Клементина ширшова стихи


Зафиксированный индивидуальный опыт. Стихи Клементины Ширшовой

Продолжаем знакомить читателей с молодыми литераторами. Публикуем стихи поэтессы Клементины Ширшовой, напечатанные в февральском номере журнала «Юность» за этот год.

Сегодня для меня актуальна идея поэзии как индивидуального личностного опыта. Согласно ей задача поэта — увидеть то, чего до сих пор не видел никто, и выразить это уникальным языковым способом, свойственным лишь ему одному. Речь идет об интеллектуальном, чувственном, духовном, а в некоторых особых случаях даже, не побоюсь этого слова, религиозном опыте. Из его индивидуальности вовсе не следует недоступность для других людей. Такой опыт может быть знаком каждому, главное, чтобы автор смог отобразить его посвоему, а значит, по-настоящему испытать.

Стихи поэта, чувствительного к духу времени, невольно становятся усложненными, поскольку они заключают в себе сознание современного человека, которое стремится ко всеохватности. Двадцать первый век принадлежит информации, потребляемой во всем многообразии форм, в любое время суток и в огромных количествах. Но такое изобилие, как ни странно, приводит не к удовлетворенному насыщению, а к тягостному пресыщению. Внимание читателя рассеивает ся непрерывным информационным потоком, и это часто делает читателя более поверхностным, скептичным, одиноким. С одной стороны, ему не хочется забивать себе голову лишними словами и ритмами, без которых он и так прекрасно проживет, с другой — ему все-таки остро недостает чегото важного, что превратило бы простой факт в сокровенный смысл, который нужно найти, потому что без него фундамент бытия не сможет удержаться и рухнет.

Зафиксированный индивидуальный опыт, содержащийся в стихотворении, служит как раз для этого, он соединяет человека и с бытием, и с другим человеком единовременно. Чем больше у нас будет подобного опыта, тем больше у нас появится шансов понять, что, собственно, происходит и зачем мы, люди, находимся здесь.

 

Клементина Ширшова

Родилась в 1993 году в Москве. Училась в Литературном институте имени Горького (семинар Сергея Арутюнова), в Московском институте телевидения и радивещания Останкино, факультет журналистики. Автор публикаций в различных альманахах, журналах, «Литературной газете». Участник 13-го Форума молодых писателей в Липках (2013). 

 


Плохие люди


1

однажды спросила: что есть в тебе — твое,
затараторил всякое вразнобой:
«назову друзей, гуляющий парк весной,
экивоки, статьи Агамбена и разбой,
а еще тебя — наверное, это все».

пусть ответ очевиден, точен — но где же сам
заявляющий так открыто и так всерьез?
десять вечера, кухня, но неужели я
существую затем, чтобы ты меня произнес.

2

все к нему ходила, смотрела, не наглядевшись,
заводила руки за шею, за поясницу,
зажимала запястья, облизывалась и выла:
ой ты, господи боже, подай мне силы,
дабы не выкрасть снова, не оступиться.
и черно глядела, ломалась монетной дрожью,
с каждым шагом тугим мешком в животе звенело
суеверная воровала ножи, не ложки,
а потом негде спрятать было — она их ела.
поросла серебром, надулась отроковица,
вдруг вбегает, ко мне бросается: «помоги
не сдержалась я, забрала твоего мужчину.
изнутри меня ломит, тычет ногами в спину.
я боюсь, что он разорвет меня на куски».

3

так много говорят и не о том.
когда-то мы хотели стать одним.
не важно, порази меня копьем.
я продолжаю думать о своем,
о том, о чем с тобой не говорим.
увидев дверь, немедля отвори,
а то стоишь один у царских врат
и выжидаешь. но, держу пари,
за изгородью много говорят.

4

а он — плохой человек
и нет у него души.
и совести тоже нет,
души или не души.
не хочет он жить в добре
и нет у него забот.
к тебе или не к тебе,
придет или не придет.
помре или не помре,
веди или не веди.
смотри ему прямо в рот
и взгляда не отводи.

5

сидя со мной на скамейке в парке сокольники,
с тихой полуулыбкой она сказала:
мы переспали, точно как я хотела.
и еще смотрит, будто бы ей все мало.
мимо проехал велик, ходили дворники,
сбоку мигала реклама три дэ кино.
дети пошли к палатке и взяли пончики.
я ответила ей, что мне все равно.

 

 

 



Жрец

1
умертвят за то, что сорвал обряд
и не тронул агнца, сбежав из храма,
небесовый множественный снаряд
переплавит в магму мычанье стада,
но чужая вера — он это знал —
уже толщей серы, несвежей раной
проступает в стрекоте над барханом,
а уста отверзлись, рекут и мстят.

