах, и, особенно, правильный нос, — всё это было для меня обворожительно. Хотя в ее косвенных взглядах я читал что-то дикое и подозрительное, хотя в ее улыбке было что-то неопределенное, но такова сила предубеждений: правильный нос свел меня с ума; я вообразил, что нашел Гётеву Миньону,30 это причудливое создание его немецкого воображения; — и точно, между ними было много сходства: те же быстрые переходы от величайшего беспокойства к полной неподвижности, те же загадочные речи, те же прыжки, странные песни…

По́д-вечер, остановив ее в дверях, я завел с нею следующий разговор:

«Скажи-ка мне, красавица, — спросил я: — что ты делала сегодня на кровле?» — «А смотрела, откуда ветер дует». — «Зачем тебе?» — «Откуда ветер, оттуда и счастье». — «Что же, разве ты песнею зазывала счастье?» — «Где поется, там и счастливится». — «А как неравно напоешь себе горе?» — «Ну что ж? где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять не далеко». — Кто ж тебя выучил эту песню?» — «Никто не выучил; вздумается — запою: кому услыхать, тот услышит, а кому не должно слушать, тот не поймет». — «А как тебя зовут, моя певунья?» — «Кто крестил, тот знает». — «А кто крестил?» — «Почему я знаю». — «Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал» (она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело). «Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег». И тут я очень важно пересказал ей всё, что видел, думая смутить ее, — нимало! она захохотала во всё горло. «Много видели, да мало знаете; а что знаете, так держите под замочком». — «А если б я, например, вздумал донести коменданту?» — и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние слова мои были вовсе не у места; я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться.

Только, что смерклось, я велел казаку нагреть чайник по-походному, засветил свечу и сел у стола, покуривая из дорожной трубки. Уж я доканчивал второй стакан чая, как вдруг дверь скрыпнула, легкий шорох платья и шагов послышался за мной; я вздрогнул и обернулся, — то была она, моя ундина;31 она села против меня тихо и безмолвно и устремила на меня глаза свои, и, не знаю почему, но этот взор показался мне чудно нежен; он мне напомнил один из тех взглядов, которые в старые годы так самовластно играли моею жизнью. Она, казалось, ждала вопроса, но я молчал, полный неизъяснимого смущения. Лицо ее было покрыто тусклой бледностью, изобличавшей волнение душевное; рука ее без цели бродила по столу, и я заметил в ней легкий трепет; грудь ее то высоко подымалась, то, казалось, она удерживала дыхание. Эта комедия начинала мне надоедать, и я готов был прервать молчание самым прозаическим образом, то есть предложить ей стакан чаю, как вдруг она вскочила, обвила руками мою шею, и влажный, огненный поцелуй прозвучал на губах моих. В глазах у меня потемнело, голова закружилась, я сжал ее в моих объятиях со всею силою юношеской страсти, но она, как змея, скользнула между моими руками, шепнув мне на ухо: «нынче ночью, как все уснут, выходи на берег», — и стрелою выскочила из комнаты. В сенях она опрокинула чайник и свечу, стоявшую на полу. «Экой бес-девка!» — закричал казак, расположившийся на соломе и мечтавший согреться остатками чая. Только тут я опомнился.

Часа через два, когда всё на пристани умолкло, я разбудил своего казака: «Если я выстрелю из пистолета, — сказал я ему: — то беги на берег», он выпучил глаза и машинально отвечал: «слушаю, ваше благородие». Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.

— Идите за мной, — сказала она, взяв меня за руку, и мы стали спускаться. Не понимаю, как я не сломил себе шеи; внизу мы повернули направо и пошли по той же дороге, где накануне я следовал за слепым. Месяц еще не вставал, и только две звездочки, как два спасительные маяка, сверкали на темно-синем своде. Тяжелые волны мерно и ровно катились одна за другой, едва приподымая одинокую лодку, причаленную к берегу. «Взойдем в лодку», — сказала моя спутница; я колебался, я не охотник до сентиментальных прогулок по морю, но отступать было не время. Она прыгнула в лодку, я за ней, и не успел еще опомниться, как заметил, что мы плывем. «Что это значит?» — сказал я сердито. «Это значит, — отвечала она, сажая меня на скамью и обвив мой стан руками: — это значит, что я тебя люблю»… И щека ее прижалась к моей, и я почувствовал на лице моем ее пламенное дыхание. Вдруг что-то шумно упало в воду: я хвать за пояс — пистолета нет. О, тут ужасное подозрение закралось мне в душу, кровь хлынула мне в голову. Оглядываюсь — мы от берега около пятидесяти сажен, а я не умею плавать! Хочу оттолкнуть ее от себя — она как кошка вцепилась в мою одежду, и вдруг сильный толчок едва не сбросил меня в море. Лодка закачалась, но я справился, и между нами началась отчаянная борьба; бешенство придавало мне силы, но я скоро заметил, что уступаю моему противнику в ловкости… «Чего ты хочешь?» — закричал я, крепко сжав ее маленькие руки; пальцы ее хрустели, но она не вскрикнула: ее змеиная натура выдержала эту пытку.

— Ты видел, — отвечала она: — ты донесешь, — и сверхъестественным усилием повалила меня на борт; мы оба по пояс свесились из лодки; ее волосы касались воды, минута была решительная. Я уперся коленкою в дно; схватил ее одной рукой за косу, другой за горло, она выпустила мою одежду, и я мгновенно бросил ее в волны.

Было уже довольно темно; голова ее мелькнула раза два среди морской пены, и больше я ничего не видал.

На дне лодки я нашел половину старого весла, и кое-как, после долгих усилий, причалил к пристани. Пробираясь берегом к своей хате, я невольно всматривался в ту сторону, где накануне слепой дожидался ночного пловца; луна уже катилась по небу, и мне показалось, что кто-то в белом сидел на берегу; я подкрался, подстрекаемый любопытством, и прилег в траве над обрывом берега; высунув немного голову, я мог хорошо видеть с утеса всё, что внизу делалось, и не очень удивился, а почти обрадовался, узнав мою русалку. Она выжимала морскую пену из длинных волос своих; мокрая рубашка обрисовывала гибкий стан ее и высокую грудь. Скоро показалась вдали лодка, быстро приблизилась она; из нее, как накануне, вышел человек в татарской шапке, но острижен он был по-казацки, и за ременным поясом его торчал большой нож. «Янко, — сказала она: — всё пропало!» Потом разговор их продолжался, но так тихо, что я ничего не мог расслушать. — «А где же слепой?» — сказал наконец Янко, возвыся голос. «Я его послала», — был ответ. Через несколько минут явился слепой, таща на спине мешок, который положили в лодку.

— Послушай, слепой! — сказал Янко: — ты береги то место… знаешь? там богатые товары… скажи (имени я не расслышал), что я ему больше не слуга; дела пошли худо, он меня больше не увидит; теперь опасно; поеду искать работы в другом месте, а ему уж такого удальца не найти. Да, скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не покинул; а мне везде дорога, где только ветер дует и море шумит. — После некоторого молчания Янко продолжал: — Она поедет со мною; ей нельзя здесь оставаться, а старухе скажи, что, дескать, пора умирать, зажилась, надо знать и честь. Нас же больше не увидит.

— А я? — сказал слепой жалобным голосом.

— На что мне тебя? — был ответ.

Между тем моя ундина вскочила в лодку и махнула товарищу рукою; он что-то положил слепому в руку, примолвив: «На, купи себе пряников». — «Только?» — сказал слепой. — «Ну, вот тебе еще», — и упавшая монета зазвенела, ударясь о камень. Слепой ее не поднял. Янко сел в лодку, ветер дул от берега, они подняли маленький парус и быстро понеслись. Долго при свете месяца мелькал белый парус между темных волн; слепой всё сидел на берегу, и вот мне послышалось что-то похожее на рыдание: слепой мальчик точно плакал, и долго, долго… Мне стало грустно. И зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов? Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил их спокойствие, и как камень едва сам не пошел ко дну!

Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал, — подарок приятеля, — всё исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восьмнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?

Слава богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым — не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..

Конец первой части

rulibs.com

Мини-антология стихотворений о Лермонтове: leninka_ru — LiveJournal

В поддержку всероссийской библиотечной акции #ЛермонтовЖив

Георгий Иванов

Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет,
И перевоплощается мелодия
В тяжёлый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие»
В корнета гвардии — о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
— Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.

