Лаврентьев максим стихи


Максим Лаврентьев. Стихи - Новый Свет

Бабочка-Книга


Словно первая бабочка мая,

принесенная к людям в жилье,

на ладони твоей оживая,

встрепенется вдруг сердце мое.

 

И, еще не поняв что такое,

пробуждаясь от смертного сна,

я увижу лицо молодое,

я почувствую: в мире весна!

 

Не навеки душа, а на время

покидает земные края,

чтобы в пору эпох обновленья

возвратиться на круги своя.

 

Эту жизнь до последнего мига,

эту повесть любви и скорбей

знак бессмертия, бабочка-книга,

распахнет на ладони твоей.

2003

 

Aliens

 

Вслушиваюсь в шум дождя,

в страстный шепот, в смутный шелест...

Кто же в этом мире я?

Может быть, и впрямь – пришелец?

Чую страх средь бела дня,

и висок от мысли ноет:

вдруг под кожей у меня

затаился гуманоид?

Он слетел сюда со звезд,

крепко стукнулся о паперть,

потерял зеленый хвост,

заодно отшибло память.

Не утрачена вполне

лишь способность к мимикрии -

то, что ценится вдвойне

в постсоветской пост-России.

Но бесхвостым как ходить?

Помню, плакал я ночами.

Равновесие хранить

Будда мне помог вначале.

Кое-как доковылять

до работы мог я вскоре,

институтская же б…ь

мне успела преподать

все, чему не учат в школе.

С непривычки-то, как бык,

так на телок и бросался.

Постепенно пообвык,

присмирел, пообтесался.

Накупил себе кассет,

пил и не однажды вдунул.

В общем, сделался как все, –

так, по крайней мере, думал.

 

В никуда ушли года.

Стерлись явные приметы,

что нагрянул я сюда

прямиком с другой планеты.

Выражением лица

не похож на инородца,

но вписаться до конца

ни фига не удается.

Заглянул на днях в бутик -

моего фасона нету;

от жратвы меня мутит,

и зарплата пахнет нефтью.

(Знаю, реет над страной

не чекист и не предатель,

а сверкающий стальной

жуткой челюстью вставной -

марсианский птеродактиль.)

В лошадином табуне

трудно быть единорогом.

Я живу в чужой стране,

окружен чужим народом.

И страдаю я сам-друг,

хоть порою вижу ясно:

много нас таких вокруг,

гуманоидов несчастных.

Нам по тридцать-сорок лет.

Где здоровье? Где фортуна?

У меня есть друг Олег,

он сбежал сюда с Арктура.

На Арсении вина –

с Лирой он порвал все узы.

Сашу верная жена

ждет в созвездии Медузы.

Жизнь по кайфу тут была -

водка с пивом и потеха.

А теперь пошли дела,

засосала ипотека.

Кто-то стал уж лысоват,

полюбил Россию нежно.

Не пойдет голосовать,

но сочувствует, конечно.

Кто в секс-шопе на углу

рекламирует новинки,

кто халву и пахлаву

предлагает всем на рынке.

Я по городу брожу,

на Полярную гляжу,

а со мной гуляет дама

с Эпсилона Эридана.

 

7 ноября 2011

 

 

Видения Земли

 

Решили с другом съездить в Подмосковье -

пособирать осенние опята,

полесу побродить дажизнь обкашлять.

Среди недели (я тогда работал

редактором журнала "Литучеба"

и потому был нищенски свободен,

а Саша - вольный человек посути)

в полупустую сели электричку

и скоро с Белорусского вокзала

в Звенигород отправились.

Когда-то

меня туда возили в детский лагерь

подряд четыре лета. Помнюясно

аллеи, корпуса, бассейн, теплицы,

поляну с деревом посередине,

с которого приятель мой сорвался

 

и ободрал себе бока о ветви.

За вычетом линеек пионерских,

полуденного сна и столованья,

играли целый день мы - в прятки, в салки.

Пинали мяч. Для более серьезных

работали кружки по интересам,

где вышивали, прыгали на матах;

кто в шашки, в шахматы соревновался,

кто мастерил модели самолетов

и запускал их в небо. Как-то даже

построили вигвам - и вот индейцы

в нем поселились: воины ходили,

забор перелезая, на охоту,

а скво для них готовили похлебку

из щавеля. Нас повязали гринго

и под конвоем повели все племя

за изгородь - была в лесной низине

березовая роща. Эту рощу

я вспоминаю часто. Чудо-роща!

там папоротник рос и мох стелился

вокруг берез, что широко стояли,

принарядившись, будто в праздник... Позже

вид места изменился в одночасье -

придя сюда из лагеря, внезапно

мы только пни да щепки увидали.

Мне почему-то сделалось так стыдно,

как если б налысо меня обрили.

А вскоре из березок настругали

богатырей нам, дедов бородатых, -

на капище похож стал детский лагерь.

Имелся там еще и настоящий

языческий курган.

Через пятнадцать,

а то и больше, лет я специально

из Жаворонков на велосипеде

туда приехал; разыскал наш лагерь;

спустился вниз, где вместо прежней рощи

лужайка до сих пор существовала.

Зашел на территорию, конечно,

добившись разрешенья у охраны.

Сентябрь настал уже, и дети в город

вернулись. Как лунатик, одиноко

бродил я по аллеям. Показалось

мне все каким-то маленьким, и даже

курган (я на него присел) как будто

стал ниже.

Ну да бог с ним! Я отвлекся.

(Считайте, что за это время с Сашей

добрались мы без всяких приключений

до нашей цели - смешанного леса

в окрестностях, теперь и вам знакомых).

Лес был пронизан светом. Голубое

в него заглядывало небо. Только

грибов не видно что-то под опавшей

листвой - сезон окончен, вероятно.

И вот когда, порыскав по опушке

ближайшей, горе-грибники задались

в уме вопросом, часом не пора ли

привал устроить (в рюкзачке у Саши,

бывалого походника, с собою

чай в термосе, орехи, сухофрукты), -

вдруг, словно кто-то угадал их мысли,

открылся вид - совсем такой как надо:

пологий берег озерца лесного

или речушки. Радостно глядели

мы оба на него. Ах, мать честная!

Какая ж красота в природе русской!..

Однако

вместо того, чтоб к берегу тотчас же

спуститься, мы еще раз попытались

искать грибы. Решили, что вернемся

сюда или в другом каком-то месте

на ту речушку выйдем непременно.

Награда за упрямство - две-три старых

червивых сыроежки, да масленок

попался подозрительного цвета.

Но главное - мы скоро заблудились,

свернули вправо - выбрались на свалку.

левее рыпнулись - там чьи-то дачи.

А между тем испортилась погода,

накрапывать стал дождь, потом сильнее

полил - так, будто кто-то рассердился

и нас прогнать желал отсюда. Все же

мы, наконец, огромный крюк проделав,

нашли то место... Жалкое болото,

засыпанное мусором, стоячей

водой своей напомнило о смерти.

С отчаянья мы здесь перекусили.

Ни говорить, ни думать не хотелось.

Уставшие, промокшие изрядно,

Пошли на станцию.

 

14-15 мая 2012

litsvet.com

Новые стихи — Журнальный зал

* * *
Сколько я служу на таможне
(Тридцать долгих лет и три года),
Многие проехали мимо,
Родину покинув. Домой же
Не вернулись. Разве погода
Лучше по ту сторону мира?

Преодолевая пределы,
Каждый оставлял мне в подарок
Что-нибудь, что было охота.
Кто-то – мышь (я хвост к ней приделал),
А другой – волшебный огарок
От создателя “Дон Кихота”.

Чей-то шут отдал мне свой череп.
Лао-Цзы – свои наставленья.
Будда – ничего (эка жалость!)
Всех их перебросил я через
Перевал. Теперь на столетья
Будет перерыв, показалось.

Что ж! Займусь пока приведеньем
Собранного в строгий порядок.
Здесь поставлю редкие книги,
Чуть подальше – Дом с привидением,
Ну а мед с небесных полянок
Оттащу, пожалуй что, к Нинке.

 
* * *
Тот, кто уродился косолапым
Или даже умственно отсталым,
Все равно мечтал быть космонавтом,
С фирменным гагаринским оскалом.
  
Помню одного такого хлопца –
Были мы соседями по даче.
Он канючил: “На Венеру хоцца”.
Я его послал куда подальше.
  
На Венеру – разве это дерзко?
Долететь хотя бы до Арктура…
С моего “космического” детства
До сих пор я жду вестей оттуда.

Если бы не шмотки да манатки,
Стало бы тоскливо от обиды –
Все мы космонавты, космонавтки,
Так и не достигшие орбиты.

 
* * *
Музей. Аполлон Бельведерский
Стоит в наготе олимпийской.
Смеются нахальный и дерзкий
Над богом с отколотой писькой.
О чем-то бормочет подружке
Студент, насосавшийся пива,
А рядом, ведомый под ручки,
Поэт ухмыляется криво.
Служа сумасшедшему веку,
Среди мирового паскудства
Давно здесь утратили веру
В священную силу искусства.

  
* * *
Когда таинственной судьбы
Распутываются все нити,
И солнце с торжеством судьи
Стоит в зените,

А небо кажется другим –
Гораздо выше и прозрачней,
И от костра струится дым,
Чердак окуривая дачный,
  
И в душу мне из-под воды
Глядит двойник в стакане с чаем, –
Пора итоги подводить,
Конец соединять с началом.

Но что же тут соединишь?
Теперь с меня все взятки гладки,
Ведь божества ушли из ниш
Торчать вдоль пыльной Ленинградки.

Еще я вижу сны порой
И слышу в речке смех жемчужный,
Но мой не действует пароль
Для входа в мир мне странно чуждый.
  
Я различаю в смехе смерть,
А в трели соловья – звук дрели.
Я не такой, чтобы посметь
Стучаться в запертые двери.
  
Зачем же, получив отказ,
Топтаться, как дурак, у входа?
Когда живешь в который раз,
Теряется трагизм ухода.

magazines.gorky.media

(Максим Лаврентьев. «Немного сентиментальный путеводитель. Стихи о Москве, Петербурге и…») — Журнальный зал

Максим Лаврентьев. «Немного сентиментальный путеводитель.
Стихи о Москве, Петербурге и…» М., 2008.

Новая книга стихотворений Максима Лаврентьева «Немного сентиментальный путеводитель» имеет подзаголовок: «Стихи о Москве, Петербурге и…». В ней 59 стихотворений, но, несмотря на небольшое количество текстов, книга затрагивает ряд важных и объемных вопросов, связанных с российской историей и культурой, рассматривая их в реальном, историческом и метафизическом аспектах. Вследствие глубины взгляда автора на события эти аспекты почти всегда трудно разделить, хотя почти всегда они ясно различимы, при преобладании какого-то одного в каждом отдельно взятом стихотворении.
Как ясно из заглавия, речь в книге идет о двух столицах — Москве и Петербурге. Причем в реальном аспекте доминирует Москва, родной город автора и лирического героя. В двух других — историческом и метафизическом — преобладает Петербург, символ взлета и трагического крушения российской империи и культуры. Кроме того, ряд стихотворений, не имеющих исторических или географических привязок, дают читателю возможность познакомиться с мировоззрением автора книги.
С учетом изложенного выше, можно также сказать, что «Стихи о Москве, Петербурге и…» — это стихи московского поэта о Петербурге и его культурно-исторической роли для современности; можно сказать, что из современности и Москвы взгляд автора обращен в прошлое и на Петербург, вызывая размышления о процессах, происходящих в современной российской культуре. Поэтому, несмотря на то, что первое стихотворение сборника посвящено окрестностям Петербурга, начнем с Москвы. О ней речь идет во втором стихотворении — с названием «Сельская жизнь». Что становится понятно, если принять Петербург за столицу империи; тогда жизнь в другом городе вполне можно считать провинциальной, и даже сельской, особенно в стихотворении, которое по жанру является идиллией. Особенно, если в нем автор заявляет о себе, как о человеке, жизнь которого посвящена искусству, решившимся быть поэтом и жить поэзией, подобно первопроходцам жанра.


Я, может быть, поэт столичный,
Но человек не городской, —

говорит он, и в этих двух строках обрисовывается особенность его положения: несмотря на то, что житель столицы, — человек не городской; столичный же — поэт.
Словарь подсказывает, что в современном языке «идиллия» является также синонимом спокойной счастливой жизни, причем часто имеет иронический оттенок. Ирония в рассказе о сельской жизни, несомненно, присутствует:


В покоях, за стаканом чаю
Веду неспешно дел разбор,
Руссо, Державина читаю,
Вступаю с Гете в разговор.

Порой и сам берусь за лиру
В кругу признательных друзей,
Твердящих, что мою квартиру
Потомки превратят в музей.

Порой один гуляю в роще,
Цветы сбираю, птиц кормлю.
Что этой сельской жизни проще!
За тишину ее люблю.

Ирония воспринимается как приглашение порассуждать о месте поэта под солнцем: как дается ему простая сельская жизнь, чем он платит за роскошь читать Державина и Руссо. Но сами рассуждения выведены за скобки. Возможно потому, что этот вопрос одновременно и сложный, и простой, и простоту от сложности отделяет только сознательный волевой акт, выбор автора, о котором он сразу предуведомляет читателя. Впрочем, есть и ответ — далее, в стихотворении «Девять лет я вставал в семь пятнадцать утра…», и звучит он так:


В перекурах читались Вольтер и Руссо,
Были Пушкин и Гоголь со мной,
Мы несли бронированное колесо
Для какой-нибудь хари срамной.