и слова оттуда идут, одни
смоляные, темные, а другие
светляков рассеянные огни
претворят собою миры иные,
отмечая горем гробницы вход,
именную летопись фараона,
направляя токи подземных вод,
уводящих строго во время оно.

жрец смотрел наверх и не мог понять:
колесница Бога, крылами рея
пронеслась тогда, разгоняя рать,
как решиться ныне в нее поверить.

он увидел язвы на теле дней
и когда взмолились на самом деле,
отказался жертвовать: «будь сильней,
мы добились чего хотели»
.

2

славься, Анубис, тело твое в песках, лико собачье, думы нечеловечьи
топишь очами, тянешь мои глаза, но подпускаешь ближе, берешь за плечи
зря научали, что беспримерно строг, в зале пустом сидит неподкупный стражник
ты не таков, а чтобы сказать каков, вижу, что слов моих не хватает даже
сколько ни длишься, столько миров с тобой, чем ни спасаешь душу, того не знаем
вместе идем одни на последний бой и под мечом карающим погибаем
смотрим на мор скотины, а по хлебам, взращенным кровью, мухи ползут и жабы
в этой безродной тьме забываешь храм, ближние лица только увидеть нам ли
видим поблекший поочередный сон — лепим чело из глины, кулак из стали
сколько веков и дней мы боролись, но всяк под конец отчаялись и устали
я вопию к тебе через смертный грех, выдранный с корнем в ноги упавший коготь
хочешь, возьми на ниточку для потех, хочешь, как единицу меня запомни

3

кто молчаливой верой укажет: верь
станет понятно более, чем теперь
если вглядеться в бурое чрево тучи
где-то другое дышит чужое я
теплый папирус, лотос, его вода
солнечный диск небесного бога Ра

как человеку верить в себя, когда
столько всего бывает гораздо лучше

4

раз автобус уже не ходит
и в подземку билета нет,
получается, нужно, вроде,
перед жизнью держать ответ.

а ответ не объявлен вовсе,
объявились иные тут,
будто что-то сейчас попросят
острый ножичек достают.

но вокруг первозданно тихо,
отмела, улеглась метель.
снег — оставшееся от лиха
в сотворения первый день.

за спиною рюкзак помятый
обеспечит учебный март.
в нем египта большая карта,
книга мертвых и шоколад.

растворились в ночи видения,
дальше ищешь иной ответ:
почему нам дано спасение,
кто поставил его на свет?

а потом, засыпая дома,
с благодарностью: сохранил,
вспоминаешь, как над тобою
зажигаются фонари.

www.labirint.ru

Произведения Клементина ШИРШОВА СТИХОТВОРЕНИЯ - pvych_dvych — LiveJournal

«Ад – это страдание о том, что нельзя уже более любить»
Ф. М. Достоевский


заперта надёжно входная дверь,
не откроет ее никто.
и окно моё – никому теперь,
заколочено и темно.
хорошо мне здесь, я сижу одна
и давно не хочу гостей.
только грянет скоро минута зла,
оживёт и восстанет зверь.
«сквозь движенья плит,
сквозь раскол земной,
через лаву и через боль», -
- говорили мне, - «не зови его!
потеряешь тогда покой.
это он с низины, где алый дым
оттого, что горит руда», -
- говорили мне, - «прогони его
или будет надрыв, беда».
я решила так: свою дверь запру,
людям стану мертвец, чужой.
сяду здесь на стул и забью окно
и останемся мы с тобой.
«не зови его, не впускай его,
лучше здесь и сейчас умри», -
говорили мне. как же звать его,
если он у меня внутри?


* * *

я подумала о тебе:
отрубился свет,
птицы столкнулись в небе
и началась гроза.
я подумала о тебе:
вышла из строя техника,
миксер стал биться током,
а фен – дымиться.
я подумала о тебе
и горшок с цветами,
годы стоявший на полке,
сорвался вниз.
я подумала: всё неспроста
движется, как бы ведет к развязке.
и вот однажды
я подумала о тебе:
ты сам предстал предо мной.
это было страшнее всего.
тогда я решила, что больше не буду
о тебе думать..
я подумала о тебе.