Евгений Баратынский. Память поэту

Когда твой голос, о поэт,
Смерть в высших звуках остановит,
Когда тебя во цвете лет
Нетерпеливый рок уловит, —

Кого закат могучих дней
Во глубине сердечной тронет?
Кто в отзыв гибели твоей
Стеснённой грудию восстонет,

И тихий гроб твой посетит,
И, над умолкшей Аонидой
Рыдая, пепел твой почтит
Нелицемерной панихидой?

Никто! — но сложится певцу
Канон намеднишним Зоилом,
Уже кадящим мертвецу,
Чтобы живых задеть кадилом.

Велимир Хлебников‬

На родине красивой смерти — Машуке,
Где дула войскового дым
Обвил холстом пророческие очи,
Большие и прекрасные глаза,
И белый лоб широкой кости, —
Певца прекрасные глаза,
Чело прекрасной кости
К себе на небо взяло небо,
И умер навсегда
Железный стих, облитый горечью и злостью.
Орлы и ныне помнят
Сражение двух желез,
Как небо рокотало
И вспыхивал огонь.
Пушек облаков тяжёлый выстрел
В горах далече покатился
И отдал честь любимцу чести,
Сыну земли с глазами неба.
И молния синею веткой огня
Блеснула по небу
И кинула в гроб травяной
Как почести неба.
И загрохотал в честь смерти выстрел тучи
Тяжёлых гор.
Глаза убитого певца
И до сих пор живут не умирая
В туманах гор.
И тучи крикнули: «Остановитесь,
Что делаете, убийцы?» — тяжёлый голос прокатился.
И до сих пор им молятся,
Глазам,
Во время бури.
И были вспышки гроз
Прекрасны, как убитого глаза.
И луч тройного бога смерти
По зеркалу судьбы
Блеснул — по Ленскому и Пушкину, и брату в небесах.
Певец железа — он умер от железа.
Завяли цветы пророческой души.
И дула дым священником
Пропел напутственное слово,
А небо облачные почести
Воздало мёртвому певцу.
И доныне во время бури
Горец говорит:
«То Лермонтова глаза».
Стоусто небо застонало,
Воздавши воинские почести,
И в небесах зажглись, как очи,
Большие серые глаза.
И до сих пор живут средь облаков,
И до сих пор им молятся олени,
Писателю России с туманными глазами,
Когда полёт орла напишет над утёсом
Большие медленные брови.
С тех пор то небо серое —
Как тёмные глаза.
<Октябрь 1921>

Михаил ‪Кузмин‬. Лермонтову

С одной мечтой в упрямом взоре,
На Божьем свете не жилец,
Ты сам — и Демон, и Печорин,
И беглый, горестный чернец.
Ты с малых лет стоял у двери,
Твердя: «Нет, нет, я ухожу», —
Стремясь и к первобытной вере,
И к романтичному ножу.
К земле и людям равнодушен,
Привязан к выбранной судьбе,
Одной тоске своей послушен,
Ты миру чужд, и мир — тебе.
Ты страсть мечтал необычайной,
Но ах, как прост о ней рассказ!
Пленился ты Кавказа тайной, —
Могилой стал тебе Кавказ.
И Божьи радости мелькнули,
Как сон, как снежная метель...
Ты выбираешь — что? две пули
Да пошловатую дуэль.
Поклонник демонского жара,
Ты детский вызов слал Творцу
Россия, милая Тамара,
Не верь печальному певцу.

В лазури бледной он узнает,
Что был лишь начат долгий путь.
Ведь часто и дитя кусает
Кормящую его же грудь.

Игорь Северянин. Лермонтов‬

Над Грузией витает скорбный дух —
Невозмутимых гор мятежный Демон,
Чей лик прекрасен, чья душа — поэма,
Чьё имя очаровывает слух.
В крылатости он, как в ущелье, глух
К людским скорбям, на них взирая немо.
Прикрыв глаза крылом, как из-под шлема,
Он в девушках прочувствует старух.
Он в свадьбе видит похороны. В свете
Находит тьму. Резвящиеся дети
Убийцами мерещатся ему.

Постигший ужас предопределенья,
Цветущее он проклинает тленье,
Не разрешив безумствовать уму.
1926

Борис Слуцкий. Слава Лермонтова

Дамоклов меч
разрубит узел Гордиев,
расклюет Прометея вороньё,
а мы-то что?
А мы не гордые.
Мы просто дело делаем своё.
А станет мифом или же сказаньем,
достанет наша слава до небес —
мы ко своим Рязаням и Казаням
не слишком проявляем интерес.
Но "Выхожу один я на дорогу"
в Сараево, в далёкой стороне,
за тыщу вёрст от отчего порога
мне пел босняк,
и было сладко мне.

Юрий Кублановский. Посвящается Лермонтову

Мира и забвенья
Не надо мне!
Л.

В альпийском леднике седеющем подснежник
разбуженный угас.
Мир сердцу твоему, хромающий мятежник!
И прежде и сейчас
от выщербленных плит кавказской цитадели
не близок путь.
Печальные глаза с овальной акварели
закрой когда-нибудь.
В испарине скакун, армейская рубаха,
омытый солью стих.
Но твой жестокий смех сжимал сердца от страха
на водах у больных.
Ты зримо презирал актёрские повадки
державного паши.
Но молния сожгла походную палатку
твоей души.
...Не голубой мундир своею чёрной кровью
смывает желчный грим с усталого лица,
а Демон, наконец, спустился к изголовью
взглянуть на своего творца.
1977


Юрий Левитанский. Кое-что о моей внешности

Я был в юности — вылитый Лермонтов.
Видно, так на него походил,
что кричали мне — Лермонтов! Лермонтов! —
на дорогах, где я проходил.

Я был в том же, что Лермонтов, чине.
Я усы отрастил на войне.
Вероятно, по этой причине
было сходство заметно вдвойне.

Долго гнался за мной этот возглас.
Но, на некий взойдя перевал,
перешёл я из возраста в возраст,
возраст лермонтовский миновал.

Я старел, я толстел, и с годами
начинали друзья находить,
что я стал походить на Бальзака,
на Флобера я стал походить.

Хоть и льстила мне видимость эта,
но в моих уже зрелых летах
понимал я, что сущность предмета
может с внешностью быть не в ладах.

И тщеславья — древнейшей религии —
я поклонником не был, увы.
Так что близкое сходство с великими
не вскружило моей головы.

Но как горькая память о юности,
о друзьях, о любви, о войне,
всё звучит это — Лермонтов! Лермонтов! —
где-то в самой моей глубине.

Константин ‪‎Бальмонт‬

1
Опальный ангел, с небом разлучённый,
Узывный демон, разлюбивший ад,
Ветров и бурь бездомных странный брат,
Душой внимавший песне звёзд всезвонной,

На празднике — как призрак похоронный,
В затишье дней — тревожащий набат,
Нет, не случайно он среди громад
Кавказских — миг узнал смертельно-сонный.

Где мог он так красиво умереть,
Как не в горах, где небо в час заката —
Расплавленное золото и медь,

Где ключ, пробившись, должен звонко петь,
Но также должен в плаче пасть со ската,
Чтоб гневно в узкой пропасти греметь.

2
Внимательны ли мы к великим славам,
В которых из миров нездешних свет?
Кольцов, Некрасов, Тютчев, звонкий Фет
За Пушкиным явились величавым.

Но раньше их, в сиянии кровавом,
В горенье зорь, в сверканье лучших лет,
Людьми был загнан пламенный поэт,
Не захотевший медлить в мире ржавом.

Внимательны ли мы хотя теперь,
Когда с тех пор прошло почти столетье,
И радость или горе должен петь я?

А если мы открыли к свету дверь,
Да будет дух наш солнечен и целен,
Чтоб не был мёртвый вновь и вновь застрелен.

3
Он был один, когда душой алкал,
Как пенный конь в разбеге диких гонок.
Он был один, когда, полуребёнок,
Он в Байроне своей тоски искал.

В разливе нив и в перстне серых скал,
В игре ручья, чей плеск блестящ и звонок,
В мечте цветочных ласковых коронок
Он видел мёд, который отвергал.