Так я вышел поэтом усадебных рощ,
Петербурга, Москвы и луны,
Потому что тошнило от пакостных рож,
И пейзаж был довольно уныл.

Здесь уместно заметить, что практически на любой вопрос, возникающий при прочтении книги, в ней есть ответ; может быть, кроме тех, ответы на которые несказанны.
С иронией или без, именно в Москве лирический герой изображен в окружении друзей и знакомых, здесь происходят реальные встречи, возникают впечатления, пишутся стихи.


Иду я лихо
По улице Палиха.
Сижу я тихо
Над прудом ТСХА.

Моя столица
Как чистая страница.
Душа томится
В предчувствии стиха.

Это родной город, любимый с детства и от истоков:


Да, я байстрюк и полукровка.
Вот мой наследственный удел:
Бутырки, Масловка, Сущевка
И пара безымянных сел,

и поэту хочется сохранить его недавнюю историю и живую душу в своих стихах.


Тут слово, там строка,
Здесь целая строфа —
Троллейбус и собор
Становятся стихами.

Но там, где это происходит, начинают происходить и другие вещи: реальность обесцвечивается, и проявляется метафизический план.


Останкино, Кусково —
О, сколько в них тоски!
Они — давно былого
Остатки и куски.

Для новых поколений
Не значат ничего,
Но тем лишь драгоценней
Для сердца моего.

Там камни отмывают
От копоти весной,
Но камни отливают
Мертвецкой белизной…

Метафизический план неизбежно появляется на стыке прошлого и современности; свойства ума и склад личности позволяют или не позволяют заметить появление нового слоя в изображении. Максиму Лаврентьеву свойственно замечать и, более того, запечатлевать его в текстах. Причем, максимально адекватно явлению: мы как бы видим сквозь реальность акварельно выписанный ее более тонкий план. Стихи глубоки и многослойны в своей глубине, наполнены прозрачными, появляющимися один из другого образами.


Становлюсь все проще и проще
И пишу все тоще и тоще,
Вечно об одном, вечно то же.
Кружева словес не плету.
Никаких тебе наворотов,
Ни судеб, ни браней народов.
Зацени мою пустоту.

Много музыки и луны.
От меня прозрачности ждали,
Но теперь стихи мои стали
Мне и самому не видны.

Вижу я сквозь них только годы,
Годы впереди, словно горы,
Бесконечные коридоры,
Не ведущие никуда…

В этом состоянии, когда предметы становятся стихами, а стихи таковы, что не мешают видеть суть предметов, становится также


Заметно, что мосты
На берегах Москвы
Повисли без опор
Над смутными веками.

Но все-таки в родном городе и стены, и камни теплы, потому что они согреты присутствием близких друзей и просто близких. Здесь лирический герой чаще просто фланирует по бульвару с другом, идет «в гости — глянуть фотки, / обо всем перетереть / или просто — выпить водки / и от счастья помереть», и надо отметить, что имена друзей неоднократно встречаются на страницах книги: жизнь и поэзия тесно переплетены в ней. Или рассказывает нам о том, что


Со своей любовницей-весной
Выхожу гулять под небом серым —
Неизвестный маленький связной
Между Богом и вот этим сквером.

Не то в Петербурге. Петербург — город-символ, город-призрак, предмет пристального внимания и размышлений автора. Об этом недвусмысленно говорит первое стихотворение книги «Из Царского в Павловск», и, вообще, складывается впечатление, что относительно стабильная московская жизнь — антитеза напряженной и окрашенной в трагические тона, по большей части умозрительной, но по силе воздействия соперничающей с реальностью петербургской.
Вчитаемся в стихотворение:


Из Царского в Павловск пешком я ходил
Дорогой теней из безвестных могил,
Путем поколений, что стали окрест
Безмолвной, древесной душой этих мест.
И в теплой листве, что текла без конца,
Я вдруг узнавал дорогие сердца:
Как будто разбужены мыслью моей,
Они с удивленных слетали ветвей.

Я уже отметила, что оно открывает книгу. Задает настроение, несколькими штрихами обозначает тему. Мысль о том, что прошлое, которое подготовило настоящее, до какого-то предела продолжает жить в нем, наполняет сборник. Рискну предположить, что пепел теней из безвестных могил, разбуженных мыслью автора, возвращающейся к ним снова и снова, стучит в его сердце и является одним из основных (если не основным) источником творчества. И не впервые мне встречается ситуация, когда гражданская позиция, естественно вытекающая из особенности личностного восприятия действительности, становится содержанием поэзии и, что интересно, лирической доминантой, выражающей внутренний мир и сокровенные переживания автора. Первой встречей было знакомство с поэзий Анастасии Харитоновой. Еще назову Бориса Рыжего. На мой взгляд, этих разных авторов объединяет одно: отчетливая память о трагическом прошлом родины и осознание своей противопоставленности массе лишенных этой памяти. Такова судьба поэта: говорить о том, о чем безмолвствует народ. Но не в форме прокламаций. Требования гражданской лирики во имя будущего всегда рождают, по сути, произведения в стиле фентези, поскольку будущее — всегда только вероятность. Но настоящая гражданская лирика рождается в настоящем из уроков прошлого, которое более чем реально. И из уст поэта.
Но вернемся к стихотворению. Стихотворение прозрачно, как золотой осенний день; смысловая нагрузка нисколько не нарушает его прозрачности, как не нарушают золотые листья — сердечки, — бесшумно слетающие с ветвей (это практически видишь), покоя липовой аллеи.
…когда-то здесь гуляла Ахматова, думая о том, что когда-то здесь прогуливался Пушкин, еще не ведая, что наступит время, и этой дорогой будут идти тени из безвестных могил; и поэт, думающий о них…
Итак, контекст задан. Историям, происходящим в Петербурге, присуще внутреннее напряжение и драматизм, сосредоточенные размышления об искусстве, переплетенные с размышлениями о прошлом и современности. Недаром и Невский ассоциируется с «метафизическими высотами», откуда поэт падает в реальность.
Вот, например, история про Ксению, очень похожая на притчу. Начать хотя бы с имени героини. Ксения из Петербурга сразу же ассоциируется со Святой Ксенией Петербуржской. Но, подобно тому, как Петербург Ксении Петербуржской кардинально отличается от современного, героиня стихотворения отличается от ассоциирующегося образа. Она «возможно, верила в Бога»; но, скорее, нет. Потому что лирический герой стихотворения «еще верит в Бога» и автор, скорее всего, не утаил бы веру героини, если бы такая возможность существовала. Примечательно основание веры в Бога лирического героя: он «любил Гумилева и Блока, и может быть, только поэтому…» Может быть, и не только, но именно поэзия предоставила ему убедительное доказательство бытия Божия. В том плане, что в современном мире, практически полностью проверенном алгеброй и подчиненном аналитическим законам, только настоящее искусство, как проявление творческого духа, дает возможность ощутить присутствие Духа, который дышит, где хочет. Примечательны и персоналии: Гумилев и Блок. Блок — поэтический гений, при этом богоборческий дух, в своей борьбе зашедший гораздо дальше Иакова и в результате получивший более серьезное повреждение, чем повреждение «состава бедра». И Гумилев, который, в голодном Петрограде заказал панихиду по Михаилу Лермонтову (чье творчество, несомненно, повлияло на Блока). И эти имена обозначают линию высокой поэзии, чьим предметом не в последнюю очередь был вопрос веры.
Роман не получился по той причине, что «она любила Есенина, / не любила Гумилева и Блока»…


Такая петербургская история.
Тень Гумилева мелькнет еще раз:

В Петроград из Кронштадта,
В руках — оплывающий воск,
Мимо Главного штаба
Загробное шествие войск.

Офицеры одеты
В мундиры гвардейских полков.
Моряки и кадеты,
Все Царское, Весь Петергоф.

…и здесь вспоминается Андрей Белый: «Если же Петербург не столица, то — нет Петербурга». Потому что Петербург «Немного сентиментального путеводителя» как раз производит впечатление города-призрака, защитники которого пали, но несут призрачную службу на его пустынных ночных улицах и площадях. Петербург — город на берегу Невы-Леты, и настоящий, как видится лирическому герою, Петербург расположен по ту сторону, оставляя современности лишь свое отражение, мираж.


Тени с палубы посмотрят
Многомудрыми очами,
И покажется им с моря,
Будто город вдруг отчалил,
Будто не они уходят,
Траурным гремя салютом,
В забытье, туман и холод,
Растворяясь в Абсолютном.

Город двоится, при взгляде на современный Петербург у поэта вновь и вновь возникает вопрос:


…разве этот город
Пел Костя Вагинов больной,
И был ему смертельно дорог
Летейский сумрак ледяной?

Сравнение Невы с Летой, рекой забвения, встречается неоднократно. Практически, в контексте «Немного сентиментального путеводителя…» это синонимы, отсылающие, конечно, к гераклитовому: нельзя дважды войти в одну воду. Что позволяет вопрос о взаимоотношении прошлого и современности в рамках сборника интерпретировать не только как вопрос этический (о чем сказано), но и как вопрос о взаимоотношении временного и вечного. Время, конечно, походит на поток воды, сквозь который просвечивает прошлое и над которым легким туманом нависает будущее. Этот поток как будто протекает сквозь книгу, унося все второстепенное и оставляя значимое, без чего нельзя, над чем не властно время — промытым, чистым, четко проступающим, подобно буквам на листе белой бумаги. Этот закон универсален, этот поток уносит одинокую джонку из одноименного стихотворения:


Мимо вечности, мимо мгновений,
Мимо таинств и мимо блаженств…

И вот, Петербург как бы есть — город на берегу Невы, — и его как бы нет — потому что Нева — Лета, и ее течением унесено то, что создало этот город — державная воля, державный и художественный гений. Можно даже сказать, что пророчество о Петербурге сбылось. Остались парковые боги, но в парках,


Где на мгновенье сладко верить,
Что Аполлон вдруг обернется —
И древней Аттикой повеет,
И Филострат нам улыбнется,

гуляют другие люди, для которых и парки, и здания чаще всего лишь декорации или экспонаты, в зависимости от того, путешествуют они, или живут здесь.


Ходил я по Питеру день-деньской
И образ его забывал.
Давно уже нет ни Надеждинской,
Ни тех, кто на ней проживал.
Их город — чужое наследие,
И был он завещан другим.
Осталась надежда — последнее,
Что мы беззаконно храним.
А может быть, даже и к лучшему,
Что нет на минувшее прав:
Среди океана плывущему
Добраться ль до берега вплавь?
И может быть, все, что нам дорого, —
Лишь ветер с летейской Невы.
Мы призраки мертвого города,
А эти — живые — не мы.

Стихотворение процитировано полностью. Интересна последняя строка: эти живые не мы. «Не мы» на слух звучит также как «немы». Вольная или невольная игра слов, тем не менее, символична: эти живые пока немы…
Игра слов и формальные изыски не присущи авторскому стилю. Узнаваемым его делает другое: ход мысли и цельность мировоззрения. Именно они являются стилеобразующими элементами. Тем приятнее иногда встретить рифму типа «город — дорог» (из процитированного выше отрывка), особенно в контексте разговора о городе, отражающемся в вечности…
Вообще, многие стихи хочется цитировать полностью. Хочется цитировать так много, что заведомо осознаешь невозможность сделать это в рамках статьи. Но можно сказать вместе с автором:


Просто встану где-то тут
Со своею скромной лептой —
Как над сумеречной Летой
Переправы скорой ждут.

Книга наполнена отражениями и рифмующимися образами. Впечатление двойственности, наложения смыслов возникает уже с первых страниц, усиливается по мере чтения и находит подтверждение на одной из последних:

Годы грызут свое.
Но не поддамся панике:
Много еще слоев
У плодородной памяти.

И сами строки тоже можно истолковать двояко: можно сказать, что речь идет о внутреннем мире автора, богатства которого не умалили расточительные годы; а можно, что о накопленных веками сокровищах культуры и противостоящей им, проедающей и предающей их современности. Но, несмотря на то, что противостояние имеет место, в книге нет и тени неприятия современности; есть зрелые размышления на эту тему. Их отражение в стихах говорит о том, что поэт ощущает себя связующим звеном прерванной цепи времен, причем как времени, взятого в общечеловеческом историческом масштабе (отсюда античные мотивы и связанные с этим моменты deja vu), так и в масштабе, соизмеримом с продолжительностью жизни соседних поколений. Мысль о том, что прошлое когда-то подготовило настоящее (как в социально-историческом, так и в эстетическом плане) и продолжает до какого-то предела жить в нем, наполняет сборник. Ведь прошлое, настоящее и будущее появляются в той точке — и зависят от нее, — где в непрерывном потоке существования находится наблюдатель. Максим Лаврентьев, как я уже отметила, помещает себя в точку исторического разрыва, конца одного и начала другого исторического периода, гибели одной и зарождения другой культурной традиции, но его выбор именно этой точки позволяет говорить о возможности синтеза. Дает такую надежду, при наличии воли и честного взгляда на существующее положение вещей.
Теперь несколько слов о мировоззрении автора, благо «Сентиментальный путеводитель…» предоставляет множество прекрасных возможностей проследить, как автор смотрит на мир, каковы его взаимоотношения с миром, и даже проследить эволюцию этих отношений.