* * *

в конце концов, мы все живем во сне.
и это повторялось многократно:
ворочается на седой волне
шум голосов, сменяющийся ватой,
когда выходишь в лето из метро
тверской бульвар, зеленый и щемящий
трамвай - зенит, он желтое ситро
бежит сквозь жизнь, потерянную в чаще
твоих зрачков узорчатых камней
хотя они вершат свое вращенье
вокруг меня, ты не ответишь мне
поскольку это всё – стихотворение
банальщина твоя или моя
родная суть, возвергнутая в дело
пространство между буквами редело
протиснувшись, кентавр побежал
трамваю вслед, в копытах жил коралл
кентавр, как прекрасно это тело
но мы как будто им разобщены
пока трубят гранитные слоны
из-за деревьев хищно смотрят гунны
ты что-то достаешь из-за спины
ты ножик достаешь из-за спины
чему-то усмехаешься безумно
но я не вижу, что в твоих руках
но я не вижу смерть в твоих руках
тверской бульвар зеленый и щемящий
я вижу, что ко мне ты сделал шаг
я думаю, пусть будет как-то так
и ты уходишь дальше в чащу, в чащу


* * *


ожидание поезда – вечное, разрывное.
перестук в большом отдалении слышен, вроде.
кто-то сверху давно оставил тебя в покое
помирать среди разрастающихся угодий.
сеять доброе, печь горшки, умножать благое,
но при этом только и делать, что побираться.
правда, бьется чужое, выгнутое, литое -
отыщи его на дне выездного ранца.
отряхни от крошек, вытри от жирных пятен,
чтобы кровь свободно текла из открытой жилы,
лишь тогда исход станет памятен и приятен.
ты поймешь, что я давно уже всё решила.


* * *

Л. М.


ты должен быть первым, последним, сорок вторым
на трассе стоять в одиночестве, в позолоте
смотреть, как твой мягкий свет растворяет пыль
воздетую мотоциклистами от дороги.

ты должен остаться в памяти навсегда,
мой дальний маяк, бессмысленная опора
больного духа, где медленная вода
тебя приобнимет выплеском разговора.

а если открою ящик письменного стола,
воспоминания облепят меня, как рыбы.
поэтому он закрыт, только твоя судьба
внутри заперта и можно услышать крики:

«скорее родная, выбраться помоги!
я здесь. неживой, стою посреди дороги.
вне лет и времен, а мимо несутся дроги,
продрогший мотив затаптывая в пески»

но я отвечаю: «без совести, без удил -
пусть едут, зримы Ему и незримы глазу!»
когда стану прежней, какой ты меня любил,
являя собою все воплощения сразу,

ты будешь рядом - бесчисленный и немой.
мой лотос в руке воссияет улыбкой Кришны.
последний секрет раскроет, цветая, вишня
ты, под руку взяв, меня поведёшь домой.


Анталия

вдоль дороги крутой у горного серпантина,
где доносится тихий шелест утеса выше,
танцевали, искрясь, темно-синие палантины,
темнота проплывала, вздрагивал остров мыши.
грозовые нити сшивали собою ткани,
оставляя везде дорожки златого света.
всё вокруг жило, само о себе не зная
только чувствуя как призвание, как примету.
на деревьях замолкли птицы в огне лимонов,
а надутые апельсины почти взорвались.
в руку сунул прохожий искренне, мимоходом
голубой цветок, который искал Новалис.
прогремело. или золото стало небом?
вдалеке, обнявшись как братья, рыдали горы,
от любви находясь в исступленьи почти нелепом
и представить нельзя, чтоб им слышались разговоры,
запах брынзы, ядреных специй и свежей рыбы,
звон приборов или же ломаный треск жаровен.
быть людьми и жить беззаботно они могли бы,
но всегда мешал несмолкающий шепот моря.


Отсутствие случая (или Закономерный исход)

1.

некто ванечкин брел однажды к себе домой,
на работе не досидев, так болел живот.
в этот славный день, что похож на любой другой,
то и дело он забывал, для чего живет:
всё сбивался с шага, очень хотел воды,
восклицая "ванечкин!", бил себя по лицу.
и тащился так бесконечные семь минут,
непрерывно в кармане ощупывая ключи,
чей рельеф он тактильно выучил наизусть
к тому времени, как дошел до входной двери.


2.


то была еще не квартира, уже подъезд.
только ванечкин, хотя сам он почти исчез,
от извечной боли впиваясь во льды перил,
ясно понял одно - дверь кто-то заменил!
взгляд привычен к железу, серенькому в пыли
эта - странно блестит, точно сделана из стекла
и на ней табличка потрепанная висит,
оглашая суровое "прачечная "москва".
бедный ванечкин злобно пнул эту дверь ногой.
колокольчик звенел, предвещая смертельный бой.


3.


говорила менеджер зина в квадрат-очках:
"сколько помню, всю жизнь здесь прачечная была"
думал ванечкин - дура, возьму и убью тебя.
он от боли едва держал себя на ногах:
"я жилец в этом доме!", адрес долбил, кричал,
тетка зина кивала растерянно и тряслась.
в ее грязных очках отражался его металл:
"здесь всегда, сколько помню, прачечная была!"
а спустя пол часа, уже вдоволь наматерясь,
ванечкин обнаружил - ключ у него пропал.