Он был один, как смутная комета,
Что головнёй с пожарища летит,
Вне правила расчисленных орбит.

Нездешнего звала к себе примета
Нездешняя. И сжёг своё он лето.
Однажды ли он в смерти был убит?

4
Мы убиваем гения стократно,
Когда, рукой его убивши раз,
Вновь затеваем скучный наш рассказ,
Что нам мечта чужда и непонятна.

Есть в мире розы. Дышат ароматно.
Цветут везде. Желают светлых глаз.
Но заняты собой мы каждый час —
Миг встречи душ уходит безвозвратно.

За то, что он, кто был и горд и смел,
Блуждая сам над сумрачною бездной,
Нам в детстве в душу ангела напел, —

Свершим сейчас же сто прекрасных дел:
Он нам блеснёт улыбкой многозвездной,
Не покидая вышний свой предел.

Евгений ‪Евтушенко‬. Баллада о шефе жандармов и о стихотворении Лермонтова «На смерть поэта»

Я представляю страх и обалденье,
когда попало в Третье отделенье
«На смерть Поэта»...
Представляю я,
как начали все эти гады бегать,
на вицмундиры осыпая перхоть,
в носы табак спасительный суя.
И шеф жандармов — главный идеолог,
ругая подчинённых идиотов,
надел очки... Дойдя до строк: «Но есть,
есть Божий суд, наперсники разврата...» —
он, вздрогнув, огляделся воровато
и побоялся ещё раз прочесть.

Уже давно докладец был состряпан,
и на Кавказ М.Лермонтов запрятан,
но Бенкендорф с тех пор утратил сон.
Во время всей бодяги царедворской —
приёмов, заседаний, церемоний:
«Есть Божий суд...» — в смятенье слышал он.

«Есть Божий суд...» — метель ревела в окна.
«Есть Божий суд...» — весной стонала Волга
в раздольях исстрадавшихся степных.
«Есть Божий суд...» — кандальники бренчали.
«Есть Божий суд...» — безмолвствуя, кричали
глаза скидавших шапки крепостных.

И шеф, трясясь от страха водянисто,
украдкой превратился в атеиста.
Шеф посещал молебны, как всегда,
с приятцей размышляя в кабинете,
что всё же Бога нет на этом свете,
а значит, нет и Божьего суда.

Но вечно
надо всеми подлецами —
жандармами, придворными льстецами, —
как будто их грядущая судьба,
звучит с неумолимостью набата:
«Есть Божий суд, наперсники разврата...
Есть Божий суд... Есть грозный судия...»

И если даже нет на свете Бога,
не потирайте руки слишком бодро:
вас вицмундиры ваши не спасут,—
придёт за всё когда-нибудь расплата.
Есть Божий суд, наперсники разврата,
и суд поэта — это Божий суд!

Анатолий Жигулин. ‪‎Стихи‬

Когда мне было
Очень-очень трудно,
Стихи читал я
В карцере холодном.
И гневные, пылающие строки
Тюремный сотрясали потолок:

«Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..»

И в камеру врывался надзиратель
С испуганным дежурным офицером.
Они орали:
— Как ты смеешь, сволочь,
Читать
Антисоветские
Стихи!
1962

Борис Чичибабин. Пушкин и Лермонтов

Никнет ли, меркнет ли дней синева —
на небе горестном
шепчут о вечном родные слова
маминым голосом.
Что там — над бездною судеб и смут,
ангелы, верно, там?
Кто вы, небесные, как вас зовут?
— Пушкин и Лермонтов.
В скудости нашей откуда взялись,
нежные, во свете?
— Всё перевесит блаженная высь…
— Не за что, Господи!
Сколько в стремнины, где кружит листва,
спущено неводов, —
а у ранимости лика лишь два —
Пушкин и Лермонтов.
Детский, о Боже, младенческий зов…
Черепом — в росы я…
Здесь их обоих — на месте, как псов,
честные взрослые.
Вволю ль повыпито водочки злой,
пуншей и вермутов?
Рано вы русскою стали землёй,
Пушкин и Лермонтов.
Что же в нас, люди, святое мертво?
Кашель, упитанность.
Злобные алчники мира сего,
как же любить-то нас?
Не зарекайтесь тюрьмы и сумы —
экая невидаль!
Сердцу единственный выход из тьмы —
Пушкин и Лермонтов.
Два белоснежных, два тёмных крыла,
зори несметные, —
с вами с рожденья душа обрела
чары бессмертия.
Господи Боже мой, как хорошо!
Пусто и немотно.
До смерти вами я заворожен,
Пушкин и Лермонтов.
Крохотка неба в тюремном окне…
С кем перемолвитесь?..
Не было б доли, да выпала мне
вечная молодость.
В дебрях жестокости каждым таясь
вздохом и лепетом,
только и памяти мне — что о вас,
Пушкин и Лермонтов.
Страшно душе меж темнот и сует,
мечется странница.
В мире случайное имя «поэт»
в Вечности славится.

К чуду бессуетной жизни готов,
в радость уверовав,
весь я в сиянии ваших стихов,
‎Пушкин‬ и ‪‎Лермонтов‬.

Игорь Шкляревский

Земные взоры Пушкина и Блока
Устремлены с надеждой в небеса,
А Лермонтова чёрные глаза
С небес на землю смотрят одиноко.

Ярослав Смеляков

Я смутно помню тот огромный зал,
Где, опершись на белую колонну,
Средь подлецов, отличьями клеймённых,
Как чужестранец, Лермонтов стоял.

Николай Глазков

О Лермонтове что сказать могу?
Люблю его могучую строку,
Есенин поравняться с ним не смог.
Чту чудо. Только он сумел взойти
К таким высотам лет до тридцати —
Единственный в шестнадцать лет пророк!

Леонид Хаустов

Словно по велению народа
И убитый он заговорил.
Пушкин жил ещё четыре года,
Потому что Лермонтов творил.

Белла ‪‎Ахмадулина‬

Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,
стекающий с горы лавиной многоцветья.
Начнёмте же игру, любезный друг, ау!
Останемся в саду минувшего столетья.

Ау, любезный друг, вот правила игры:
не спрашивать зачем и поманить рукою
в глубокий нежный сад, стекающий с горы,
упущенный горой, воспринятый Окою.

Попробуем следить за поведеньем двух
кисейных рукавов, за блеском медальона,
сокрывшего в себе... ау, любезный друг!..
сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно.

Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,
забыть грядущий век для сущего событья.
Ау, любезный друг! Идёте ли? — Иду. —
Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья.

А это что за гость? — Да это юный внук
Арсеньевой. — Какой? — Столыпиной. — Ну, что же,
храни его Господь. Ау, любезный друг!
Далекий свет иль звук — чирк холодом по коже.

Ау, любезный друг! Предчувствие беды
преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.
И, как ни отступай в столетья и сады,
душа не сыщет в них забвенья и блаженства.

Евгений Евтушенко. Лермонтов

О ком под полозьями плачет
сырой петербургский ледок?
Куда этой полночью скачет
исхлёстанный снегом седок?
Глядит он вокруг прокажённо,
и рот ненавидяще сжат.
В двух карих зрачках пригвождённо
два Пушкина мёртвых лежат.
Сквозь вас, петербургские пурги,
он видит свой рок впереди,
ещё до мартыновской пули,
с дантесовской пулей в груди.
Но в ночь — от друзей и от черни,
от впавших в растленье и лень —
несётся он тенью отмщенья
за ту неотмщённую тень.
В нём зрелость не мальчика — мужа,
холодная, как остриё.
Дитя сострадания — муза,
но ненависть — нянька её.
И надо в дуэли доспорить,
хотя после стольких потерь
найти секундантов достойных
немыслимо трудно теперь.

Но пушкинский голос гражданства
к барьеру толкает: «Иди!»
...Поэты в России рождались
с дантесовской пулей в груди.

Николай ‪‎Рубцов‬. Дуэль

Напрасно
дуло пистолета
Враждебно целилось в него;
Лицо великого поэта
Не выражало ничего!
Уже давно,
как в Божью милость,
Он молча верил
в смертный рок.
И сердце Лермонтова билось,
Как в дни обидчивых тревог.
Когда же выстрел
грянул мимо
(Наверно, враг
Не спал всю ночь!),
Поэт зевнул невозмутимо
И пистолет отбросил прочь...