Когда-то я хотел переделать мир,
Чтобы не было в помине подводных мин.

Так начинается история. «Но мир не переделаешь, это миф» — строка почти автоматически появляется в сознании читателя еще до прочтения, она практически напрашивается и могла бы стать банальностью, если бы не этот «миф» в конце, выводящий фразу в другое измерение. Как будто появляется зеркальная метафизическая дорога, альтернатива непреодолимой, казалось бы, банальности. И в результате фразу можно прочесть двояко. Во-первых: является мифом утверждение, что мир можно переделать; это невозможно. Во-вторых: мир невозможно переделать, потому что он — миф (который, заметим в скобках, является символом чего-то иного, и развивается по своему внутреннему закону, который можно постичь; понимание — первый шаг на пути к преодолению).
Тем временем автор завершает первую строфу словами: «Теперь мне все равно, мне и этот мил». Но не будем считать это поражением, тем более, вспомнив о том, что поэт скорее ощущает себя связующим звеном, чем противопоставляет себя чему-то в мире.
Смысл этих слов более полно открывается при дальнейшем чтении. В начале второй строфы говорится: «Когда-то я хотел завести свой сад…» И она, как и первая строка первой строфы, передает стремление к реальному действию, к реальной цели. Переделать мир — чтобы не было мин, завести сад — чтобы гулять вперед-назад. И так же, как и в первой строфе, далее мы видим, что реальный опыт привел к изменению сознания. Герой понимает, что не мир нуждается в переделывании, а он сам, и что, меняясь, тем самым он чудесным образом изменяет и свой мир: «Теперь мой сад повсюду, и вход — я сам». Одновременно усложняющаяся игра ассоциаций: мир — сад — райский сад («все же этот парк — волшебный парадиз»), — усиливает метафизический план стихотворения. Дважды на протяжении двенадцати строк вместе с автором мы проходим путь избавления из ловушки мира путем преодоления узости сознания, и это делает каждую из них весомой.
Практически за ними стоит опыт, на приобретение которого иногда уходит целая жизнь. Каким бы путем ни приобрел его автор (ряд стихотворений книги говорит нам о его знакомстве с восточной философией), чувствуется, что интенсивно пережит и освоен.


Заполняю жизненный лимит.
Пустоту листа — чернильной вязью,
Выходные — вылазкой на Клязьму.
Что это — реальность или миф?

Может быть, и то, и другое, одинаково требующее участия:


Заполняю улицы блужданьем,
Вдохновеньем заполняю парк, —

и, в конечном итоге:


Бесконечно малый и мгновенный,
Заполняю пустоту вселенной.

И, кстати, эта «пустота вселенной» снова возвращает нас к прозрачности стихов, о которой шла речь выше, позволяя посмотреть на нее под немного другим углом:


Все, что трепетно любишь ты,
Проникает из пустоты
В иллюзорную форму тела.
Любишь музыку? Посмотри:
Эта флейта пуста внутри.
Так откуда берется тема?

Пустота, из которой берется тема, очевидно — мир идей, и стихи становятся «не видны», когда приближаются к сути рассматриваемых явлений.
Пользуясь своим даром видеть сокровенную суть вещей, поэт называет их и дает им жизнь. В этом его искусство. И размышлениями об искусстве тоже наполнены страницы книги. Может быть, даже лучше сказать: размышлениями об искусстве пронизаны почти все стихотворения сборника, и оттого светятся, как мрамор, изнутри. Мысли об искусстве и о любви — бывает ли одно без другого? — растворены в строках, в воздухе, они иногда высказаны мимоходом, но всегда серьезны и взвешены, и, будучи доведены до логического завершения ассоциативного ряда, часто трагичны. Вот, например, кумиры позлащенных рощ из стихотворения, завершающего книгу:


Как будто голых обывателей
Их выставляют на расстрел.
Амура сразу убивать или
Сначала должен быть растлен?

Автор удивительно последователен — следуя за его взглядом, статуи из Летнего сада («Образ Петербурга вечен, как искусство»!) мы видим тоже в исторической проекции. Что позволяет также затронуть и непростой вопрос взаимосвязи этики и эстетики. И образ, на мой взгляд, для этого выбран очень удачный — «о, эти мраморные клоны! / Все эти парковые боги…» Именно они, прекрасные, — безмолвные свидетели многовековых непрекращающихся и очень по-разному аргументированных споров на эту тему. Наилучший иллюстративный и ассоциативный ряд:


В печальном вертограде
Веселыми людьми
У Аполлона сзади
Начертано «fuck me».

Что тут сказать: смешно, когда бы ни было так грустно, — потому что доля правды в этой грубой шутке есть, хотя шутники, конечно, об этом не думали. Невольно они выразили тенденцию, которую автор стихотворения отметил, формально не обсуждая, но его отношение к проблеме мы, тем не менее, чувствуем.
В немалой степени таково свойство культурного пространства: чем старше цивилизация, тем более оно перегружено, и тем больше дает возможностей более сложной интерпретации самых простых явлений. Это больше зависит от взгляда, чем от предмета. Но тем более интересен взгляд.


…разве мы не образ,
Ну разве мы не сгусток
Всего, что входит в область
Прекрасного искусства?
Мы не годимся в пламя
И не идем на паперть —
Мы сохраняем память,
Мы сохраняем память.

Елена КАРЕВА

magazines.gorky.media

(Максим Лаврентьев, «Видения земли») — Журнальный зал

Рецензии

Максим Лаврентьев. Видения земли. — М.: Литературная Россия, 2012
 
I

Поэт-классицист причудливо сочетает в себе юность и старость. Если что-то и постоянно в нем, то не внешние силлабо-тонические признаки, а эта ни с чем не спутываемая созерцательность отъезжающего далеко и надолго, настроение променада, но именно в тот момент, когда чемоданы для более дальнего вояжа собраны и стоят в прихожей.
…Мальчик, выходящий в родимый двор с вестью о скором отъезде, таинствен и горд: через час — вокзал, гнусавые возгласы динамиков, красочные толпы в кепках и тюбетейках, зычный сигнал к отправлению — и погромыхивающее на стыках рельс распахивание сказочных стран, прикрытых личиной кособоких штакетников и сараев.
Медленно текут летние минуты, кажущиеся украденными у настоящей, дорожной жизни, и те друзья, что еще день назад составляли суть бытия, словно бы уже немного по ту сторону, отделенные преградой нарастающего расстояния. И броситься бы с ними куда-то, да мать запретила пачкаться… И стоишь, и ждешь, и высматриваешь такси.
Так мертвые на греческих рисунках смотрят на живых, и между ними — тонкая, едва различимая — черта. Тень Стены.

II

К делу. О чем идет речь в «Видениях земли»? Мнится, что о свободе, и ни о чем другом.

От меня прозрачности ждали

— говорится и с горечью якобы несбывшегося, но и со сдержанной гордостью превзошедшего ожидания. Превзойдены ли они, поймана ли душа миром или выскользнула из его липких сетей?


Он меня ловил, но не поймал,
Лишь слегка, играючи, помял.
Нацарапал несколько морщин,
Заморочил, но не замочил.

С некоторых пор меня серьезно занимает вопрос: что стало ценой нашей жизни? Что безвозвратно утрачено нами во имя свидетельства о ней? Любой честный человек в тех подлейших обстоятельствах, что выпали нам, давно бы аннигилировался, но нет, живем, и, в силу генетики и минимальной здравости, здравствуем. Возможно, каждому из нас помогла в той или иной степени способность к социальной мимикрии, присущая нам еще с поздних «застойных» лет, которые если и учили чему-то, то приспособлению к грядущему потопу.
Как иронически рассуждает Максим,


Не утрачена вполне
Лишь способность к мимикрии —
То, что ценится вдвойне
В постсоветской пост-России.

Выражением лица
Не похож на инородца,
Но вписаться до конца
Ни фига не удается.

Мы все еще оттуда, из 1990-х гг., когда приспособляемость и выживание вынужденно стали форменной поэтикой морально обанкротившейся «российской» интеллигенции. Памятны и валтасаровы ее пиры, и собственное отвращение к ним. Осталось ли что-нибудь еще? Мне кажется, стихи Максима, некоторых моих друзей и, увы, недругов: сегодня мы как никогда легко ссоримся с теми, кто мог бы быть нам братом и соратником по борьбе за сохранение достоинства. Ссоримся или нас ссорят? И то, и другое. Вокруг оскорбленных самой жизнью авторов сейчас вьются интриганы самых различных мастей; им даже не надо предпринимать больших усилий для того, чтобы мы были поврозь. Кровное родство многих текстов начала века обнаружится гораздо позже.

III

В стихах Максима читателю явлена поэзия, в которой поэт первичен, а предметы и явления его отстают от его души ровно на величину его лирической значимости. Максим вряд ли сможет оправдать свою изначальную книжность так, чтобы эти оправдания удовлетворили суетное и неприглядное столетье: во-первых, ничто по большому счету не нуждается в оправданиях, а во-вторых, из книжности он все эти годы рвется на вольные просторы национальной поэзии, где книжность в качестве краеугольного элемента традиции как минимум вторична.
Книжность избывается личным контекстом, обогащающим традицию, но не копирующим ее. От прежнего остается разве что форма, достаточно безупречная, чтобы продлить очарование старинного слога.
Максим вызывающе архаичен там, где может, но не хочет применить иные, «модные» (мутные) стилистические средства, и эта его важнейшая стилевая особенность — знак жесткого противостояния времени, поправшему высокую русскую речь, — принципиальна, смыслообразующа. Как бы говорил о современной Москве юнкер Лаврентьев, коллежский асессор Лаврентьев, профессор кафедры филологии Московского университета Лаврентьев? Примерно так же.
В то не столь отдаленное время, когда Максим был относительно безобиден, он еще не мог сознавать, что меланхолическое любование садами и рощами не может быть вечным. Сегодня он знает, что дорога ко многим корневым истинам эпохи лежит через выжженные земли, среди срубленных под корень стволов, изуродованной человеческой природы.


Так я вышел поэтом усадебных рощ,
Петербурга, Москвы и луны,
Потому что тошнило от пакостных рож
И пейзаж был довольно уныл.

Молодой человек, вступавший в жизнь в 1990-е гг., если не собирался стать вором и убийцей, был вынужден вписываться в пейзаж не просто унылый, а мерзостный. Это было запустение сожженного варварами некогда имперского Рима, некогда демократических Афин и всех разом очагов цивилизации, что пережили социально-экономическое, культурное и духовное падение. С ним вольно и невольно соотносятся стихи тех, кто успел ощутить приторное, дурманящее обаяние отнятой у нас жизни размеренной и предсказуемой.


Жизнь по кайфу тут была —
Водка с пивом и потеха.
А теперь пошли дела,
Засосала ипотека.
Кто-то стал уж лысоват,
Полюбил Россию нежно.
Не пойдет голосовать,
Но сочувствует, конечно.
Кто в секс-шопе на углу
Рекламирует новинки,
Кто халву и пахлаву
Предлагает всем на рынке.

Вместо тихих НИИ, консерваторских кафедр и прочих учреждений средней степени заплесневелости нас, природных книжников, встретила Ее Величество Свобода. То есть, выгребка сортиров. Это притом, что мы хотели быть звездными капитанами, покорять пространства и времена, а вместо обещанных золотых снов получили помойку и блуд на крови.


Мы, наконец, огромный крюк проделав,
Нашли то место… Жалкое болото,
Засыпанное мусором, стоячей
Водой своей напомнило о смерти.
С отчаянья мы здесь перекусили.
Ни говорить, ни думать не хотелось.

Эта обида вряд ли когда-нибудь залечится до конца. Вместо открытого мира, слома границ — заросший грязью оптовый рынок, где кидают и крышуют, чудовище, прорвавшее окровавленной клыкастой мордой плакат о мирном космосе.


То было время войн и смут,
Разборок быстрых и недетских.
Годами пиршествовал шут
В апартаментах президентских.
И под бухтенье новостей
О новых Ротшильдах и Круппах
Смерть, обнажившись до костей,
Фигачила стриптиз на трупах.
И в зале, где убрали свет,
Освободившись от рассудка,
Слились с похабником поэт
И с журналистом проститутка.
От бешенства хотелось выть.
А кто не волк и не собака,
Тому шептал Гаспар из мрака:
«Поэтом можешь ты не быть».

У того времени действительно все в порядке: живы и его поэты, и преимущественно те, кто все это затеял; у них все хорошо, время от времени они произносят патетические панегирики себе, спасителям страны, слегка огорченно поминая своих жертв, присовокупляя, что без них было не обойтись. А мы…
Жизнь, сколько могу судить по себе, ощущается не столько сломанной, сколько обманутой в лучших своих ожиданиях. Все, чем наше колено может отомстить обманувшему, нагло посмеявшемуся над нашими мечтами времени, это правдиво отобразить его.