4.


еще помнили пальцы бодренькую резьбу,
еще алыми были от сжатия по краям.
этот ключ настолько похож на его судьбу,
этот ключ не подходит всяким чужим дверям,
этот ключ – от дома. ванечкин обыскал
все пространство треклятой прачечной и вокруг
зине свой телефон оставил и наказал,
чтоб она позвонила, если отыщет вдруг.
и решил еще раз пройти маршрутик туда-сюда
от работы до дома привычные семь минут.


5.


шел все дальше от дома ванечкин идиот,
с каждым шагом трудней вспоминая, зачем идет
по привычной дороге, по улице тихой вдоль.
и когда всё ушло, осталась брюшная боль.
он зашел в больницу, сказал себя посмотреть,
что опять беспокоит эта, ну как ее
и ему подсказали – язва, он знал себя,
но поклясться мог, что не слышал подобных слов.
а когда медсестра спросила, кто он таков,
после долгих раздумий выдавил только «ва».


6.


ва лежит на каком-то крыльце, растревожен сном.
исчезает чувство, что мир его неделим,
будто жизнь он прожил как есть - целиком один,
ему снится входная дверь и жена с ключом.
суть жена объясняет: ванечкин, ты в беде
я ведь знаю, что лежит у тебя в столе
сколько раз любил, изменял и был разведен.
знаю каждую родинку, знаю тебя всего.
а потом – резкий свет, рывок из последних сил.
ва сидит на крыльце, понимая, что всё забыл.


* * *


мир белая твердь.
и корчится, и дробится,
как будто мужчина
в попытке родить ребенка.
не хочешь – не верь,
зима побрала столицу
и лишь потому
засвечена фотопленка.
сон больше не жизнь.
мерещится бой капели
на фоне глухой, нелепой
молитвы богу:
поменьше бы параллелей,
да зверя в теле.
побольше любви, терпенья
и сил в дорогу.
всё дай, передай,
реши за меня, напомни,
как в этой матросской робе
мутит, не спится.
причина тому -
зима побрала столицу,
всё в мире циклично.
горе в его утробе.

* * *


поехали ко мне, ведь бога нет.
пусть этот ускользающий фрагмент
и будет окончанием секстета.
ты бросишь сигарету на карниз,
отяжелеет и сорвется вниз
как ягода дозревшая комета.
на высшей ноте оборвется звук,
тем самым размыкая пьяный круг
и ухнет отголосок в поднебесье.
в последний раз я на тебя взгляну,
мне в путь босой по рифовому дну.
так музыка прощается с оркестром.

pvych-dvych.livejournal.com

Строки нового века - Литературная газета

Прекрасный поэт Александр Межиров когда-то, лет тридцать назад, печально сказал мне, что «в поэзии прогресса не бывает». Это справедливое замечание. Иначе мы не смогли бы понять поэтов прошлого, а они частенько ближе нам, чем поэты-современники. Совершенно блистательно живы сегодня стихи Овидия и Пушкина, Уитмена или Лермонтова – они во многом опережают не только своё, но уже и наше время. И всё-таки поэты снова и снова берутся за перо, сегодня назовём это гусиное перо «клавиатурой компьютера» – выразить своё время, свои чувства, своё потрясение от мира, вечного и временного одновременно. Мне хочется предложить вниманию читателей «ЛГ» несколько поэтов нового века. Один из них – Владимир Салимон, его первые публикации появились ещё в СССР, он автор многих книг, получил несколько заметных литературных премий, но каждое своё стихотворение он пишет как впервые. Клементина Ширшова только начинает свой творческий путь, ей двадцать лет, она студентка Литературного института. Перед вами её первая публикация в «ЛГ». Андрей Коровин ведёт литературн ые встречи в Доме Булгакова, он один из кураторов Волошинских праздников поэзии в Коктебеле и других культурных проектов, автор ярких  книг стихов. А Елена Семёнова – не только серьёзный журналист, но и замечательный поэт. На одной из поэтических встреч в уютной московской библиотеке ценители стихов избрали её Королевой поэзии. Это первая поэтическая публикация Елены в «ЛГ».

Таких стихов ещё не было – все они написаны и показаны впервые. Именно в этом развитие и прогресс  поэзии. Во всём остальном в поэзии прогресса не бывает.

Сергей МНАЦАКАНЯН

Владимир САЛИМОН

* * *
Я на многие вещи смотрю свысока,
потому, что сижу в самолёте,
и плывут и бегут подо мной облака,
как собаки на псовой охоте.

Бьёт копытом мой конь и встаёт на дыбы,
чуя зверя, он зубы оскалил,
но своей избежать я не в силах судьбы –
повод бросил, надежду оставил.