Ярослав Смеляков. На поверке

Бывают дни без фейерверка,
Когда огромная страна
Осенним утром на поверке
Все называет имена.
Ей нужно собственные силы
Ума и духа посчитать.
Открылись двери и могилы,
Разъялась тьма, отверзлась гладь.
Притихла ложь, умолкла злоба,
Прилежно вытянулась спесь.
И Лермонтов встаёт из гроба
И отвечает громко: «Здесь!»

О, этот Лермонтов опальный,
Сын нашей собственной земли,
Чьи строки, как удар кинжальный,
Под сердце самое вошли!
Он, этот Лермонтов могучий,
Сосредоточась, добр и зол,
Как бы светящаяся туча,
По небу русскому прошёл.

Аполлон Майков. На смерть Лермонтова

И он угас! и он в земле сырой!
Давно ль его приветствовали плески?
Давно ль в его заре, в её восходном блеске
Провидели мы полдень золотой?
Ему внимали мы в тиши, благоговея,
Благословение в нём свыше разумея, —
И он угас, и он утих,
Как недосказанный великий, дивный стих!

И нет его!.. Но если умирать
Так рано, на заре, помазаннику Бога, —
Так там, у горнего порога,
В соседстве звёзд, где дух, забывши прах,
Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры
На этих девственных снегах,
На этих облаках, обнявших сини горы,
Где волен близ небес, над бездною зыбей,
Лишь царственный орёл да вихорь беспокойный, —
Для жертвы избранной там жертвенник достойный,
Для гения — достойный мавзолей!

Анна ‪‎Ахматова‬

Здесь Пушкина изгнанье началось
И Лермонтова кончилось изгнанье.
Здесь горных трав легко благоуханье,
И только раз мне видеть удалось
У озера, в густой тени чинары,
В тот предвечерний и жестокий час —
Сияние неутолённых глаз
Бессмертного любовника Тамары.
1927, Кисловодск

Константин ‪‎Бальмонт‬. К Лермонтову

Нет, не за то тебя я полюбил,
Что ты поэт и полновластный гений,
Но за тоску, за этот страстный пыл
Ни с кем не разделяемых мучений,
За то, что ты нечеловеком был.
О, Лермонтов, презрением могучим
К бездушным людям, к мелким их страстям,
Ты был подобен молниям и тучам,
Бегущим по нетронутым путям,
Где только гром гремит псалмом певучим.

И вижу я, как ты в последний раз
Беседовал с ничтожными сердцами,
И жёстким блеском этих тёмных глаз
Ты говорил: «Нет, я уже не с вами!»
Ты говорил: «Как душно мне средь вас!»

Белла ‪‎Ахмадулина‬. Дуэль

И снова, как огни мартенов,
Огни грозы над темнотой.
Так кто же победил — Мартынов
Иль Лермонтов в дуэли той?
Дантес иль Пушкин?
Кто там первый?
Кто выиграл и встал с земли?
Кого дорогой этой белой
На чёрных санках повезли?
Но как же так? По всем приметам,
Другой там победил, другой,
Не тот, кто на снегу примятом
Лежал кудрявой головой.
Что делать, если в схватке дикой
Всегда дурак был на виду.
Меж тем как человек великий,
Как мальчик, попадал в беду?
Чем я утешу поражённых
Ничтожным превосходством зла,
Прославленных и побеждённых
Поэтов, погибавших зря?
Я так скажу: не в этом дело,
Давным-давно, который год
Забыли мы иль проглядели,
Но всё идет наоборот!
Мартынов пал под той горою,
Он был наказан тяжело,
И вороньё ночной порою
Его терзало и несло.
А Лермонтов зато — сначала
Всё начинал и гнал коня,
И женщина ему кричала:
«Люби меня, люби меня!»
Дантес лежал среди сугробов,
Подняться не умел с земли,
А мимо медленно, сурово,
Не оглянувшись, люди шли.
Он умер или жив остался —
Никто того не различал.
А Пушкин пил вино, смеялся,
Ругался и озорничал.
Стихи писал, не знал печали,
Дела его прекрасно шли,
И поводила всё плечами,
И улыбалась Натали.
Для их спасения — навечно
Порядок этот утверждён.
И торжествующий невежда
Приговорён и осуждён!

Михаил Генделев. Памяти демона

1
Как
змея учат молоку
так
змеи любят молоко
но
в молоке перед грозой скисает жало

гюрзу тенгинского полка
вспоила смерть его строку
железным ржавым молоком
не отпускала от груди
не
удержала

2
шармёр на водах кислых дев
звездострадальца на манер
мадам
да он мясник
мадам
старлей спецназа

царя игральный офицер
младой опальный волкодав
вцепившийся
как бультерьер
в хребет
Кавказу

3
то
саблезубый как Аллах
и на душе его ни зги
ах на устах его молчок
и
на челе его ни блика

но
выскочив из-за угла
стремглав запутавшись в полах
озноб как мальчик-казачок
бежал висеть на удилах
его словесности его прекраснодиколикой

4
он
приходил из-за реки
из дела
уцелев таки
и с шашки слизывал мозги
побегом базилика

как будто бы и ни при чём
томительно склоняет в сон
и
самому немного
чёрт
противунравственно и дико

5
лишь злой чечен не спросит чем
после химчистки от плеча
пах правый пах
и
бряк
рукав бекеши
поэт и в азии поэт
когда скажу и нет
и
над
над уммой милосердия закат
Медины от Святой до Маракеша

6
из
нашей школы он один
в ком странность я не находил
к выпиливанью лобзиком
аулов цельных Господи
и выжиганью по Корану
и
он коронный он гусар
ага как чувствовал врага
в жару на дне вади Бекаа
пардон муа в полдневный жар
во всю шахну Афганистана

7
не плачьте пери!
молоком
не кормят змея на душе
не плачьте Мэри
ни о ком
уже не стоит петь рыдать стихи и плакать

под Валериком фейерверк
над офицериком салют
а смерть что смерть
она
лицо
его лизала как собака.
Иерусалим, 2004

Александр Сазонов (отрывок)

Я правды ничем не нарушу,
Сказав, что под стать колдуну,
Он с детства берёт вашу душу
И держит до смерти в плену.
Характер, как порох, —
Не трогай!
Быть может, отсюда и дар?
Но раньше гусарили много,
А он — не бездумный гусар.
По чёрному небу России
Мелькнул он, судья и пророк,
И веру в мятежные силы,
Тоску по свободе зажёг...

Виктор Агапов

Часто сказки весенней листвы
Мальчик слушал в саду предвечернем.
Белой чайкой взлетали качели
В бесконечный простор синевы.
И окрестность раскрасить успев,
Вечер тихо склонялся над вязом...
И входил мальчуган черноглазый
В нерастраченный говор дерев.

Диомид Костюрин

Костер горит, огонь мерцает.
Закат за речкою потух.
И юнкер Лермонтов читает
«Молитву юнкерскую» вслух.
И юнкера в ответ хохочут,
И кто-то «браво» говорит.
Отбой трубит начало ночи.
И лагерь дремлет, лагерь спит.
А Лермонтову всё не спится,
И слушает он не спеша,
Как время ширится и длится,
Как к небу тянется душа!
Вот он постель свою оставил
И улыбнулся тишине.
И у Мартынова поправил
Подушку, сбитую во сне.

Николай Зиновьев. Парус Лермонтова

В бурю страсти однажды ввергнутый,
он вселенскую смёл тоску —
парус белой рубахи Лермонтова
с алым следом в левом боку!
Мир тебе, Человекопарус!
Самый чистый причал мечты,
на земле не нашедший пары,
может, парус последний ты.
Не летучий голландец призрачный,
а реальный в русской душе,
нас лечить красотою призванный
в безнадёжнейшем мираже!
Белый угол. Князь горизонта —
за чертою, где тают льды.
Дух расстрелянного Лермонта,
белый-белый клочок беды…
Ослепительно одинокий,
наскитавшись в пути своём,
не нашёл ты в стране далёкой
то, что кинул в краю родном.
И волнуется море шалое.
Нет поэта. Лишь даль поёт.
Лишь пятно на рубахе алое
так безумно быстро растёт…
2004

Сергей Марков

Вселенная томится в тёмном сне
Но льются воды, и трепещут лозы
И звёзды в недоступной вышине
Сверкают, словно демоновы слёзы.
И шепчет рок: «Едва ли счастлив тот,
Кому величье — как печать проклятья,
Кого бессмертье алчное влечёт
В могучие и страшные объятья.
Ты встал над прахом вероломных лет
Угрюмой песней, думой вдохновенной,
Ты — радуга, ты — незабвенный свет,
И властелин, и пасынок вселенной...»
И вечный лёд, и снег, и облака,
И вздохи ветра над холодной чащей...
Бессонница, орлиная тоска
И ощущенье высоты томящей.
И что осветит утро бытия,
Сверкнёт пред взором сумрачным поэта —
Лезгинской сабли скользкая змея
Иль первый отблеск горного рассвета?