Ты можешь наблюдать вокруг
Живую жизнь, как чистый медик:
Вот вышел слесарь, вот из брюк
Он достает свой инструментик;
Полился тихий матерок,
В границах, по законам жанра;
Вот секретарша длинный «Vogue»
Сосет, причмокивая жадно.
Вальяжно шествует клиент
С лицом раскормленным, как жопа.
Какой-нибудь гаишный мент,
Притопавший из Конотопа.
Он строит в Подмосковье дом,
Он задарма в свисток не свищет.
Его братва повсюду ищет,
Что кинул он в краю родном.

Тот, кому история этой мести мало интересна, пусть читает какие-нибудь другие стихи. Но параллельно — знает, что о свободе имеют преимущественное право говорить те, с кем она расплатилась не барскими хоромами, а бедствиями тела и духа, и больше духа, чем тела.
Могут сказать: подумаешь, какие нежненькие! В провинции было гораздо хуже, до сих пор ни работы, ни денег, и то не ноем, поем себе родную природу и попусту не чирикаем. Ну что тут скажешь? Сегодня каждый волен осознавать себя так, как располагает к тому его свобода.
В современной русской литературе она делится на свободу от влияний, клановых предпочтений, издательского произвола, о котором у Максима говорится предельно конкретно:


Ловко вербуют они солдат.
Главное — вписываться в стандарт,
Быть компанейским и не страдать
От вдохновенья.
Перехвалить за ошибку, бред
Выдать за неповторимый брэнд —
Вот их обыкновенье.

Такие авторы, как Максим, по всем законам должны были быть приятны либеральному лобби, но по правдивому стечению обстоятельств избегли популярной авторской обоймы. Думается, прежде всего, потому, что при сознательном и избранном литературными бонзами курсе на разрушение русского языка любая прозрачность выглядит подозрительно и почти так же неуместно, как приводимые здесь пояснения.

IV

Куда же деваться автору зрелому, знающему, что способен осилить самые большие, не только личные темы?
Ему остается «оставаться в стороне, не покидая потока», каковая задача оказывается неразрешимой, когда поэзия провисает между практически полным отсутствием читательского ожидания и чрезмерно сконцентрированным ожиданием редакторским. Именно последнее рождает жесткий литературный канон («контекст»), в который мудрено уложиться, не сознавая его прихотливых тонкостей. В формировании «контекста» напрямую замешаны и политические игры либералов с властью, и чисто экономические — со спонсорами журналов и издательств, которые, в свою очередь, играют с той же властью на свое выживание на рынке, и вся эта многоступенчатая конструкция довольно легко оскорбляется контекстом независимым.
«Как, на мои деньги вы печатаете обвинения меня в национальной катастрофе?» — в один голос могли бы завопить и «бизнес», и «власть».
Именно поэтому приходится выбирать для журнальной печати авторов проверенных, с хорошо подпорченными анкетными данными: такие лишнего не скажут, будут крутить шарманку туда, куда надо, и до тех пор, пока надо, изображая нуворишам и их подголоскам подобие литературы, но не ее саму.
Но национальную литературу никогда нельзя изобрести или придумать. Русская литература никогда не была ничьей содержанкой, не будет она и содержанкой либералов: совесть не позволит. У либералов она никогда не болела, поскольку отсутствовала как факт или мимикрировала до неузнаваемости. Их устраивает созданное ими культурное пространство, лишенное времени, совести, долга и чести. Они называют его свободой. Вот краткий и точный портрет, скорее, шарж, но лишь потому, что серьезно говорить о нем невозможно:


Щебечут дебютанты
Из поросли тернистой,
Путаны, депутаты,
Плуты и путинисты.
Толкают фармацевты
Различные рецепты,
Политики — идеи,
Сатиру — иудеи,
Признания — артисты,
Писание — баптисты,
Псих — квадратуру круга,
А пидоры — друг друга.
<…>
Присмотримся к писакам.
Они давно решили,
Что можно здесь при всяком
Устроиться режиме.
Все эти фарисеи,
Наушники и шлюхи
Спокойно пересели
С «Титаника» на шлюпки.

Эта метафизическая гнусь, поминутно награждающая себя самыми различными цацками, не брезгующая воображаемым вождением народов, никак не сопрягается со свободой Максима. О своей свободе, взлелеянной и выстраданной, свободе быть собой, он говорит бережно, укромно и с немыслимой, невозможной… благодарностью ей:


И мои не скромнее заботы
Чьих-то вечных проблем и волнений,
Но вокруг меня воздух свободы,
На котором работать вольнее.

На этом бы и закончить. Жалобы донесены, приговоры произнесены. Если и остается впечатление недоговоренности, в нем виноват Максим: его путь простерт так далеко, что я не вижу его даже приблизительного конца.
Но об этом и многом другом — в его следующих книгах.

Сергей АРУТЮНОВ

magazines.gorky.media

Я с детства помню череп прапрадедушки… / / Независимая газета

Максим Лаврентьев о швейцарской психиатрии, необычной коллекции и рифмоплетстве после сорока

Максим Игоревич Лаврентьев (р. 1975) – поэт, прозаик, эссеист, культуролог, коллекционер. Постоянный автор «НГ-EL». Автор дюжины книг стихотворений и эссе, в том числе: «На польско-китайской границе» (2011), «Поэзия и смерть» (2012), «Основное» (2013), «Дизайн в пространстве культуры: от арт-объекта до эклектики» (2018), а также романа «Воспитание циника» (2019). В нулевые работал в литературных периодических изданиях, в том числе главным редактором журнала «Литературная учеба». В настоящее время – свободный художник.

А кто-то собирает черепа... Ян Давидс де Хем. Ванитас, натюрморт с черепом, книгой и розами. Стокгольм. Национальный музей.

Предыдущая беседа с Максимом Лаврентьевым выходила у нас одиннадцать лет назад (см. «НГ-EL» от 22.01.09). Тогда интервьюер Михаил Бойко представлял его как поэта гармоничного и уравновешенного, не вписывающегося в привычный образ поэта-эксцентрика или депрессивного пессимиста. Прошла декада, и все перевернулось с ног на голову. Любитель обэриутов, Вагинова и Боратынского, Максим ЛАВРЕНТЬЕВ без утайки рассказал о пройденных литературных и личных трансформациях Илье СМИРНОВУ.

– Максим, вы – поэт-силлабист, эстет-классицист, я бы даже сказал, аполлонист, да еще и автор поэтического переложения псалмов библейского пророка Давида. Как вас угораздило написать порнографический роман, эпизод из которого замыкает список семи худших сексуальных сцен в современной русской литературе? По версии одного портала.

– По версии «одного портала» он в списке худших сцен, а по версии «НГ-EL» в списке лучших книг минувшего года. Все это условно и относительно. К тому же составитель того «худшего» списка – мой знакомый из-за границы, которому роман как раз очень понравился. Могу предположить, что он, давая такой заголовок своей публикации, хотел привлечь к ней больше внимания. Там я оказался в соседстве с Быковым и Сенчиным. Вы что-нибудь имеете против этой компании?

Спрашиваете, как меня угораздило. Я сидел в Швейцарии, в клинике, где когда-то лечили Ницше, и что мне еще оставалось делать? Не онанировать же самозабвенно на европейский закат! Этим принято заниматься здесь, в России. А там я выполнял творческое задание моего лечащего врача, прекрасно говорящего по-русски и большого любителя нашей литературы. Писал, можно сказать, по его, доктора Гильдебрандта, эксклюзивному заказу. И написал меньше чем за месяц. Между прочим, собрать средства и устроиться в его клинику помог мне тот самый составитель списка.

А упомянутый эпизод, в котором клиент моей главной героини, писательницы-проститутки, связав, имеет ее «в задний проход, называя при этом Петей», в прошлогоднюю риполовскую редакцию романа не вошел. Но вовсе не из-за редакторского произвола или пресловутого списка, а только потому, что при всей поэтичности мне в нем не хватило аполлоничности и эстетства. Зарубите себе на носу: «Воспитание циника» предназначено исключительно для эстетов, порнографией оно кажется только быдлоте.

– С последним словом советовал бы обращаться осторожнее. Иначе недолго получить втык от начальства с большой буквы. Но вернусь к роману. Главный герой «Воспитания циника», покоритель женщин, – ваше альтер-эго? В таком случае как вы прокомментируете пульсирующие в литературном пространстве слухи о вашей гомосексуальности?

– Видимо, дыма без огня не бывает. Видимо, кто-то углядел меня пляшущего в гей-клубе с оголенной задницей или прогуливающегося по Булонскому лесу с дымящимся членом во рту. Разумеется, этот кто-то просто ошибся дверью, ведь гей-клубы у нас опасно соседствуют с православными церквями и детскими садиками. Я не могу допустить даже мысли о том, чтобы кто-нибудь сознательно хотел меня оболгать, распуская сальные сплетни, не соответствующие действительности.

А герой моего романа имеет со мной сходство нисколько не меньшее, чем Татьяна в «Евгении Онегине» с Пушкиным.

– Значит, ваш бывший брак поэта-традиционалиста, даже государственника, с писательницей и публичной либералкой – не фейк, не литературная фикция? Кстати сказать, почему он распался?

– Простите, что это значит: «государственник»? Я не служу и не работаю ни в каких госструктурах. У меня нет государственных наград и премий. Ни на какие книжные ярмарки за государственный счет я не езжу. Называть меня так не по чину. Просто я люблю свою страну, как любят дом, в котором родились, выросли, живут и не хотят, чтобы этот дом рухнул.

О моей бывшей жене предпочел бы не высказываться совсем. Ее дело, во что верить и чем заниматься. Но раз уж вы сами назвали ее либералкой публичной, замечу: человек, добивающийся публичности, не выглядит образцом искренности в моих глазах.

Однако причина развода была в другом. Она не смогла ужиться с моей коллекцией черепов…

– Коллекцией чего?!

– Черепов. Ну да, я их собираю. А что тут такого? Некоторые коллекционируют, на минуточку, отстриженные ногти! В основном это черепа животных – баран, сайгак, несколько ящериц. Таких собирателей в России мало, мы все друг друга в основном знаем в лицо или по переписке. Сейчас вот пытаюсь раздобыть через одного знакомого по этой части кое-что доисторическое. Есть у меня и черепа хищников, медведя, например. Есть и человеческие. Мои родовые корни в Северном Причерноморье, где еще от вымерших печенегов сохранилась семейная традиция хранить и передавать из поколения в поколение черепа предков. Обычно всего одну-две штуки.

Кстати, с точки зрения печенегов, выделка чаши из головы убитого ими русского князя Святослава была не унижением, а знаком величайшего уважения к поверженному врагу, что верно отражено нашим величайшим поэтом Велимиром Хлебниковым в стихотворении «Кубок печенежский». Это всегда было исключением, а, как правило, «кость, где разума обитель» принадлежала умершим родичам.

Вот и я с детства помню череп прапрадедушки, лежавший завернутым в ветошь на антресолях. При советской власти за такое вполне могли наказать. Теперь все черепа хранятся у меня в особом шкафу. Конечно, я редко показываю кому-то свою коллекцию, она не для того предназначена. Те, кто узнает о ней, реагируют по-разному. Вот вы, скажите, смогли бы ежедневно выносить такое соседство?

– Пожалуй, нет. Но кроме черепов у вас в доме есть, как я знаю, много других интересных вещей, не таких… необычных. В своей книге «Дизайн в пространстве культуры» вы уделяете большое внимание миру вещному, предметному – козеткам, комодам, лепнине и коврам. Это в вас бурлит отцовская дворянская кровь? Вы, насколько мне известно, и сам немножко дизайнер и декоратор?

– Кровь тут ни при чем. Я живу в окружении уникальных старинных вещей с самого рождения. Поэтому для меня естественно интересоваться подобным и писать о этом. Так возникла книга по истории дизайна, вещей и стилей. Я часто бываю в гостях и не могу не замечать, как небрежно люди относятся к своим жилищам. Некоторые, правда, пытаются следовать моде. И что же?

Например, стало немодным иметь дома ковры – вот все их тут же и повыбрасывали. Господи, сколько бесценных шедевров оказалось на помойке! Ведь настоящий, особенно персидский, ковер – это же икона! Представьте себе, что в центре такого ковра, в так называемом медальоне, в виде хитрого узора изображена символическая картина мира, каким его представляли себе наши далекие предки. Это клад! Но у нас безвкусица и беспамятство царят повсеместно, не только в литературе, но и в одежде, и дома у каждого. Эта та самая булгаковская разруха в клозетах, которая всегда сопутствует разрухе в головах.

– На одну из недавних своих лекций вы пришли с мягкими игрушками. Они и вправду сопровождают вас и дома, и в поездках? Что это – блажь, безумие или философия?

– Называйте как хотите. Да, у меня есть игрушки, но они не примитивные, как у детей, а очень необычные. Необычной была и та лекция – о Данииле Андрееве. Он в «Розе мира» как раз писал об игрушках, что они в некотором смысле живые. И чем больше внимания и любви уделяет человек своим игрушкам, тем явнее приметы пробуждающейся в них жизни. Я и без Андреева знал это, а мои слушатели убедились во время лекции, когда я пустил по рукам игрушечных пантеру и волка. Их гладили, им смотрели в глаза и безошибочно определяли по взгляду их характер, их настроение.