* * *
Столь многочисленны черновики,
пробы пера, зарисовки.
Люди на пристани, берег реки.
Всё это – лишь заготовки.

Лес почерневший, пустые поля.
Из-под глубокого снега
еле пробились на свет тополя.

/> Всё это – не без огреха.

Звёзды, планеты и так – без конца.
Зимнего солнца огарок.
Дрогнула, верно, рука у Творца.
Не обошлось без помарок.

* * *
Когда на землю небо упадёт,
увижу я, как страшно исказится
помадой алой обведённый рот
у женщины, что мне в ночи приснится.

Хотя её на самом деле нет,
она лишь только плод воображенья,
как будто бы украденный сюжет
романа, повести чужой, стихотворенья.

Я страстно не во сне, а наяву
её прижать к груди своей мечтаю.
Охапками в саду пионы рву,
поскольку их за розы принимаю.

* * *
Надежда нас не оставляет,
когда мы смотрим вдаль с холма,
и нам навстречу открывает
свои объятья ночи тьма.

Чем только в детстве не пугали –
тюрьмою, розгами, ремнём –
но мы во мраке различали
свет белый, словно белым днём.

Не нужно темноты бояться.
И за чертой в кромешной тьме
мелькнёт луч света, может статься,
как мысль счастливая в уме.

* * *
Как керосиновая лампа на столе,
чадит берёзовая роща в полумгле.
Я вижу линии изгиб береговой,
песчаной отмели, отбеленной луной.

Песчинку каждую взошедшая луна,
пускай была песчинка та черна,
вручную отскоблила, отскребла,
отчистила, отмыла добела.

* * *
Я не чувствовал угрозы.
А у женщины шипов
больше, чем у дикой розы –
колких взглядов, едких слов.

Больно ранят шутки злые,
подковырки и смешки,
посильней, чем ледяные,
ледовитые снежки.

* * *
Красоту, как ветром, сдуло.
Но, святая простота,
прежде сладко ты уснула,
чем разверзлась пустота.

Если птиц лишить опоры,
им привычной под крылом,
только крысы, скрывшись в норы,
выживут под тем дождём.

Всяк, оставивший надежду,
что спасётся красотой,
сам с себя сорвёт одежду
и начнёт ходить нагой.

* * *
Облака летели низко
и, застигнутый врасплох,
я от неба слишком близко
оказался, видит Бог.

И не сразу догадался,
не почувствовал пока,
так как с небом не якшался,
сколь опасность велика.

Валит наземь, бьёт жестоко,
будто бы наделено
колоссальной силой тока,
вправе нас судить оно.

* * *
Фрак, взятый напрокат, ему был узок,
и это не тревожить не могло,
но вдруг увидел пару трясогузок
учёный муж сквозь мутное стекло.

О жизни птиц учёный муж дотоле
знал мало или вовсе ничего,
но вспомнил, как однажды в чистом поле
дождь проливной чуть свет застал его.

Он в перелеске от дождя укрылся
и вдруг увидел прямо над собой
птенца, что ото всех вокруг таился, –
нескладного, с большущей головой.

* * *
С невероятной быстротой
забыв про труд общеполезный,
стал жить подолгу под Москвой,
как барин я мелкопоместный.

Вставать не рано, кофий пить,
на протяжении беседы
с женой пытаясь облегчить
шнурок на туфле левой кеды,

я в исступленье приходил –
дерзил, дурачился, кривлялся,
но после – белочку кормил
в саду с руки.
И умилялся.

* * *
Укатали нас крутые горки.
Я стою с заплаканным лицом,
как мальчишка скверный после порки,
взявший моду в спор вступать с отцом.

Что я перед Богом!
Может, только
капля в море, в поле колосок?
Затеряюсь, как в стогу иголка,
с пальца драгоценный перстенёк.

Клементина ШИРШОВА

* * *
алел вином прожектор ноября:
картины, плющ, диван, азы науки.
был он предельно честен, говоря:
«мне нравишься не ты, а твои руки»,
катился час, хрустален и глубок.
открылась дверь, подул сквозняк с балкона.

друг в друга вжались шапками пионы,
продолжив невербальный диалог.

МЫ (фрагмент)
когда вы будете вместе, настанет мир
на всей земле, навечно, в единый час
и радость, как божий свет, озарит эфир,
я буду смотреть на вас.
когда не захочешь пить из горла вино,
на белоснежную скатерть поставишь квас,
когда наконец сольётесь из двух в одно,
я буду смотреть на вас.

небо порвётся от счастья, зарядит дождь,
смывая немощь, омоет и память нас.
когда она отлетит – когда ты умрёшь,
я буду смотреть на вас.