Наталия Серафимова

Без матери быть от рожденья —
Не слишком завидный удел.
Поэт не хотел сожаленья
И маску на душу надел.
Насмешливый, нервный характер,
Угрюмость и маленький рост.
Не с каждым при личном контакте
Бывал он приятен и прост.
Шипела и пыжилась серость,
Сама не имея лица.
О, как им унизить хотелось
Несносного сверхгордеца.
Что им до великого дара,
До жгучей, летящей строки.
И вот затевается свара
И взводятся снова курки.
Была бы натура иная,
Продлились бы ясные дни...
Но звёзды орбит не меняют,
Иначе не звёзды они.

Пётр Семынин

Когда перед фронтом сумрачных гор
Он был расстрелян почти в упор,
Когда навеки его глаза
Замкнулись железным сном,-
Дымясь, большая, как ночь, гроза
Разверзлась над Машуком.
То были не молнии - огненный лес,
Слепящего гнева порыв,
Как будто кожу содрали с небес,
Все нервы вдруг обнажив.
Так, потрясён от вершин до корней,
В тот безысходный час
Над гибелью песни и славы своей
Рыдал белоглавый Кавказ.

Светлана Барышева

Он рисовал в альбом не профиль милый:
портрет — три четверти — был полон скрытой силы:
испанец, живший сотни лет назад,
вернулся в день, похожий на стеклянный:
зима, от снега белые Тарханы
и мальчика обрадованный взгляд.
Он не художник. Выбрал наугад
он образ гранда с цепью филигранной:
об этом предке, покорявшем страны,
в семье отца нередко говорят:
Соратник Альба, сам аристократ,
его страшился Альбион туманный,
его кляли и кратко, и пространно...
...врагам назло, удачлив и богат,
в жестоких битвах шрамами изранен,
отмечен королевскими дарами...
А мальчик смотрит в сонный тихий сад
и чувствует жару, и ветер пряный,
и сумрачной Кастилии туманы,
и андалузских лавров аромат.
Ему с дворнёй общаться не велят,
а маменька — скончалась слишком рано
и бабушка Арсеньева упрямо
твердит, что в этом папа виноват.
Когда бы у него был старший брат,
они бы вместе застеклили в раму
реальный облик Лерма: гордый, славный,
веками воплощающий азарт
эпохи авантюр и древних карт...

Он рисовал в альбом не профиль нежный:
без чёрной шляпы под плюмажем белоснежным,
был старый герцог вновь запечатлён,
но только не придворным живописцем,
а тем, кто зримо сущности и лица,
вне всяких расстояний и времён,
с талантом гениального провидца,
умел создать. В рассказанном о нём
так мало — настоящих очевидцев,
как будто жизни краткие страницы
обожжены невидимым огнём...

Николай Зиновьев. Тарханы

Печально-зелёным раздольем звеня,
Тарханы всплывают средь белого дня.
Там храбрый невольник великой судьбы,
причина печали — в минутах ходьбы.

Вот храм у дороги. Ограды овал.
Он словно их только что нарисовал.
И эту сейчас разорвёт акварель
чужое, нерусское слово — дуэль!

Часовня холодная. Пламя свечи.
Здесь кто-то от вечности спрятал ключи.
Спи, Лермонтов, с болью один на один.
Спи, матушки Родины праведный сын.
Спи, Лермонтов, слова волшебного друг.
Не муж, не отец, только бабушкин внук.

Так будь же на троне российских стихов
один цесаревич во веки веков!
2006

leninka-ru.livejournal.com

Домик Лермонтова в Тамани. ~ Проза (Миниатюра)



(Миниатюра из цикла «Мои поэты»)

    Лет этак сорок тому назад поехал я в Тамань...
   Часа три трясся в разбитом автобусе по унылой степной дороге, думая совсем не о том, что я еду к Лермонтову, а о какой-то житейской белиберде, которая донимает нас постоянно, разуверяя в мыслях высоких и светлых...
    Остановились в центре, у чахлого парка... Сосед мой, угадав во мне приезжего, которого интересует главная достопримечательность Тамани, сказал:
   - Домик Лермонтова вон там, на берегу...
   Берега я не увидел и пошел через парк, куда он ткнул рукой...
   Приземистая, крошечная хата, в которой — якобы - останавливался поэт, не произвела на меня никакого впечатления. Она была обшарпана и жалка, глядя на меня и на весь мир подслеповатым окошком, не способным отразить даже прекрасное голубое небо над этой благословенной землей... По неухоженному двору, за невысоким забором ходили куры и утки... У порога лежала облезлая собачонка... Почуяв меня, она открыла один глаз, в котором я прочел ленивый вопрос: «А тебе чего здесь надо?»
   И вот тут-то я понял, что так и должно быть! Только бы еще сорвать с двери небрежно накаляканную записку: «Дом-музей севодня работать не будит», и все станет как прежде, как сто с лишком тому назад!
   Мне даже показалось, что сейчас дверь откроется и из нее выйдет та самая лермонтовская Ундина, в полосатом платье с распущенными косами... Она пронзительно посмотрит на меня своими прекрасными глазами с поволокой ( поволоку я придумал уже сам) и скажет:
   - О! Еще один любитель приключений отыскался!
   Но Ундина не появилась, мои глаза по-прежнему мозолила безграмотная записка, и тогда я взглянул на море и увидел там еще один подарок судьбы: белый парус вдалеке, почти на середине пролива!
   И именно тогда у меня мелькнула мысль: я обязательно должен придти сюда ночью и испытать хоть малую толику тех чувств, что пережил когда-то Лермонтов...
   Но малюсенькая гостиница, бывшая в ту пору в Тамани, почему-то тоже не работала, и тогда я пошел в школу, где директором работала замечательная женщина, любившая Лермонтова так же преданно, как и я.
   Она обрадовалась мне, пригласила к себе домой, где мигом накрыла богатый стол, основой которого было прекрасное вино «Изабелла», и поддержала меня в моем намерении побывать ночью на «высоком берегу»...
   Но в конце нашей трапезы глаза у нее вдруг загорелись, и она сказала мне шепотом:
    - А хочешь провести ночь в домике Лермонтова?
   - А разве такое возможно? - недоверчиво спросил я. - Это все-таки музей?
   - Положись на меня, - ответила мне она. - Там на днях начинается ремонт, сезон заканчивается, а сторож — родитель одного из моих лучших учеников... На медаль тянет... Только спать придется на полу... Сам понимаешь, все остальное там - музейные экспонаты,.. К тому же, мебель хлипкая до крайности... Но я дам тебе теплое одеяло и подушку пуховую...
   Я согласился с замиранием сердца....
   Поздним вечером мы сидели со сторожем на лавочке над обрывом, по крутизне которого когда-то с трудом спускался Лермонтов, и молча смотрели на звезды, прислушиваясь к глухому ропоту моря...
   Потом сторож сказал: «Пиду я до дому... Чого зря туточки околачиваться... Всэ одно: нихто уже не придэ...»
   Он ушел, а я остался один... В огромном пространстве, у маленького домика, где якобы провел всего одну ночь Лермонтов...
   И вдруг я услышал голоса... Совсем рядом...
   - Гришка, не вяжысь, - сказал молодой женский голос, строго, но с чуть заметной озорной смешинкой, -   бо с кручи спущу зараз.
   - Та ладно, - ответил так же озорно юношеский голос. - Спущай... Буду летить до самого низу, як птыця, и кричать тоби: «Машка, я тебе люблю!»
   Девушка рассмеялась... Потом они начали целоваться, а я пошел спать в домик, где якобы останавливался Лермонтов...
   Только этого слова: «якобы»,  и в  мыслях моих уже не было...

www.chitalnya.ru

Дом-музей М. Ю. Лермонтова (Тамань) — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Дом-музей М. Ю. Лермонтова находится на крутом берегу Таманского залива Азовского моря в красивом центре станицы Тамань, в окружении: памятника таманскому казачеству, мемориала Великой Отечественной войны и памятника оригинальной архитектуры — церкви Покрова.