Ну ладно, предположим, что все это, как вы говорите, блажь, а не философия. Но давайте вспомним Диогена, которого однажды упрекнули в притворстве. Даже если бы я только притворялся философом, отвечал Диоген, это уже было бы философией.

– Но несмотря на свой отшельнический образ жизни, почти социофобию, вы весьма популярны у дам. Ваши стихи и проза посвящались разным женщинам – от популярной детской писательницы до известной книжной редакторессы…

– Послушайте, вот вы любите вспоминать о стоптанной вами и давно выброшенной на помойку обуви? Или, может быть, вам очень не хватает носков, порванных много лет назад? Я живу здесь и сейчас, у меня есть все, что нужно. И даже больше, гораздо больше. Я счастлив и предоставляю другим плавать до посинения в лужах личных воспоминаний.

– В общей сложности у вас вышло с десятка два стихотворных сборников…

– Откуда у вас такая цифра? Гораздо меньше.

– Ну хорошо. И что сейчас? Стихи кончились?

– Кончились не стихи, а я сам как поэт. Я умер году приблизительно в 2012-м. Мне тогда было как раз 37 лет – лучший, классический возраст для поэтической смерти. Конечно, кончился я не в физическом смысле, да и не в духовном. Просто тяжело переболел. И в результате различных мытарств, длившихся несколько лет, переродился.

Видите ли, дорогой мой, поэт – это кроме всего прочего еще и возрастное состояние личности. Достигнув определенного рубежа, мы либо погибаем всерьез, либо вот так вот мучительно перерождаемся, переходим в другое возрастное состояние. Тот, кто упорно пишет в рифму после сорока, – несчастный человек, бедолага, пойманный своим собственным прошлым.

Хотя возврат в детство всегда возможен.

www.ng.ru

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ



О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.
Архив 2013 г.


"МОЛОКО"
"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"
СЛАВЯНСТВО
"ПОЛДЕНЬ"
"ПАРУС"
"ПОДЪЕМ"
"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"
ЖУРНАЛ "СЛОВО"
"ВЕСТНИК МСПС"
"ПОДВИГ"
"СИБИРСКИЕ ОГНИ"
РОМАН-ГАЗЕТА
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ

«Вслушиваюсь в шум дождя…»

Стихи

* * *
 
Вслушиваюсь в шум дождя,
В страстный шепот, в смутный шелест...
Кто же в этом мире я,
Может быть, и впрямь пришелец?
 
Заглянул на днях в бутик -
Моего фасона нету.
От жратвы меня мутит
И зарплата пахнет нефтью.
 
Мне уже за тридцать лет:
Где любовь и где фортуна?
У меня есть друг Олег,
Он попал сюда с Арктура.
 
Я по городу брожу,
На Полярную гляжу.
А со мной гуляет дама
С Эпсилона Эридана.
 
2006
 
 
* * *
 
Как сформулировал где-то некий прозаик
(Ясно, прозаик не русский, а зарубежный),
Все в свое время приходит, все приползает,
Все совершается точно и неизбежно.
 
Надо, мол, только дождаться этого часа,
Пересидеть в ресторане или в пельменной,
В тайне от близких знакомых и от начальства
Верить, что сбудется вскоре, - и непременно.
 
Выдать такое не смог бы, скажем, Тургенев.
Каждому сразу понятно: хлопец не местный.
Кто-нибудь из европейских торкнутых гениев,
Классик французский, английский или немецкий.
 
 
* * *
 
К труду готовый и к обороне,
Подозревая повсюду мерзость,
Я рос на Пышкином огороде
(Когда-то так называлась местность).
 
Играл с друзьями в "войну" и в "пробки",
А лучше в "прятки" и "палы-выры",
Ведь я же был незаметный, робкий.
(Да и теперь я играю в игры).
 
Довольно средне учился в школе,
И повзрослеть ожидал приказа,
И постепенно, не вдруг, не вскоре,
Пришел я к мысли, что жизнь прекрасна.
 
С тех пор блаженствую философски,
Не нарушаю законов кармы,
Хотя не кормят меня из соски
И в огород мой бросают камни...
 
2007
 
 
* * *
 
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Отсюда различие наших тем,
Наших взглядов,
Наших нарядов
И даже наших тел.
 
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Но, брат мой, не бойся моих причуд,
Протри-ка зенки:
В одной подземке
Мы едем, плечом к плечу.
 
Давай без драмы,
Ведь с нами дамы
Классической красоты.
Одним до конца,
Другим до кольца...
Нам скажут, когда сойти.
 
2007
 
 
* * *
 
Когда ей становится слишком тесно,
Судьба покидает пространство текста
И, сделавшись плотной и различимой,
Гуляет с тобой под чужой личиной.
 
А ты изумлен и влюблен как будто,
Куда-то бежишь и звонишь кому-то,
Чего-то боишься, не спишь ночами,
И все, что бывает всегда вначале.
 
2007
 
 
* * *
 
Император Диоклетиан
Был не то чтоб нравом очень прост.
Но избравши дачный идеал,
Он покинул свой высокий пост,
 
А когда призвал его сенат
Вновь возглавить войско и народ,
И льстецы уж принялись стенать, -
Показал рукой на огород.
 
Так и я возделываю сад
Вдалеке от нравственных дилемм.
Заходи и на скамейку сядь,
Отдохни среди моих дерев.
 
Ты услышишь их святую ложь,
Разговор травы сквозь времена...
И тогда, возможно, ты поймешь
Диоклетиана и меня.
 
2007
 
 
В ОЖИДАНИИ ПЕРЕПРАВЫ
(Из Гао Ци)
 
Я опоздал к перевозу: лодочник ждать не стал,
Судно его вдали.
Может быть, в лодке ушедшей заняты все места
Жителями долин,
Может, один перевозчик сгорбился на корме,
Полузакрыв глаза.
Так это или иначе - не разглядеть во тьме,
С юга пришла гроза.
 
Хлещет безжалостно ливень; вымок до нитки я,
Мне не спастись никак.
Думаю, стоя под ивой, что-то об Инь и Ян
В зарослях тростника.
Тот, кто в Пути был так долго, может и подождать:
Холодно ли, жара ль, -
Дух безмятежно спокоен. Сквозь пелену дождя
Вдруг пролетел журавль.
 
2007
 
 
* * *
 
Мы вышли из тени на свет,
И стало понятно: нас нет,
Впустую и опыт и навык.
А мысли похожи на снег:
Растаял - и ну его на фиг.
 
И то, что мы вымели - сор,
И то, что мы видели - сон,
Хотя бы и самый сладчайший.
И кажется, дело труба.
Но чей этот белый тюрбан,
И кто эти трое над чашей?
 
А этих знакомы пяты.
Они пребывали в Пути
Медлительнее черепахи.
Теперь они пляшут в огне,
Наружно впадая во гнев,
Увешанные черепами.
 
Ты думаешь, это гашиш?
Ты хочешь остаться, а - шиш!
Открыта для тех, кто не в теме
Реальность, лишенная форм,
Где сутью становится фон,
А фоном - кромешная темень.
 
2007
 
 
* * *
                 Саше Шилову
 
Кто скажет, что мы - посредники
Между двумя мирами,
Когда мы идем по Сретенке
Прямо или дворами.
В потертой джинсе из Турции,
В обуви made in China.
(Одетые по инструкции,
Это - секрет и тайна).
Когда мы спешим на сейшены,
Слэмы, фотобьеннале,
И нас не поймешь: рассержены
Или козла пинали?
Кто скажет, что мы - последние
Праведники столицы,
Хранители и наследники,
Гиды и летописцы.
 
2007
 
 
* * *
                Et in Arcadie ego
 
Не подумай, что я неудачник,
Очутившийся здесь по ошибке.
Не отшельник я даже, а дачник,
Что спокойно живет на отшибе.
 
И мои не скромнее заботы
Чьих-то вечных проблем и волнений -
Но вокруг меня воздух свободы,
На котором работать вольнее.
 
Зацветают в саду мои вишни,
На ветвях появляется завязь.
Не впускает в ограду Всевышний
Ни нужду, ни проклятую зависть.
 
Здесь друзьям не бывает деленья,
Здесь не помнят ни званья, ни чина.
Здесь, как дети, толпятся деревья
И лепечут почти различимо.
 
Но порой наклоняется время,
Словно добрая старая няня,
И в ее колыбельную веря,
Сад безмолвствует, листья роняя...
 
2007
 
 
* * *
 
Все, что трепетно любишь ты,
Проникает из пустоты
В иллюзорную форму тела.
Любишь музыку? Посмотри,
Эта флейта пуста внутри.
Так откуда берется тема?
 
Все, чего ты боишься, брат,
Можно смело в расчет не брать.
Если хочешь, давай обсудим.
Но один безусловный пункт:
Должен сердцем ты выбрать Путь,
Многим кажущийся абсурдным.
 
Я и сам убеждал себя,
Что дорога, стезя, судьба -
Только бредни молокососа.
Повзрослел я. Благодарю
Этот полдень, закат, зарю
Перед каждым восходом солнца.
 
И люблю я морской прилив,
И листок, что к стеклу прилип,
До обиды, до слез мне нужен.
Мир - лишь призрачный караван,
Или праздничный карнавал, -
Пуст внутри, но так мил снаружи!
 
2007

 

 

www.hrono.info

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ



О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.
Архив 2013 г.


"МОЛОКО"
"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"
СЛАВЯНСТВО
РОМАН-ГАЗЕТА
"ПОЛДЕНЬ"
"ПАРУС"
"ПОДЪЕМ"
"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"
ЖУРНАЛ "СЛОВО"
"ВЕСТНИК МСПС"
"ПОДВИГ"
"СИБИРСКИЕ ОГНИ"
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА

Максим ЛАВРЕНТЬЕВ

«Вслушиваюсь в шум дождя…»

Стихи

* * *
 
Вслушиваюсь в шум дождя,
В страстный шепот, в смутный шелест...
Кто же в этом мире я,
Может быть, и впрямь пришелец?
 
Заглянул на днях в бутик -
Моего фасона нету.
От жратвы меня мутит
И зарплата пахнет нефтью.
 
Мне уже за тридцать лет:
Где любовь и где фортуна?
У меня есть друг Олег,
Он попал сюда с Арктура.
 
Я по городу брожу,
На Полярную гляжу.
А со мной гуляет дама
С Эпсилона Эридана.
 
2006
 
 
* * *
 
Как сформулировал где-то некий прозаик
(Ясно, прозаик не русский, а зарубежный),
Все в свое время приходит, все приползает,
Все совершается точно и неизбежно.
 
Надо, мол, только дождаться этого часа,
Пересидеть в ресторане или в пельменной,
В тайне от близких знакомых и от начальства
Верить, что сбудется вскоре, - и непременно.
 
Выдать такое не смог бы, скажем, Тургенев.
Каждому сразу понятно: хлопец не местный.
Кто-нибудь из европейских торкнутых гениев,
Классик французский, английский или немецкий.
 
 
* * *
 
К труду готовый и к обороне,
Подозревая повсюду мерзость,
Я рос на Пышкином огороде
(Когда-то так называлась местность).
 
Играл с друзьями в "войну" и в "пробки",
А лучше в "прятки" и "палы-выры",
Ведь я же был незаметный, робкий.
(Да и теперь я играю в игры).
 
Довольно средне учился в школе,
И повзрослеть ожидал приказа,
И постепенно, не вдруг, не вскоре,
Пришел я к мысли, что жизнь прекрасна.
 
С тех пор блаженствую философски,
Не нарушаю законов кармы,
Хотя не кормят меня из соски
И в огород мой бросают камни...
 
2007
 
 
* * *
 
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Отсюда различие наших тем,
Наших взглядов,
Наших нарядов
И даже наших тел.
 
Тебе до кольца,
А мне до конца.
Но, брат мой, не бойся моих причуд,
Протри-ка зенки:
В одной подземке
Мы едем, плечом к плечу.
 
Давай без драмы,
Ведь с нами дамы
Классической красоты.
Одним до конца,
Другим до кольца...
Нам скажут, когда сойти.
 
2007
 
 
* * *
 
Когда ей становится слишком тесно,
Судьба покидает пространство текста
И, сделавшись плотной и различимой,
Гуляет с тобой под чужой личиной.
 
А ты изумлен и влюблен как будто,
Куда-то бежишь и звонишь кому-то,
Чего-то боишься, не спишь ночами,
И все, что бывает всегда вначале.
 
2007
 
 
* * *
 
Император Диоклетиан
Был не то чтоб нравом очень прост.
Но избравши дачный идеал,
Он покинул свой высокий пост,
 
А когда призвал его сенат
Вновь возглавить войско и народ,
И льстецы уж принялись стенать, -
Показал рукой на огород.
 
Так и я возделываю сад
Вдалеке от нравственных дилемм.
Заходи и на скамейку сядь,
Отдохни среди моих дерев.
 
Ты услышишь их святую ложь,
Разговор травы сквозь времена...
И тогда, возможно, ты поймешь
Диоклетиана и меня.
 
2007
 
 
В ОЖИДАНИИ ПЕРЕПРАВЫ
(Из Гао Ци)
 
Я опоздал к перевозу: лодочник ждать не стал,
Судно его вдали.
Может быть, в лодке ушедшей заняты все места
Жителями долин,
Может, один перевозчик сгорбился на корме,
Полузакрыв глаза.
Так это или иначе - не разглядеть во тьме,
С юга пришла гроза.
 