* * *
молчание в такси. моё лицо,
как мне тебя найти за краем ночи?
перебегаю глазом-колесом
строений разгоняющийся очерк.

движение, откуда и куда?
движение вперёд неудержимо.
не чувствую ни боли, ни стыда.
деревьев, фонарей, влюблённых мимо.

левее – он. закутался в пальто,
наверняка обдумывая то же.
моё лицо! скажи мне, где оно?
боюсь подумать, сколько жизней прожил.

молчание в такси. моё лицо
исчезло, затерялось среди прочих.
а мне остались: грязь, дома с торцов,
закрытые палатки у обочин.

* * *
ожидание поезда – вечное, разрывное.
перестук в большом отдалении слышен, вроде.
кто-то сверху давно оставил тебя в покое
помирать среди разрастающихся угодий.
сеять доброе, печь горшки, умножать благое,
но при этом только и делать, что побираться.
правда, бьётся чужое, выгнутое, литое –
отыщи его на дне выездного ранца.
отряхни от крошек, вытри от жирных пятен,
чтобы кровь свободно текла из открытой жилы,
лишь тогда исход станет памятен и приятен.
ты поймёшь, что я давно уже всё решила.

* * *
пять свечек в торте, новый друг пришёл.
коленки обе содраны, разбиты,
и дальше будет – очень хорошо.
и радость жить читается в улыбке.

потом зима, за школой – институт.
за первой блажью первая ошибка.
«вдруг мать узнает, как его зовут?
теперь боюсь» – читается в улыбке.

со старым другом, разбирая шкаф,
раскладываешь фото и открытки.
вы пьёте водку с ним на брудершафт,
а всё же фальшь читается в улыбке.

и вдруг банкет. он вроде бы смешно
торжественный – ни пауз, ни заминки.
но входит кто-то, как в немом кино,
и пустота читается в улыбке.

* * *
меня зачали в купленном СВ,
где бурой вязью – тени на стене.
фонарный свет, раскачиваясь, рос.
и мамин профиль – прерафаэлит.
погоду я не помню, говорит,
а помню только стук ночных колёс.
тянуло перегаром и смолой
из ресторана рядом, но покой
угадывался остро – ликом прост:
захватывали мягкие тиски
и, будто на качелях, понесли
до крайней высоты – до самых звёзд.

Елена СЕМЁНОВА

Цветы водосбора
Оплакавши жаркую пору,
Тоскует сентябрь, уходя,
Но пахнут цветы водосбора
В сиреневой дымке дождя.

Но зелень врывается в ставни,
Стараясь поведать вдогон
О чём-то заветном, о главном,
Чего ты был в жизни лишён.

И диво – полны хлорофилла,
И в строгости ясной правы,
Растут у реки что есть силы
Наивные листья травы.

И хочется выйти в предзимье,
Оставить уютную клеть,
Чтоб так же доверчиво с ними
Под небом осенним шуметь.

Осень в Синькове
Пришло – не затоптать, не вымарать,
Не вычеркнуть заветных строк –
Трава как волосы кикиморы
И сердца голубиный ворк.

И мокрость веточки рябиновой,
Дрожащей прямо возле глаз,
И слой земли раскисшей, глиновой,
Что под ногами запеклась.

И тихий, мерный ход истории,
Где редкий дождь и блеклый свет,
Где даль в глаза течёт как море и
Тебя самой – как будто нет.

Ну и дорога – грусть заплечная,
В овраге шина у мостка...
И, как смола густая, вечная,
Непреходящая тоска.

Лес
Сбилась душа с маршрута,
Вышла на встречную полосу –
Стало темно и смутно,
Ветер шепнул – не бойся!

Видишь – деревья босы,
Хмуры, мрачны и наги –
Но ведь любые особи
К свету идут сквозь овраги.

Свет на поляны, веси
Льётся с высшего яруса,
Только сигнал дай – взвейся
Сердца хлопучим парусом!

Там, где мелькнёт усмешка
Закоренелого циника,
Будет тюрьма и вышка
Водка, аптека, клиника...

Так, нашептав на уши,
Ветер свистнул и канул –
Лёгкою тенью в душу,
В сердце тяжёлым камнем.

Детство
Был сон, в нём чашка со щербинкой
Столь отрешённо на окне
Стояла и простой картинкой
Напоминала детство мне:

Тот быт, прилипчивый до дрожи,
Растаявший, как сладкий сон, –
Сквозная вешалка в прихожей
Молочно-белый телефон.

Уютный круглый стол в гостиной,
Она же спальня, кабинет,
И полотёр – прибор старинный,
Каких в помине нынче нет.