Музей Лермонтова в Тамани посвящён периоду пребывания поэта в станице по пути на Кавказ, куда он был сослан за стихотворение «На смерть поэта». В этом произведении Михаил Юрьевич подверг политической критике самодержавие, за что был подвергнут аресту и осуждён.

Первая ссылка благодаря влиятельным родственникам и друзьям была красивой творческой прогулкой, вторая ссылка за участие в дуэли закончилась смертельной трагедией — дуэлью с Мартыновым.

Ответ на вопрос: «Как попал Лермонтов в Тамань?» можно найти в его же автобиографическом произведении «Герой нашего времени».

Так описывает домик в Тамани Лермонтов словами Печорина (прототип Лермонтова).[1] «Тамань — самый скверный городишко из всех приморских городов России… Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил у ворот единственного каменного дома, что при въезде…Вышел урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казённой надобности, и стал требовать казённую квартиру. Десятник нас повёл по городу. К которой избе ни подъедем, — занята… „Веди меня куда-нибудь, разбойник! Хоть к чёрту, только к месту!“ — закричал я. „Есть ещё одна фатера,…только вашему благородию не понравится; там нечисто!“…после долгого странствия по грязным переулкам, где по сторонам я видел одни только ветхие заборы, мы подъехали к небольшой хате, на самом берегу моря.

Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведённом оградой из булыжника, стояла избочась другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен её, и внизу с беспрерывным ропотом плескались тёмно-синие волны… „Суда в пристани есть,-подумал я,- завтра отправлюсь в Геленджик“.

Артефакты музея знакомят посетителей не только с многогранным творчеством поэта: его стихами, картинами, но и воссоздают дух времени Лермонтова в экспонатах этнографической обстановки дворика, изб и хаток, заставляющих задуматься о противоречивости характера поэта, которую отразила вступительная статья к двухтомнику его сочинений.[2]»…Великая человечность Лермонтова, пластичность его образов, его способность «перевоплощаться» — в Максим Максимыча, в Казбича, в Азамата, в Бэллу, в княжну Мери, в Печорина, соединение простоты и возвышенности, естественности и оригинальности — свойство не только созданий Лермонтова, но и его самого. И через всю жизнь проносим мы в душе образ этого человека — грустного, строгого, нежного, властного, скромного, смелого, благородного, язвительного, мечтательного, насмешливого, застенчивого, наделённого могучими страстями и волей и проницательным беспощадным умом. Поэта гениального и так рано погибшего. Бессмертного и навсегда молодого".

  • Картины написанные Лермонтовым
  • Мать Лермонтова

  1. ↑ Лермонтов М. Ю. Сочинения в 2х томах. М., 1988, т.2, с. 499—500.
  2. ↑ Андроников И. Образ Лермонтова. Вступительная статья Лермонтов М. Ю. Сочинения в 2х томах. М., 1988, т.1, с.18.

Ссылки[править | править код]

ru.wikipedia.org

Литературная гостиная: "Лермонтов на Кубани"

Эпиграф к уроку:

Дубовый листок оторвался от ветки родимой
И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
Засох и увял он от холода, зноя и горя
И вот, наконец, докатился до Черного моря.
М.Ю.Лермонтов

Цели урока:

  • познакомить учащихся с поездками М.Ю.Лермонтова по Кубани и Северному Кавказу,
  • открыть неизвестные страницы жизни великого поэта.

Форма проведения: Литературная гостиная для учащихся 7 классов.

Оборудование:

  1. Выставка книг М.Ю.Лермонтова
  2. Мультимедиа-проектор (диск со слайдами презентации прилагается)

Ход урока

Слово учителя:

Кавказ был колыбелью бессмертной поэзии М.Ю.Лермонтова. С самого раннего детства он познакомился с этим благодатным краем и до конца своей короткой жизни пронес его в сердце. И где бы он ни был, его согревала и духовно укрепляла любовь к Родине. С мыслями о ней уезжал поэт на Кавказ и возвращался в среднюю полосу России - Москву, село Тарханы, а также в Петербург, чтобы через некоторое время по высочайшему повелению снова отправиться в далекую ссылку под свист пуль и звон клинков.

Чтец:

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их все слышащих ушей.

Учитель:

Живая мысль поэта была обращена к любимой земле, к ее трудовому народу, остро клеймила власть, царя, самодержавие. Он писал эти строки, уезжая на далекий, но знакомый Кавказ.

Чтец:

Кавказ! Далекая страна!
Жилище вольности простой!
И ты несчастьями полна
И окровавлена войной!..

Ужель пещеры и скалы
Под дикой пеленою мглы
Услышат также крик страстей,
Звон славы, злата и цепей?

Нет! Прошлых лет не ожидай,
Черкес, в отечество свое:
Свободе прежде милый край
Приметно гибнет для нее.

Учитель:

С детских лет, лелеемый бабушкой Елизаветой Алексеевной Арсеньевой, которая берегла внука, мальчика-сироту, возила его лечиться на горячие воды, он полюбил этот край.

 Чтец:

Синие горы Кавказа, приветствую вас! Вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры все мечтаю об вас да о небе. Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи. Кто раз лишь на ваших вершинах творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею.

Чтец:

Как я любил твои бури, Кавказ! Те пустынные громкие бури, которым пещеры как стражи ночей отвечают! На гладком холме одинокое дерево, ветром, дождями нагнутое, иль виноградник, шумящий в ущелье, и путь неизвестный над пропастью, где, покрываясь пеной, бежит безыменная речка, и выстрел нежданный, и страх после выстрела: враг ли коварный иль просто охотник… все, все в этом крае прекрасно.

Учитель:

Русский офицер Михаил Лермонтов храбро сражался с черкесами и чеченцами

Кавказ был для него ярким примером неравной и героической борьбы с самодержавием. Героические бунтари - Мцыри, Печорин, лирические герои многих стихов – они, не страшась, борются за добро и счастье. Длительная война на Кавказе представлялась Лермонтову самым бессмысленным кровопролитием. С какой любовью и уважением он говорит о кавказских народах. Находясь на Кавказе и Кубани, Лермонтов познакомился с обычаями местного населения: с песнями и легендами адыгов. Увиденное и пережитое он воплотил в стихах и прозе.

Учитель:

Крутые обрывы, извилистая линия залива, шум морских волн, набегающих на мыс, где стояла когда-то старая крепость. Дважды побывал в этом уголке кубанской земли великий русский поэт М.Ю.Лермонтов. Освященная его именем, запечатленная на страницах изумительной повести, названной В.Г. Белинским “ жемчужиной русской прозы”, Тамань по праву называется “лермонтовской” и привлекает к себе многочисленных почитателей поэта.

Ученик:

Во времена Лермонтова Тамань была небольшим невзрачным городком, в котором не насчитывалось и 60 дворов. Несколько маленьких кривых улочек обнесены были плетневыми заборами и невысокими каменными оградами, за которыми стояли хатки-мазанки, крытые камышом. Патриархальная жизнь лишь изредка нарушалась приездом какого-нибудь важного лица да оживала весной, когда в городке собирались войска, готовившиеся к очередной военной экспедиции. Единственным развлечением было посещение Керчи. Как же Лермонтов оказался в таком “скверном городишке” в сентябрьские дни 1837 года?

27 января 1837 года на дуэли был смертельно ранен А.С.Пушкин.

Чтец:

Погиб поэт! - невольник чести -
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа Поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде..и убит!
Убит! … к чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? Веселитесь… он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.