Хлещет безжалостно ливень; вымок до нитки я,
Мне не спастись никак.
Думаю, стоя под ивой, что-то об Инь и Ян
В зарослях тростника.
Тот, кто в Пути был так долго, может и подождать:
Холодно ли, жара ль, -
Дух безмятежно спокоен. Сквозь пелену дождя
Вдруг пролетел журавль.
 
2007
 
 
* * *
 
Мы вышли из тени на свет,
И стало понятно: нас нет,
Впустую и опыт и навык.
А мысли похожи на снег:
Растаял - и ну его на фиг.
 
И то, что мы вымели - сор,
И то, что мы видели - сон,
Хотя бы и самый сладчайший.
И кажется, дело труба.
Но чей этот белый тюрбан,
И кто эти трое над чашей?
 
А этих знакомы пяты.
Они пребывали в Пути
Медлительнее черепахи.
Теперь они пляшут в огне,
Наружно впадая во гнев,
Увешанные черепами.
 
Ты думаешь, это гашиш?
Ты хочешь остаться, а - шиш!
Открыта для тех, кто не в теме
Реальность, лишенная форм,
Где сутью становится фон,
А фоном - кромешная темень.
 
2007
 
 
* * *
                 Саше Шилову
 
Кто скажет, что мы - посредники
Между двумя мирами,
Когда мы идем по Сретенке
Прямо или дворами.
В потертой джинсе из Турции,
В обуви made in China.
(Одетые по инструкции,
Это - секрет и тайна).
Когда мы спешим на сейшены,
Слэмы, фотобьеннале,
И нас не поймешь: рассержены
Или козла пинали?
Кто скажет, что мы - последние
Праведники столицы,
Хранители и наследники,
Гиды и летописцы.
 
2007
 
 
* * *
                Et in Arcadie ego
 
Не подумай, что я неудачник,
Очутившийся здесь по ошибке.
Не отшельник я даже, а дачник,
Что спокойно живет на отшибе.
 
И мои не скромнее заботы
Чьих-то вечных проблем и волнений -
Но вокруг меня воздух свободы,
На котором работать вольнее.
 
Зацветают в саду мои вишни,
На ветвях появляется завязь.
Не впускает в ограду Всевышний
Ни нужду, ни проклятую зависть.
 
Здесь друзьям не бывает деленья,
Здесь не помнят ни званья, ни чина.
Здесь, как дети, толпятся деревья
И лепечут почти различимо.
 
Но порой наклоняется время,
Словно добрая старая няня,
И в ее колыбельную веря,
Сад безмолвствует, листья роняя...
 
2007
 
 
* * *
 
Все, что трепетно любишь ты,
Проникает из пустоты
В иллюзорную форму тела.
Любишь музыку? Посмотри,
Эта флейта пуста внутри.
Так откуда берется тема?
 
Все, чего ты боишься, брат,
Можно смело в расчет не брать.
Если хочешь, давай обсудим.
Но один безусловный пункт:
Должен сердцем ты выбрать Путь,
Многим кажущийся абсурдным.
 
Я и сам убеждал себя,
Что дорога, стезя, судьба -
Только бредни молокососа.
Повзрослел я. Благодарю
Этот полдень, закат, зарю
Перед каждым восходом солнца.
 
И люблю я морской прилив,
И листок, что к стеклу прилип,
До обиды, до слез мне нужен.
Мир - лишь призрачный караван,
Или праздничный карнавал, -
Пуст внутри, но так мил снаружи!
 
2007

 

 

www.hrono.ru

Делай, что должен, и будь, что будет… — Журнальный зал

                                 * * *
Воспоминанья… сны… да ну вас!
Есть много замыслов и дел.
Пора вставать. Москва проснулась.
Шумит, накатываясь, день.

И ты, приглаживая волос,
В неброском платье ходока
Идешь — где твой потребен голос,
Что может литься сквозь века.

Еще ты надобен Ордынке
И Моховой и Поварской,
Но ты бываешь по старинке
И в Долгопрудном под Москвой.

Еще пространная столица
Тобой охвачена не вся,
И без поэта-очевидца
Ей обойтись еще нельзя.

 
                                 * * *
Побродить в старинном парке,
Пообедать как-нибудь,
Чтобы муза из-под палки
Не устроила мне бунт;
Или в книжный потащиться
На Тверскую, дальше — вниз,
Пообщаться с продавщицей,
Как заправский букинист;
Или с другом по бульвару
Профланировать в джинсе,
Чтоб на эдакую пару
Оборачивались все;
Или в гости — глянуть фотки,
Обо всём перетереть;
Или просто — выпить водки
И от счастья помереть.

 
                                 * * *
Весь город — карнизы и шторы.
Весь город — оконные рамы.
За ними — капризы и споры,
И ссоры, и личные драмы.

Но если бы все эти стены
Вдруг стали прозрачно-хрустальны,
Скажите, что сталось бы с теми,
Кто любит секреты и тайны?

Они постеснялись тогда бы
Скандал выносить на округу,
Мужчины, прекрасные дамы —
Они б улыбались друг другу.

И делать внимания знаки
Они бы тогда не устали,
И даже коты и собаки
Друг дружке махали б хвостами,

И сделалось общей привычкой –
С друзьями за чашечкой чая
Встречаться, чирикая птичкой
И времени не замечая.

 
                                 * * *

                                                                 Наталье Вишняковой

Мы полетим в начало века,
Через дорогу перейдём,
А там — Пречистенка, аптека
И пузырёк с нашатырем.

Какая мелкая подробность!
Но в ней, как в капле дождевой,
Вдруг отразится вся огромность,
Весь мир таинственно живой.

Есть память места, память вещи,
Как память слов, как память книг, –
Сквозь них порой ясней и резче
Бессмертья проступает лик.

 
                                 * * *

                                                         Нине Левиной

Петровско-Разумовская весна!
Особенная, с запахом столетним.
Но, глядя, как безумствует она,
Мы понимаем, что уже стареем,

Что мы уже довольно тяжелы,
А жизни лед под нами слишком тонок.
И, как пристало людям пожилым,
Капризный в нас является ребенок.

В его глазах мальчишеский азарт,
Когда он смотрит на игру природы;
Он хочет время повернуть назад,
Чтоб надышаться воздухом свободы;

Но отчего-то всё ему не так –
И машет он обломанною веткой
На этот блеск, на этот кавардак,
Сердясь душой изнеженной и ветхой.

 
                                 * * *
Темной влагой набухает сквер.
По верхам раскидана рогожа.
Непогожая весна в Москве
Так на осень позднюю похожа!

Со своей любовницей-весной
Выхожу гулять под небом серым –
Неизвестный маленький связной
Между Богом и вот этим сквером.

На работу об руку идем
(Мы с весной в одной конторе служим.)
Или, как сегодня, под дождем,
Чертыхаясь, прыгаем по лужам.

Нам бы только ног не замочить.
Нам бы только выбраться отсюда.
Я рифмую. Спутница молчит.
И скучает. И не верит в чудо.

 
                                 * * *

Всё повторяется: комната, книги,
Стол и диван, и портрет на стене.
Ум не тревожат ни шумы, ни крики.
Дни за стеклом исчезают, стемнев.
Ты зажигаешь настольную лампу,
Чтобы спуститься с ней в дантовский “Ад”,
Или читаешь тибетского ламу —
Делаешь то же, что вечность назад.
И, засыпая под музыку Боба,
Видишь всё тот же кощунственный сон:
Личный аквариум Господа Бога,
Где притаился за камешком сом.
Снится сому Тимирязевский рынок,
Литинститут на бульваре Тверском…
На проплывающих маленьких рыбок
Смотрит он мутным похмельным глазком.

 
                                 * * *
От малого к большому. Только так.
От инфузории к Иммануилу.
Сначала колесница, после танк.
Сперва на стрелку, а затем в могилу.
Там, где один, там трое через час.
Единое значительней, чем часть.

Но я люблю подробность мелочей,
Уютный мир обыденных вещей,
Врастанье в пустяки и прорастанье.
Я близорук, и шляпка от гвоздя
Мне больше говорит о мирозданье,
Чем где-то там сверкнувшая звезда.

 
                                 * * *

                                                                  Олегу Филиппенко

Тому, кто не в своре, не в стае,
Не нужно особых примет.
Кто многое знает — не станет
Об этом шуметь, например.

Напротив, с пейзажем сольется –
В гостиной, в музее, в метро.
Пожалуй, делами займется.
Но всё это будет мертво.

Да, всё это будет отмазкой,
Похожей отчасти на спорт, —
За вежливо-вдумчивой маской
Скрываться от грубых господ.

Вглядись в неприметные лица —
Размыта любая черта.
Какая волшебная линза
Нужна, чтобы в них прочитать!

 
                                 * * *
На каком-то портрете
(Ренуар иль Сезанн?)
Я встречал уже эти
Неземные глаза.
  
Словно лёгкая зыбка
Набежит на уста —
Эта полуулыбка
Так знакомо чиста.
  
Эти руки — к подолу
Или держат дитя, —
Так напишут мадонну
И столетья спустя.
  
Потому что на свете
Всё базар и вокзал,
А святое — вот эти
Руки, губы, глаза…

 
                                 * * *
                                                         Поэту
Ты превращаешься, друг, в слона.
Ты начинаешь игру в слова.
Что же, поэзия тут слаба,
Но не без пользы
Тем, кто не хочет учиться петь,
Тем, кто давно уже сам эксперт,
Мастер стихов и прозы.

Скучный их рэп — окровенный кал.
Но одобрение — высший кайф.
Переступившие через край,
Опыт имеют.
Мигом они отличают тех,
Кто не касается важных тем,
Тех, кто пустое мелет.

Ловко вербуют они солдат.
Главное — вписываться в стандарт,
Быть компанейским и не страдать
От вдохновенья.
Перехвалить за ошибку, бред
Выдать за неповторимый брэнд —
Вот их обыкновенье.

Близостью к ним непомерно горд,
Ходишь под ними за годом год.
Но вместо крыл вырастает горб.
Время для старта
Не настает. Понимаешь вдруг,
Что понапрасну вмешался в круг,
Втерся в слоновье стадо.

Всё, что писал под диктовку мод,
Выцвело, село, поела моль.
Ты ведь еще не такое мог
В самом начале!
Как бы ты на ухо ни был туг,
Звонкие опыты тут как тут —
Спать не дают ночами.

 
                                 * * *
Изучая таинственный мир,
Я узнал у полей и дубрав,
Что жестокая родина — миф,
Что земля бесконечно добра.

И еще я узнал у полей,
Проходя по родной стороне,
Что когда мы склоняемся к ней,
Мы становимся с ней наравне,

Что из тех, кто рассыпался в прах,
Опустился в столетий раствор,
Не один не лишается прав
На исконное с жизнью родство.

 
                                 * * *

Зачем — головой об лед?
Я бился. Теперь я лег,
И мысль у меня простая:
Когда-нибудь лед все равно растает.

А прежде я был другим –
Доказывал и грубил,
Считал всех кругом козлами,
Не слушал советов и указаний.

Гулял по Москве сам-друг,
Влюблялся в каких-то дур,
Мечтал о воздушных замках,
Писал о кузнечиках и русалках.

Теперь я творю в ворде
Чего-то сродни воде.
Ты видишь вот эти камни?
А ну-ка, попробуй достать руками!

На вечные времена
Прозрачность и глубина.
Вы трогаете поверхность,
А я глубине сохраняю верность.

Мы, рыбы, уходим вниз,
Где пляжный не слышен визг.
Лишь там — в тишине и неге –
Удобно фиксировать сны о небе.

И можно лежать на дне
Десятки и сотни дней –
Пусть все искушенья мира
Теченье свободно проносит мимо.

 
                                 * * *
Город заповедных усадеб.
Город голубей и ворон.
Он тебя за стол не усадит,
Город из “Покровских ворот”.
  
На тебе мерцающий венчик,
Слабый отсвет будущих слав, —
Он к таким всегда недоверчив,
Но всегда по-своему слаб.
  
Не пускает в банки, в конторы,
Но музеи, парки — твои;
Частные каморки, в которых
Так легко исчезнуть двоим;
  
Да еще в районе Арбата
Несколько знакомых дворов,
Чтоб ходить туда и обратно
Лучшей из московских дорог.

 
                                 * * *
Город, словно остров,
Выплывший из детства.
Над проспектом — острый
Шпиль Адмиралтейства.
Зимний, рядом Летний.
Улицы с дворцами
Сцеплены над Летой
Мощными мостами.
Город-император,
Город-лепрозорий,
Меченный пиаром
В славе и позоре,
Созданный как будто
Для речных экскурсий, —
Образ Петербурга
Вечен, как искусство.

 
                                 * * *
Крейсер с именем богини
На рассвете мы отпустим,
И Петрополь он покинет —
Проплывет летейским устьем
Через сумрак побелевший
Просыпающихся улиц,
Вдоль гранитных побережий
В золоте погон и пуговиц.
Тени с палубы посмотрят
Многомудрыми очами,
И покажется им с моря
Будто город вдруг отчалил,
Будто не они уходят,
Траурным гремя салютом,
В забытье, в туман и холод,
Растворяясь в Абсолютном…

 
                                 * * *
Тут слово, там строка,
Здесь целая строфа, —
Троллейбус и собор
Становятся стихами.
Заметно, что мосты
На берегах Москвы
Повисли без опор
Над смутными веками.
  