Бутылка с вязкою мастикой,
Что в умывальник пролила,
И как, боясь расплаты, крика,
Прихода бабушки ждала.

Окошко, что из кухни в ванну –
Чтобы подглядывать туда,
Пусть всё от пара в нём туманно
И непроглядно, как слюда.

Тот мир, мерцающий, особый,
Летящий в незаметье дней,
Не называла я хрущобой,
Узнала слово лишь поздней.

И вот сегодня чай упрямо
Из чашки со щербинкой пью,
Чтоб не предать и на полграмма
Ту бытность детскую мою.

Андрей КОРОВИН

Рождество в Топловском монастыре
                    Наташе Мирошниченко и Серёже Ковалю
в январских небесах
святой Екатерины
зелёная звезда
качается в груди
и снег вокруг горит
и светит свет старинный
в рождественских яслях
маячит впереди

мы маленькие мы
осколки синей глины
мычащие во сне
бредущие во тьму
нам время пятки жжёт
нам ветер дует в спину
нам хлещет в лица дождь
и радостно ему

не надо лишних слов
над этою купелью
умыться и уснуть
и видеть как во сне
из каждого куста
горящего капелью
зелёная звезда
рождается во мне

мается: душа
земля качается случается
в ногах а чаще в головах
и ничего не получается
зима и снег увы и ах

подружка зимняя бессонница
беззвонница бесстыдница
ну что с тобою церемониться
ведь ты всё так же будешь лыбиться

и крепче чаю не заварится
и в чашке ложкою кружа
разлукой со стихами мается
моя бессменная душа

Детство на Оке
я помню этот лес: грибы, деревья
маслята, ельник, вот отец, а вот я
июль в зените, месяц в рукаве
отец кричит
– ну что?
– опять маслёнок!
маслёнок тоже в сущности ребёнок
а кто это там прячется – в траве?
но очень скоро выйдем мы из леса
там пруд не понимает ни бельмеса
блестят на солнце рыбы караси
и мы – на этом зеркале пейзажа
где темпера и глушь и тишь и сажа
и деревенька, Господи спаси

и дальше мы идём с отцом куда-то
в руке отцовской удочка зажата
в затонах окских ждёт подкормку лещ
скажи: скажи: ты жив ещё, ворюга?
узнаемся ль, увидевши друг друга
жизнь движется стремительней чем речь

ах лечь бы в речь отдав себя теченью
когда вся даль небес открыта зренью
и ты плывёшь всевидящ как река
в твоих руках уже играют рыбы
и вот за это, Господи, спасибо
что в звёздном небе движется Ока

Ветер
какое чудо
весь этот ветер
в лицо летящий
когда ты молод
когда ты Вертер
ты настоящий

ночная мякоть
сырого неба
тебя объемлет
густая липа
и запах мёда
пчелиный лепет

как пахнет каждый
растущий в небе
в земле сидящий
лишь только ветер
тебе расскажет
вперёдсмотрящий

и ты глотаешь
густую книгу
земного ветра
и рёв вулканов
гул океанов
бег километров

и задыхаясь
глядишь шалея
в окно ночное
на этот ветер
на эту нежность
в ночном прибое

Рыбы Декарта
                                        Ганне
Киев в осаде. И в каждом окне –
пена каштанного бунта.
Рядом с тобою завидует мне
вся соловьиная хунта.

Нам-то какой до бродяг интерес? –
пусть себе свищут, злодеи!
Ты музицируешь Данта топлéс –
где в этой музыке, где я?

Там, где над Киевом дремлет звезда,
плавают рыбы Декарта –
там мы играем друг друга с листа,
плавится звёздная карта…
2007

Дожить до лета
                                   памяти Аси Каревой
солнце прожгло дырочку на матрасе
сон винограда спел как вино на ужин
ягодные улитки заселили террасу
ты мне больше не нужен
звёзды стали длиннее а ночи ярче
южное небо вздрагивает спросонок
перечитать Маркеса или Боккаччо
плач за окном –
чей ребёнок?
кто там меняет карнавальные
на посмертные маски
не разберёшь – старуха или Джульетта
хорошо когда есть пара жизней в запаске
чтобы дожить до лета

Снебапад
                                   Ольге Подъёмщиковой
кто был из нас кто не был виноват
теперь не важно небо стало выше
и яблоневый нынче снебапад
чердак скрипит и дождь стучит по крыше

вся жизнь твоя артхаусный обман
богема революция и ссылка
как я мальчишкой был тобою пьян
стучат иди тебе с небес посылка

спасибо за свободу через край
за неуют семейного уюта
за обитаемый а не лубочный рай
за жизнь и за любовь без парашюта