Учитель:

Гневное, страстное стихотворение “На смерть поэта” мало кому известного поручика Лермонтова за 2 дня сделало его знаменитым. Узнали о нем и во дворце. Разгневанный Николай 1 приказал арестовать сочинителя стихов. Началось следствие. Лермонтова ссылают в Нижегородский драгунский полк на Кавказ. Трудным в то время был путь на Кавказ. В Пятигорске меняется маршрут дальнейшего следования, он получает назначение в экспедиционный отряд генерала А.А.Вельяминова, который находился в Геленджике. Лермонтов подъехал к Тамани ночью. Все избы были заняты. Лермонтов остановился в небольшой хатке, это было подворье Федора Мысника. От коменданта Фанагорийской крепости, майора Посыпкина, Лермонтов узнает, что ехать в район Геленджика не нужно: там случился пожар, сгорели склады с мукой и провиантом, сено. Экспедиция была отменена, и полки выступили к Ольгинскому укреплению, которое находилось на левом берегу Кубани. Комендант отметил подорожную и направил Лермонтова в Ольгинский штаб для получения дальнейших распоряжений. Поэт провел в Тамани два дня и две ночи. Через день он был уже в Ольгинском, где встретился с Мартыновым. Лермонтов должен был передать ему пакет с письмами от родителей из Пятигорска. В Ольгинском прапорщику Лермонтову вручили предписание о необходимости вернуться в Нижегородский драгунский полк. В конце октября он получает в Ставрополе прогонные деньги “от Пятигорска до Тамани и обратно до Ставрополя” и выезжает в Закавказье. Из Закавказья на перекладных поэт возвращается в Ставрополь, а оттуда через Москву и Петербург к месту нового назначения. Но уже в марте 1838 года Лермонтов получает перевод в лейб-гвардии гусарский полк, стоявший под Петербургом. Два года, проведённые в столице, считают самым плодотворным периодом его творчества. Стихотворения Лермонтова печатаются чуть ли не в каждом номере “Отечественных записок”, появляются и его повести “Бэла”, “Максим Максимыч”, “Фаталист”. В феврале 1840 года читатели познакомились с повестью “Тамань”. Повесть эта отличается особым колоритом, все в ней таинственно, лица, какие-то фантастические тени, мелькающие в вечернем сумраке, при свете зари или месяца. Особенно очаровательна девушка: это какая-то дикая, сверкающая красота. В 1840 году Лермонтов был выслан из Петербурга в Тенгинский пехотный полк, штаб-квартира которого находилась в то время в станице Ивановской. Однако, приехав в Ставрополь, поэт получает прикомандирование к экспедиционному отряду генерал-лейтенанта А.В.Галафеева. И только в декабре поэт возвращается в Ставрополь. Через несколько дней он выезжает в Тенгинский полк, штаб-квартира которого в это время находилась в крепости Анапа. И вновь дорога. Через Прочный Окоп, Екатеринодар, кубанские укрепления, через Тамань.

Ученик:

В Тамани Лермонтов встречается с декабристом Н.И. Лорером. Лермонтов пробыл в Тамани недолго. Прибыв в Анапу в 20 числах декабря, Лермонтов провел в крепости чуть больше недели. Здесь он встретил новый 1841 год. Но в начале января поэту сообщили, что “государь император, по всеподданнейшей просьбе госпожи Арсеньевой, бабки поручика Тенгинского пехотного полка Лермонтова, высочайше повелеть соизволил: офицера сего, ежели он по службе усерден и в нравственности одобрителен, уволить к ней в отпуск в С.-Петербург сроком на два месяца”.

Ученик:

В январские дни 1841 года Тамань в третий и в последний раз видела Лермонтова, который направлялся в столицу. Четыре месяца спустя поэт возвращается на Кавказ. Из Ставрополья его путь лежит в крепость Темир-Хан-Шуру, но неожиданно он поворачивает в Пятигорск, откуда отправляет командиру Тенгинского полка рапорт: “Отправляясь в отряд командующего войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-лейтенанта П.Х.Граббе, заболел по дороге лихорадкой и получил от пятигорского коменданта позволение остаться в Пятигорске впредь до излечения”.

Пролетели два месяца. 13 июля, когда поэт уже собирался уезжать, в доме Верзилиных состоялся вечер, на котором Лермонтов поссорился с Мартыновым. 15 июля у подножия Машука состоялась дуэль. Лермонтов погиб. На другой день были похороны при стечении всего Пятигорска. Представители всех полков, в которых Лермонтов волею и неволею служил в продолжении своей короткой жизни, нашлись, чтобы оказать последнюю почесть поэту и товарищу.

Ученик:

В повести “Тамань” Лермонтов изобразил реальных лиц, подлинные события. Это подтверждается и воспоминаниями товарища поэта по Гродненскому гусарскому полку М.И. Цейдлера о пребывании в Тамани, и его рассказом о красавице и слепом мальчике, живших в то время в маленькой лачужке.

“Мы подъехали к небольшой хате на самом берегу моря. Полный месяц светил на камышовую крышу и белые стены моего нового жилища; на дворе, обведенном оградой из булыжника, стояла, избочась, другая лачужка, менее и древнее первой. Берег обрывом спускался к морю почти у самых стен ее, и внизу с беспрерывным ропотом плескались темно-синие волны…” Это из “Тамани”.

Ученик:

В 1838 году в Тамани оказался М.И. Цейдлер, который совершенно случайно, как потом выяснилось, поселился в том же доме, где провел несколько дней Лермонтов. Вот как он описывает свое обиталище. “Мне отвели с трудом квартиру, или лучше сказать, мазанку, на высоком утесистом берегу, выходящем к морю мысом. Мазанка эта состояла из двух половин, в одной из которых я и поселился. Далее, отдельно, стояли плетневый, смазанный глиной сарайчик и какие-то клетушки. Все эти невзрачные постройки обнесены были невысокой каменной оградой. Однако домик мой показался мне приветливым: он был чисто выбелен снаружи, соломенная крыша выдавалась кругом навесом, низенькие окна выходили с одной стороны на небольшой дворик, а с другой - прямо к морю. Под окнами сделана была сбитая из глины завалина. Перед крылечком торчал длинный шест со скворечницей. Внутри все было чисто, мазанный глиной пол посыпан полынью. Как снаружи, так и внутри было приветливо, опрятно и прохладно”. У маленькой мазанки поистине счастливая судьба.

Ученик:

Сейчас мы совершим заочную экскурсию в Дом-музей М.Ю.Лермонтова.

В 1976 году в Тамани гостеприимно распахнул свои двери Дом-музей М. Ю. Лермонтова. Его экспозиция охватывает все три посещения поэтом приморского городка. Силой воображения мы переносимся в прошлое, чему способствует, в первую очередь, восстановленное подворье черноморского казака Федора Мысника.

Подворье создавалось при активном участии жителей станицы. Они помогли собрать старинную утварь, нашли казачий сундук, прялку, различную посуду, старинную одежду. В основу реконструкции легли воспоминания современников Лермонтова, его рисунки.

Старожилы-станичники придирчиво следили за тем, чтобы хата казака, лачужка старухи строились по всем правилам, как в старину. И появились на берегу моря два маленьких саманных домика с подслеповатыми окошками, завалинкой. Все металлические детали дверей: петли, навесы, крючки - выковал старейший кузнец станицы.

Ученик:

Вырыли бассейн для воды, как это принято на Тамани, двор обвели оградой из булыжника, рядом примостилась тяжелая старинная лодка, на шестах растянули рыбачьи сети. Уголок лермонтовской Тамани получился очень похожим, у посетителей музея не возникает мысли, что все это создано заново. Войдя во двор музея, экскурсанты видят хозяйственные постройки: курятник, навес, небольшую печь. Здесь же крытая камышом хата - шестнадцать шагов в длину и семь в ширину. В ней воссоздана обстановка комнаты героя “Тамани”: “Я взошел в хату: две лавки и стол; да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа - дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке…”

С такими же бытовыми подробностями восстановили и интерьер небольшой хатки, стоящей у обрыва: вязанка хвороста у печи, медный чайник, у маленького окошка стоит стол, на котором лежит вышитый рушник, стоят глиняные глечики.

В литературной экспозиции музея большое место уделено истории создания и первым публикациям повести “Тамань” и романа “Герой нашего времени”. Посетители познакомятся со всеми подробностями литературных споров о романе, увидят журнал “Маяк”, опубликовавший отрицательную рецензию на роман Лермонтова. В защиту романа Лермонтова выступил журнал “Отечественные записки: статьи Белинского В.Г. дали высочайшую оценку “первому русскому психологическому роману в прозе”.