Шурую в институт
И вижу, как цветут
Небесные моря
Над головой поэта.
Я в городе моем.
Я знаю, что о нем
Напишется моя
Последняя поэма.
  
Мне тополь и трамвай
Прикажут: “Эй, вставай!
Пора чесать домой —
В Останкино, в Кусково”.
Тут словом, там строкой,
Здесь целою строфой
Любимый город мой
Меня окликнет снова.

 
                                 Делай, что должен (и будь, что будет)
  
В битве Арджуна сражаться не мог,
Лук опустил к ногам.
Кришна ему говорит: “Стрелок!
Будь бесстрастен к врагам.
Стрелы, пронзая братьев тела,
Их не убьют — разбудят.
Впрочем, это мои дела.
Делай, что должен, и будь, что будет”.
  
Жил-был писатель граф Толстой,
Не один прекрасный роман
Создал, а был он старик непростой,
Я бы сказал — хулиган.
Что перед вечным — людской каприз!
Шалости мир забудет.
Он в кабинете повесил девиз:
“Делай, что должен, и будь, что будет”.
  
Делай, что должен — и будет так,
Как только и быть должно.
Каждая мелочь, любой пустяк —
Это в цепи звено.
Цель есть у всякой живой души.
Бог тебя не осудит.
Сражайся, Арджуна! Толстой, пиши!
Хитрый — молчи, а дурак — пляши!
  
Делай, что должен, и будь, что будет.

 

magazines.gorky.media

Лаврентьев, Максим Игоревич — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Лаврентьев.

Макси́м И́горевич Лавре́нтьев (род. 28 февраля 1975, Москва) — поэт, прозаик, литературовед, культуролог. Член Зиновьевского клуба МИА «Россия сегодня»[2].

Родился в Москве[3].

Учился на дирижерско-хоровом отделении в музыкальном училище[4]. Работал на автостанции[5], параллельно окончив в 2001 году Литературный институт[6], затем — редактором в еженедельниках «Литературная газета» и «Литературная Россия», гл.редактором журнала «Литературная учёба», вернувшегося при нем к формату литературно-критического издания[7][8][9].

Ла­в­рен­ть­ев сде­лал не­воз­мож­ное. Он фак­ти­че­с­ки воз­вра­тил «Ли­ту­чё­бу» из не­бы­тия. Жур­нал стал пло­щад­кой для ос­т­рых ли­те­ра­тур­ных дис­кус­сий. Он за­фон­та­ни­ро­вал не­о­жи­дан­ны­ми иде­я­ми. В нём ис­чез­ла сла­ща­вость, за­то по­яви­лись соль и пе­рец. Из­да­ние бы­с­т­ро на­ча­ло на­би­рать вес и ав­то­ри­тет. Из со­бра­ния тра­фа­рет­ных де­бю­тов и на­укоб­лу­дия «Ли­ту­чё­ба» пре­вра­ти­лась в жур­нал ли­те­ра­тур­но-кри­ти­че­с­кой мыс­ли.[10]

Публикуется как поэт с середины 2000-х. Сборники стихов неоднократно входили в число 50 лучших книг года по версии «Независимой газеты»[11][12][13].

В каком-то смысле Максим Лаврентьев – реалист от поэзии, столь предметны, вещественны его стихи, внимательны к детали, ко всякой бытовой новизне. Без перечня предметов не обходится, пожалуй, ни одно его стихотворение. Хотя, наверное, справедливо и то, что своим отталкиванием от предметов Лаврентьев наследует акмеистам. Но удивительно – дав неприглядную грубую картинку, бросив разговорное словцо, он вдруг мгновенно переходит к изящному. Как бы даже воспаряет. Черпнет из низин и тотчас – в горний мир – к высокому штилю и выспреннему слогу.[14]

В 2015 году опубликовал стихотворное переложение псалмов Давида (при этом называет себя религиозным, но не воцерковленным человеком[15]), благожелательно встреченное отечественной и зарубежной прессой[16][17]. В частности, колумнист русскоязычной нью-йоркской газеты «Еврейский мир» гроссмейстер Леонид (Арье) Юдасин писал:

Что же помогло русскому интеллигенту, едва ли владеющему ивритом, так попасть в нерв, так тонко и созвучно оригиналу выстроить свою, почти никогда не буквально-переводческую, линию отражений святого текста — мне трудно даже вообразить. Это — чудо. И — чудо скромное, «сказитель» нигде не пробует вложить — как повсеместно принято — свои мысли в уста Псалмопевца. Конечно, всю бесконечную полноту ивритского текста пытаться перевести бесполезно — но, думаю, Давид был бы доволен работой Максима. Ведь он был не только царь, воин и пророк — но и поэт![18]

В то же время рассказы печатались в сборниках современных российских писателей издательства «Эксмо». Также в 2015-2017 годах в журнале «Историк» публиковались циклы статей, посвященные фалеристике и истории Гражданской войны в России.

В 2018 году в издательстве «Альпина Паблишер» вышло иллюстрированное издание «Дизайн в пространстве культуры» (топ-25 лучших книг года в жанре non-fiction по версии «Независимой газеты»[19]). В том же году вел литературную мастерскую в «Есенин-центре» при Московском государственном музее С. А. Есенина[20].

В 2019 году книги «Дизайн в пространстве культуры» и «Как награждали на Гражданской» в исполнении автора выложены на стриминговом сервисе аудиокниг «Storytel».

Повесть «Воспитание циника» (первоначально — роман, лауреат журнала «Зинзивер» за 2015 год[21]), носящая, по замечанию критиков, автобиографический характер[22], однако определяемая автором как «игровая мемуаристика», «мистификация, но она и похожа на то, что было, и не похожа в то же время; для меня она заменила мои собственные воспоминания»[23], отдельным изданием вышла в издательстве «Рипол-классик» (топ-50 лучших книг года по версии «Независимой газеты»[24])

В издательской аннотации говорится о сравнении повести поэта и прозаика Максима Лаврентьева с интеллектуально-эротической прозой Генри Миллера. Автор, выпускник Литературного института им. Горького, описывает студенческую жизнь будущих инженеров человеческих душ, главное внимание уделяя любви и сексу. Прозаик, экс-ректор Литинститута Сергей Есин при жизни отозвался о повести своего выпускника так: «…с такой откровенностью и смелостью секс еще не описывался, и, пожалуй, впервые возникла мысль, что, как бы ни барахтались наши инстинкты, человек всегда остается человеком». Хотя, кажется, главной любовью и музой лирического героя остается его alma mater: «Я люблю и ненавижу Литературный институт. Его обшарпанные и пыльные стены, проваливающиеся в подвал скрипучие полы его аудиторий, сквозняки на узких лестницах и в коридорах…»[25]

На творческом вечере в книжном магазине Библио-Глобус 29.11.2019 анонсировал музыкальное сочинение — «переложение переложения» псалмов Давида.[26]

В 2014 году был литературным редактором романа Виктора Пелевина «Любовь к трём цукербринам»[27].

Весной 2020 года в ЦДЛ дебютировал как автор-исполнитель с песнями на слова философа Алекандра Зиновьева. [28][29]

Одна из статей Лаврентьева в литературном приложении к «Независимой газете» апреле 2020 года была оформлена его картиной — портретом поэта Велимира Хлебникова.[30]

Занимается краниумистикой — коллекционированием черепов.[31]

Книги[править | править код]

  • 2011 — На польско-китайской границе. — М., ЛУч.
  • 2012 — Видения земли. — М., Литературная Россия.
  • 2013 — Основное. — М., Литературная Россия.
  • 2015 — Псалмы Давида. — М., Академика.
  • 2018 — Дизайн в пространстве культуры. От арт-объекта до эклектики. — М., Альпина Паблишер.
  • 2019 — Воспитание циника. — М., Рипол-классик.

Аудиокниги[править | править код]

  • 2019 — Как награждали на Гражданской. — Storytel.
  • 2019 — Дизайн в пространстве культуры: от арт-объекта до эклектики. — Storytel.

Избранные публикации[править | править код]

  • Максим Лаврентьев, «Где-то на польско-китайской границе» // Литературная Россия, №6, 12.06.2010
  • Максим Лаврентьев, «Стена» // Литературная Россия, №21, 27.05.2011
  • Максим Лаврентьев, «Канал» // Дети Ра, №6, 12.06.2012
  • Максим Лаврентьев, «Накось выкуси» (Гастрономическая магия и ее разоблачение в романе «Мастер и Маргарита») // Независимая газета, 4.09.2014
  • Максим Лаврентьев, «Новые маленькие поэмы» // Зарубежные записки, №24, 2014
  • Максим Лаврентьев, «Псалмы царя Давида» // День и ночь, №4, 2016
  • Максим Лаврентьев, «Сороковник» // Дети Ра, №10, 2016
  • Максим Лаврентьев, «Медали дальних странствий» // Историк, №6, 2017
  • Максим Лаврентьев, «Правило падения государств» // Независимая газета, 16.04.2020

Интервью[править | править код]

  • «Нравственность со злобными причудами» // Независимая газета, 22.01.2009
  • «Человек — это судьба» // Учительская газета, №28, 2012
  • «Не плыть по течению» // Eclectic, август 2012
  • «Церковный путь всегда был для меня неприемлем...» // Thankyou.ru, 2013
  • «Поэт и техническая интеллигенция» // Лампа и дымоход, №2-3, 2013
  • «Мы пришли на руины советской литературы» // Дети Ра, №11, 2015
  • «Гость - поэт Максим Лаврентьев - о своем недавно вышедшем переложении Псалмов Давида» // Радио Культура, 2016
  • «Я с детства помню череп прапрадедушки…» // Независимая газета, 19.02.2020
  • Огрызко В. Русские писатели. Современная эпоха. Лексикон: Эскиз будущей энциклопедии. — М.: Литературная Россия, 2004.
  • Огрызко В. Кто сегодня делает литературу в России. Выпуск 2. — М.: Литературная Россия, 2006.
  • Чупринин С. Русская литература сегодня: Малая литературная энциклопедия. — М.: Время, 2012.
  • Есин С. Дневник 2010. — М.: Академика, 2012.
  • Лаврентьев, Максим Игоревич в библиотеке Максима Мошкова
  • «Игра в бисер». «Литературная критика Льва Аннинского», ТВ «Культура», 2019.
  • Видеозапись интервью радио «MediaMetrics» 9 сентября 2019.
  • «Игра в бисер». «Поэзия Булата Окуджавы», ТВ «Культура», 2017.
  • «Игра в бисер». «Поэзия Игоря Северянина», ТВ «Культура», 2016.
  • Интервью радио «Культура», 2016.
  • «Игра в бисер». Михаил Лермонтов, лирика. ТВ «Культура», 2014.
  • Выступление в Большом зале Московской Консерватории 10 октября 2013.
  • «Игра в бисер». Гюстав Флобер, «Госпожа Бовари». ТВ «Культура», 2012.

.

ru.wikipedia.org

Марина Вирта. — LiveJournal

Максим Лаврентьев

КОЛЬЦО

I


Там, где на месте сталинской воронки
Поднялся вновь дебелый храм Христа,
Покинул я ту сторону Волхонки
И перешел на эту неспроста:
Признаюсь вам, в Российский фонд культуры
Я нес бумаги для какой-то дуры.

II


И опоздал, конечно. (Как назло
Все время попадаю в передряги!)
Обеденное время подошло.
Ну что ж! Охранник передаст бумаги.
Пускай она заслуженно поест,
А мне пора освободить подъезд.

III


Вот спуск в метро. Но день такой веселый,
Что захотелось погулять, как встарь.
Так, помнится, пренебрегая школой,
Бродил я здесь. И тоже был январь.
Бассейн еще пыхтел клубами пара,
Но полз троллейбус так же вдоль бульвара.

IV


Покаявшись за прошлые года,
Зима повсюду сделала успехи.
Лопатами крошили глыбы льда,
Сгребали снег бесстрастные узбеки.
А дальше впереди бульвар был пуст,
И гулко отдавался снежный хруст.

V


Направо поперек бульвара лодка
Дурацкая привычный портит вид.
А в лодке, словно за нее неловко,
С собой несхожий Шолохов сидит.
И, опасаясь новых козней вражьих,
Налево убегает Сивцев Вражек.

VI


А вот и Гоголь. С ним произошла
Лет шестьдесят назад метаморфоза:
Измученного лицезреньем зла
Сменил здесь бодрячок официоза.
Прилизан и дипломатично сер
Сей дар Правительства СССР.

VII


С верблюдом про себя сравнив кого-то,
Кто сплюнул под ноги на тротуар,
Я обошел Арбатские Ворота
И на Никитский выбрался бульвар.
Он и у вас не вызвал бы восторга:
Театр скучнейший да музей Востока.

VIII


Иное дело милый мой Тверской!
Да, потрудились тут, обезобразив
Бульвар старинный заодно с Москвой.
Но все ж малоприметен Тимирязев.
И лишь Есенин, точно Командор,
Кидает сверху вниз нездешний взор.

IX


Вокруг него собранье пестрой шоблы.
Седые панки квасят без конца.
Скамейки оккупировали коблы.
Ни одного нормального лица!
Но эти морды наглые, косые,
Рифмуются с таким певцом России.

X


Мелькает за оградой старый дом,
Чьи стены для меня всего дороже.
Должно быть, то Эдем или Содом,
Что для иных почти одно и то же.
Какие люди отрывались тут!
А я — я приходил в Литинститут.

XI


Хотя какая к черту аlma mater!
Мы разошлись, как в море корабли,
Но, вероятно, пересох фарватер,
И вот сидим и ноем на мели.
Уж лучше бы строчить нас научили
Для заработка — в день по доброй миле.

XII


Нет, нет, шучу! Спасибо и за то,
Что мне профессор объяснил толково
(А он был дока и большой знаток):
Поэзия — не вычурное слово,
Прозрачность в ней важна и глубина:
Хоть видно камни — не достать до дна.

XIII


А вот и ты, чей образ богатырский
Оправдан в опекушинской броне.

Хоть мне гораздо ближе Боратынский,
Но ты его сильней, ясней вдвойне.
И вижу я в конце дороги торной
Твой памятник — другой, нерукотворный.

XIV


Гораздо больше облик изменен.
Венок лавровый, на плечах гиматий.
В руках — еще с эпических времен —
Кифара для возвышенных занятий.
Три Музы возле ног твоих. И кто?
Евтерпа, Талия и Эрато!

XV


Возможно, это подползает старость.
Я на ходу стал забываться сном.
И обратил внимание на странность,
Когда вдруг поскользнулся на Страстном:
Как тонет графоман в своем экстазе,
Тонул бульвар в сплошной весенней грязи.

XVI


Неужто на Тверском была зима?
Здесь под деревьями чернеют лужи.
Я помешался? Мир сошел с ума?
Невозмутим Рахманинов снаружи.
Вот он сидит ко мне уже спиной,
Прислушиваясь к музыке иной.

XVII


Ну что ж! Займусь и я своей поэмой.
Пойду вперед. А что там впереди?
Бульвар Петровский и — отдельной темой —
Цветной бульвар. Вперед! Нет, погоди.
Чуть не забыл готового к аресту
Высоцкого. Хотя он здесь не к месту.

XVIII


Итак, Петровский. Он почти что пуст.
Отсюда в незапямятные годы
К реке Неглинной начинался спуск.
Теперь ее обузданные воды
Заключены в трубу, под землю, вниз.
Речные нимфы превратились в крыс.

XIX


А в «Эрмитаже», где едал Чайковский,
Где Оливье свой изобрел салат,
Сегодня в полночь будет бал чертовский —
В подвалах пляска Витта, маскарад.
Для этого арендовали бесы
Театр «Школа современной пьесы».

XX


Шучу! Мне просто жалко ресторана,
Что был когда-то в доме угловом.
Хотя жалеть его довольно странно:
В одном он веке, я — совсем в другом,
И здесь не гибнут в похоронной давке
(Смотри на цифру следующей главки).

XXI


Ах, на Цветном так много лиц весенних!
Ведь по Цветному бродит молодежь!
Разбойничье тут светится веселье
В глазах потенциальных мародерш.
Но, как ни хороша иная дева,
Пойду опять вперед, а не налево.

XXII


За Трубной начинается подъем.
Рождественский бульвар шатнулся пьяно.
В эпоху культа личности на нем
Была квартирка Бедного Демьяна.
А прежде, верно, ошивался тут
Еще какой-нибудь придворный шут.

XXIII


По Сретенскому прогуляться мало.
Короткий он, да и потребность есть
Здесь, на остатке городского вала,
Под чахленькими липами присесть.
Не так легко таскаться по бульварам,
А в этот раз — и рифмовать, задаром.

XXIV


…………………………………….

XXV


Под «Грибоедом» затевают шашни
(И неслучайно: тут невдалеке
Вознесся фаллос Меньшиковой башни).
Друг друга дожидаются в теньке
И, быстро разобравшись в обстановке,
Идут по Чистопрудному к Покровке.

XXVI


Пойду и я. На лебедей взгляну
В пруду продолговатом, что по данным
Анализов, опять, как в старину,
Пришла пора именовать поганым;
Не размышляя «быть или не быть»,
Куплю себе чего-нибудь попить.

XXVII


Воспоминаний серое пальтишко
Я скину к черту и помчусь вперед,
Туда, где ждет уже другой мальчишка, —
Туда, на площадь Яузских Ворот.
И с веком наравне отправлюсь дальше,
В Заяузье, в Замоскворечье даже.

XXVIII


Век двадцать первый! Не шали, малец!
По-нашему, ты пятиклассник типа.
Не столь суров, как страшный твой отец,
Но выковырял штамм свиного гриппа.
И все же ты — чему я очень рад, —
Enfant terrible, а не акселерат.

Потом  обязательно обьясню, почему для цитирования в ЖЖ я выбрала  именно "Кольцо"...

ellen-solle.livejournal.com

Читать онлайн "Наина (СИ)" автора Лаврентьев Максим - RuLit

Максим Лаврентьев

НАИНА

Роман

Дай-ка мне твою задницу, и я переверну мир!

Из приписываемого Архимеду.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Я люблю и ненавижу Литературный институт. Его обшарпанные и пыльные стены, проваливающиеся в подвал скрипучие полы его аудиторий, сквозняки на узких лестницах и в коридорах, его казенную, как тюремная роба, историю, умещающуюся в трех предложениях: «Был организован по решению…», «В разные годы преподавали…», «Среди выпускников...».

В джунглях Юго-Восточной Азии есть индуистский храм Та Прохм, сквозь стены которого, сдвинув камни, проросли гигантские, невиданные в северных широтах фикусы. Вот так и Литинститут оплел, охватил и сдавил своими чудовищными корнями старинный особняк на Тверском бульваре. Издалека, с бульвара, загазованного и оглушенного мчащимися по обе его стороны машинами, непосвященный прохожий, будь то заезжий театрал или просто какой-нибудь дурак, завернувший сюда со Спиридоновки, ничего необычного, разумеется, не разглядит, не почувствует и не угадает в этом двухэтажном доме с памятником во дворе одному из прежних жильцов, неузнаваемому Герцену.

В первый раз, набравшись смелости, я вошел под внутренние фанфары в распахнутые решетчатые ворота бывшего дворянского особняка осенью девяноста пятого года – я искал приемную комиссию. Комиссия, как выяснилось, помещалась в небольшой комнате на первом этаже левого флигеля. Той осенью я вообще впервые, так сказать, сунул голову в пасть литературы – прочитав объявление в газете, записался на платный семинар известного советского поэта-песенника, отвез стихи в редакцию журнала «Юность» на Триумфальной площади, получил там приглашение в Центральный Дом литераторов на Совещание молодых писателей, – одним словом, приобщился. Ни пьяное сборище писак, ни публикация моих стихов в рубрике «Задворки», ни совет редактора поступать на филфак МГУ («только там дают нормальное образование») не сбили мне прицел – в нем по-прежнему маячило родовое гнездо Герцена на Тверском, куда я собирался впорхнуть сперва на кукушечьих правах слушателя подготовительных курсов.

Итак, я нашел комиссию, подал заявление вместе с кипой рифмованного абсурда (для допуска к экзаменам нужно было еще пройти так называемый творческий конкурс) и в ожидании однозначного, как мне казалось, вердикта записался на платные курсы. Занятия должны были начаться в феврале. Оставшееся время я, как обычно, слонялся по улицам, что-то сочинял или играл заполночь на дребезжащем фортепиано в цокольном этаже библиотеки Тимирязевской сельхозакадемии, куда меня, как перспективную творческую личность, устроили по знакомству работать ночным сторожем.

Летели дни, летели с полок долой штудируемые романы Толстого и Достоевского (в школе, вместо того чтобы читать по программе, я неплохо поиграл в баскетбол), летел и падал снег, заваливая соседний с библиотекой парк, и мне казалось, что я – нежданное, но вполне законное Аполлоново дитя в суровой стране гипербореев, еще неведомый избранник.

В феврале начались занятия – по нескольку лекций два-три дня в неделю. Ничего особенного, разве только однажды мужчина-лектор в клетчатом пиджаке виртуозно «разобрал по косточкам» небольшое стихотворение Тютчева, да еще в другой раз пришел тогдашний ректор, сильно навеселе, вызвал в коридор пожилую лекторшу и с силой, сдирая кожу, насадил ей на кисть руки деревянный браслет – подарок на Восьмое марта.

Я сидел на последних рядах, слушал вполуха, – мое внимание больше привлекали «стены» – актовый зал с хрустальной люстрой, особенно роскошной среди общей нищеты и неустроенности, обшитая деревом и обклеенная советскими лозунгами учебная аудитория на втором этаже. Ну и, конечно, другие «подготовишки». Видя, как в перерывах они кучкуются под лестницей, где было устроено место для перекура – несколько просиженных кресел и огромная заплеванная урна, я очень хотел заинтересовать их своей персоной, но из робости пополам с чувством внутреннего превосходства (О, это проклятье, проклятье мое!) держался особняком.

Маша сама подошла ко мне, курившему, забравшись с ногами на подоконник, в конце коридора и строившему из себя, черт знает кого.

За пять минут до этого случился небольшой международный конфуз: под лестницу завернули какие-то дорого одетые люди, закашлялись от дыма, ошарашено глянули на курящих, потом на стены и потолок со свисающими с него горелыми спичками (мы забавы ради поджигали эти спички, бросали их вверх и они приклеивались к штукатурке), полопотали что-то по-иностранному и удалились. Через мгновение нас уже распекал выросший как из-под земли ректор: «Что же вы, сукины дети? Это же были потомки Герцена – специально приехали из-за границы особняк посмотреть, а тут…».

Машу я навсегда запомнил такой – крепко сбитая, небольшого роста девица, с красными от выпитого винца пухлыми щечками, с густой и жесткой, как медвежья шкура, шевелюрой. Она пускала табачный дым, подобно заводской трубе, и пила спиртное, словно юная медведица, пришедшая за тридевять земель к водопою. Об этой последней ее особенности узнал я через несколько дней, когда навестил новую знакомую в просторной профессорской квартире на Ленинском проспекте – она жила там с мамой, вечно раздраженной ее поведением, и двумя малосимпатичными собаками. Запершись в Машиной комнате, мы курили, глотали шампанское и водку, заедая мороженым, читали друг другу вслух «Слово о полку Игореве» в переложении Заболоцкого, а потом, после неловкого объяснения, начали целоваться – как-то очень по-медвежьи, да еще то и дело захлебываясь пьяным и глупым смехом.

Маша была моложе меня на три года, собиралась поступить на семинар критики, мечтала писать о театре. Она не была влюблена, просто я показался ей подходящим для первого поцелуя – ведь даже очень крепко пьющая девушка в глубине души всегда остается трепетным романтиком. То, что я оказался неопытным даже и в этом отношении, несколько охладило ее пыл, но тут уж я, одержимый той же целью, сделал на нетвердых ногах шаг навстречу.

Вскоре весна полностью вступила в свои права – снег исчез с улиц, солнце вовсю светило и грело, и можно было часами стоять у парапета набережной Москвы-реки, не опасаясь застудиться от близкой воды, и целоваться, целоваться, целоваться взасос, до распухших и раскрасневшихся, как пьяная вишня, губ.

Ни разу еще с тех пор, как мама вынимала меня из ванны, вытирала и, отнеся в комнату, укладывала спать, я не был настолько близок с женщиной. Лавина манящих, тревожащих, таинственных девичьих запахов обрушивалась на меня, смешиваясь то с пронзительной сыростью на Болотной площади, то с удушливой гарью за Крымским мостом, то с ароматом едва раскрывшихся почек в аллеях Нескучного сада. И тогда мое тело стало реагировать соответствующим образом. Сперва я чувствовал ужасное желание – между ног у меня все напрягалось так, словно там пущен электрический ток, затем, после часа-другого объятий и поцелуев, мой рубильник опускался в положение «выкл», но спустя некоторое время, обычно когда я уже возвращался со свидания домой, начинало ныть в паху. Понять причину этой боли я был не в состоянии. Временами мне казалось, что я мог через поцелуи заразиться какой-нибудь венерической болезнью, и тогда я проклинал Машу с ее вечно вожделеющим ртом.

Вдруг все закончилось. Помню, как мы на прогулке повздорили по незначительному поводу. В вестибюле метро Маша первая прошла через турникет, обернулась ко мне и сказала, что между нами ничего больше быть не может. И ушла. Стоя как баран перед турникетом, в первую минуту я испытал недоумение. За что? Из-за чего? Но при более широком взгляде на вещи становилось очевидным, что и впрямь ничего больше у нас Машей не может быть. Девушка расчетливая и, когда надо, трезво мыслящая, Маша рассудила верно: требовать с меня что-то еще кроме полудетских шалостей преждевременно, мы достаточно послужили друг другу тренажерами для поцелуев, пора переходить к другим, более серьезным снарядам. И я, рассматривая это как некую закономерность, конечно, был полностью согласен с Машей, хотя в то же время и дулся и даже скучал – не по ней в целом, а главным образом по ее губам, разбухшим от моих щенячьих покусываний.

www.rulit.me


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.