Повесть Лермонтова оказала влияние на творчество многих писателей. Ею восторгались А.В.Кольцов, И.С.Тургенев, А.П.Чехов, Л.Н.Толстой. “Я не знаю языка лучше, чем у Лермонтова, - говорил Чехов. - Я бы так сделал: взял его рассказ и разбирал бы, как разбирают в школах - по предложениям, по частям предложения… Так бы и учился писать”.

В Ленинграде, в Пушкинском Доме, бережно хранится рисунок Лермонтова “Тамань”. В экспозиции музея посетители видят его копию: на крутом обрыве у моря - хата под камышовой крышей, возле берега - лодка с длинным веслом. На море - парусная лодка и трехмачто

urok.1sept.ru

Внеклассное мероприятие "Сердце Кубани – Тамань". 5–7-е классы

ЦЕЛЬ ЗАНЯТИЯ:

  • повышение интереса к культурным традициям своего народа.

ЗАДАЧИ ЗАНЯТИЯ:

  • воспитание нравственных качеств личности: патриотизм, любовь к своей малой Родине, этнонациональных традиций;
  • формирование эмоционально ценностного отношения к музыке родного края, познание духовных основ;
  • овладение интонационно-образным языком музыки, навыками творческой деятельности в хоровом и сольном пении, музыкально-ритмических движений.

Ты был на Кубани? А ты побывай:
Отличные люди, прославленный край.
Там примут тебя как хорошего друга.
Покажут, как землю ворочают плугом,
Как хлеб убирают, как стол накрывают,
Как в горнице гостя у нас угощают.
Кубанцы на зависть умеют трудиться.
Люблю тебя, край мой,
простор Краснодарский,
и труд хлебороба,
и песни, и пляски. (Наговицына Н.)

ПЕСНЯ “КАЗАЧИЙ КРАЙ”

Исполняет Гамершмидт Эдуард.

Слова и музыка А. Заволокиной.

Не хотелось, а придётся,
Завертелось, не уймётся,
Развернуться, а пришлось вот кланяться.
Золотое не пробьётся,
Дорогое не вернётся
Вера православная останется!

Припев:
Казачий край, надежду дай,
Гармонь играй, не умолкай!
А как? Вот так!
Казак без веры не казак!

То, что бродит, перебродит,
Что уйдёт, пускай уходит!
Где же мы в конце тревог окажемся?
Повезёт – не выставляйся,
Попадёт – не огорчайся,
А не победим, так хоть намашемся!

Припев:
Казачий край, надежду дай,
Гармонь играй, не умолкай!
А как? Вот так!
Казак без песни не казак!

А душа, кричит боится –
Сердце просит помолится,
И захомутали дни безликие.
Снова ставят в храмах свечи,
Слышно песни каждый вечер.
Знаю, что дела нас ждут великие!

Припев:
Казачий край, надежду дай,
Гармонь играй, не умолкай!
Держись, казак
Без веры и Отечества – никак.

Старинная построена станица,
У Лысой, у подножия горы.
По улицам стоят казачьи хаты,
Достойный памятник минувшей той поры. (Хохлова К.)

СТИХОТВОРЕНИЕ “АТАМАНЬ”

Светлана Кривицкая, ст. Фонталовская.

Исполняет Наговицына Наталья.

У кургана, над морем, мать родная Кубань
Все казачьи станицы собрала в Атамань.
Что подворье – легенда, что ни хата – то клад.
Заходите, смотрите – настоящий парад.
На параде перины, рушники, образа,
И глядят, словно в душу, с фотографий глаза.
В хате строго и просто: скрыня, лавки и стол,
Хлебом пахнет от печки, коврик брошен на пол.
В огородах все пышет, скот стоит во дворе,
Петухи разбудили тишину на заре.
Все здесь зримо, реально – быт казачий тех лет,
Это памятник предкам и аналогов нет.
И дозорная вышка, и часовенка тут,
У мосточка девчата голосисто поют.
На плечах у казачек разноцветье платков,
Вкруг кипенье базара, в кузне звон молотков.
Кто-то делает кринки, кто-то месит саман,
И гарцует с улыбкой на коне атаман.
Вот и мельница, чертик здесь сидит в уголке
На мешках в паутине, перепачкан в муке.
Рядом в армию хлопца провожает народ,
А в соседнем подворье пир на свадьбе идет.
Так гуляла станица: песни, шутки и смех,
А потом пригласили на вареники всех.
Что увидено нынче – надо сердцем понять,
В Атамани, как в сказке, нам восторг не унять.

ТАНЕЦ “ВАРЕНИКИ”

Исполняют: Гайворонский Евгений, Мухортова Екатерина, Хохлова Кристина.

Люблю Тамань я всей душой,
Реку Кубань, лиманы и поля.
И где б я ни был, ты всегда со мной,
Казачий край, Таманская земля. (Невидома В.)

СТИХОТВОРЕНИЕ “ТАМАНЬ”

Слова Виктора Жорника.

Исполняет Костебелова Анна.

Зовет земля сынов и дочерей
то песней птиц,
то эхом отдаленным.
Мы в этот миг
становимся добрей,
а сердце —
благодарным и влюбленным.

Я на рассвете
в поле выхожу.
Тропа ведет к знакомому кургану.
Там, на лимане, в лодке посижу
и в даль седую
дней минувших гляну.

Тамань! Тамань!
Ты тайнами полна.
Сарматы, скифы — кочевая сила.
Однажды меотийская волна
на берег амазонок опустила.
Земля моя
пришлась им по душе.
И, если только верить Геродоту,
сначала жили девы в шалаше
и выполняли черную работу.
А после замуж вышли за парней
и красоты, и силы небывалой.
Легенда стала былью наших дней —
красавиц на Тамани есть немало.
Тамань моя!
Негордая краса.
И Пушкин очарован был тобою.
И Лермонтов
мятежною душою
мечты не здесь ли видел паруса?

Тамань! Тамань! И летом, и зимой
ты дорога мне до сердечной боли, и потому,
как только выйду в поле,
оно негромко говорит со мной
о трудных буднях,
о веселых днях,
о той войне,
что детство опалила.
Иду полями...
И земная сила
вливается по капелькам в меня.

А песня, что плачет!
А дух наш казачий!
Как много ты значишь,
Для всех нас, Кубань. (Колмычек А.)

ПЕСНЯ “ЕДУТ КАЗАКИ”

Слова и музыка. Р. Шелюка.

Исполняет Е.Гайворонский

Едут казаки с песнями домой.
Едут к станице, милой, дорогой.
Позади походы, вот Кубань – река
И всегда с собою шапка казака.

Припев:

Кубаночка, кубаночка,
Ты испокон веков
Подружка неизменная
Кубанских казаков.

Вот и станица, вот и дом родной,
Здравствуй родная, ворота открой.
Матушка встречает сына у крыльца,
К сердцу прижимает шапку казака.

Припев

Шапку-кубанку носят казаки
В праздники и в будни и в другие дни
Если казак шапку носит набекрень
Значит у казака был хороший день.

Припев

Моя Кубань, мой край родной,
Души твоей пристанище навеки.
Люблю твои поля и реки,
И тихий шепот ивы над водой. (Пятак А.)

ХОРОВОД “ТРАВА, МОЯ ТРАВА”

Исполняет ансамбль “Солнышко”.

Концертная программа Темрюкской школы-интерната завершена.

СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ!

Приложение 1

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:

  1. В. Жорник. Свидание с полем: Стихи.– Краснодар: Кн. Изд-во, 1990. – 144 с.
  2. Р. Шелюк. Темрюк – городок мой родной. Стихи.– Краснодар: Кн. Изд-во, 2000. – 97 с.
  3. http://www.tamannews.ru/?news=4691 – стихотворение “Атамань”.
  4. http://muzofon.com/search/%D0%BF%D0%BE%D0%BF%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B9%20%D0%B2%D0%B0%D1%80%D0%B5%D0%BD%D0%B5%D1%87%D0%BA%D0%B8– песня к танцу “Вареники”.
  5. http://video.yandex.ru/users/mor-vikt2008/collection/32/ – песня “Трава моя, трава” к хороводу.
  6. http://muzmix.com/rdownload.php?type=minus&minusid=30820 – минусовка к песни “Казачий край”.

urok.1sept.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.