все спорили с тобой о небесах
в статьях стихах и музыке неспетой
речь облетает как листва в лесах
мороз уже не стой в дверях раздетой

lgz.ru

Строки нового века - Литературная газета

Прекрасный поэт Александр Межиров когда-то, лет тридцать назад, печально сказал мне, что «в поэзии прогресса не бывает». Это справедливое замечание. Иначе мы не смогли бы понять поэтов прошлого, а они частенько ближе нам, чем поэты-современники. Совершенно блистательно живы сегодня стихи Овидия и Пушкина, Уитмена или Лермонтова – они во многом опережают не только своё, но уже и наше время. И всё-таки поэты снова и снова берутся за перо, сегодня назовём это гусиное перо «клавиатурой компьютера» – выразить своё время, свои чувства, своё потрясение от мира, вечного и временного одновременно. Мне хочется предложить вниманию читателей «ЛГ» несколько поэтов нового века. Один из них – Владимир Салимон, его первые публикации появились ещё в СССР, он автор многих книг, получил несколько заметных литературных премий, но каждое своё стихотворение он пишет как впервые. Клементина Ширшова только начинает свой творческий путь, ей двадцать лет, она студентка Литературного института. Перед вами её первая публикация в «ЛГ». Андрей Коровин ведёт литературн ые встречи в Доме Булгакова, он один из кураторов Волошинских праздников поэзии в Коктебеле и других культурных проектов, автор ярких  книг стихов. А Елена Семёнова – не только серьёзный журналист, но и замечательный поэт. На одной из поэтических встреч в уютной московской библиотеке ценители стихов избрали её Королевой поэзии. Это первая поэтическая публикация Елены в «ЛГ».

Таких стихов ещё не было – все они написаны и показаны впервые. Именно в этом развитие и прогресс  поэзии. Во всём остальном в поэзии прогресса не бывает.

Сергей МНАЦАКАНЯН

Владимир САЛИМОН

* * *
Я на многие вещи смотрю свысока,
потому, что сижу в самолёте,
и плывут и бегут подо мной облака,
как собаки на псовой охоте.

Бьёт копытом мой конь и встаёт на дыбы,
чуя зверя, он зубы оскалил,
но своей избежать я не в силах судьбы –
повод бросил, надежду оставил.

* * *
Столь многочисленны черновики,
пробы пера, зарисовки.
Люди на пристани, берег реки.
Всё это – лишь заготовки.

Лес почерневший, пустые поля.
Из-под глубокого снега
еле пробились на свет тополя.

/> Всё это – не без огреха.

Звёзды, планеты и так – без конца.
Зимнего солнца огарок.
Дрогнула, верно, рука у Творца.
Не обошлось без помарок.

* * *
Когда на землю небо упадёт,
увижу я, как страшно исказится
помадой алой обведённый рот
у женщины, что мне в ночи приснится.

Хотя её на самом деле нет,
она лишь только плод воображенья,
как будто бы украденный сюжет
романа, повести чужой, стихотворенья.

Я страстно не во сне, а наяву
её прижать к груди своей мечтаю.
Охапками в саду пионы рву,
поскольку их за розы принимаю.

* * *
Надежда нас не оставляет,
когда мы смотрим вдаль с холма,
и нам навстречу открывает
свои объятья ночи тьма.

Чем только в детстве не пугали –
тюрьмою, розгами, ремнём –
но мы во мраке различали
свет белый, словно белым днём.

Не нужно темноты бояться.
И за чертой в кромешной тьме
мелькнёт луч света, может статься,
как мысль счастливая в уме.

* * *
Как керосиновая лампа на столе,
чадит берёзовая роща в полумгле.
Я вижу линии изгиб береговой,
песчаной отмели, отбеленной луной.

Песчинку каждую взошедшая луна,
пускай была песчинка та черна,
вручную отскоблила, отскребла,
отчистила, отмыла добела.

* * *
Я не чувствовал угрозы.
А у женщины шипов
больше, чем у дикой розы –
колких взглядов, едких слов.

Больно ранят шутки злые,
подковырки и смешки,
посильней, чем ледяные,
ледовитые снежки.

* * *
Красоту, как ветром, сдуло.
Но, святая простота,
прежде сладко ты уснула,
чем разверзлась пустота.

Если птиц лишить опоры,
им привычной под крылом,
только крысы, скрывшись в норы,
выживут под тем дождём.

Всяк, оставивший надежду,
что спасётся красотой,
сам с себя сорвёт одежду
и начнёт ходить нагой.

* * *
Облака летели низко
и, застигнутый врасплох,
я от неба слишком близко
оказался, видит Бог.

И не сразу догадался,
не почувствовал пока,
так как с небом не якшался,
сколь опасность велика.

Валит наземь, бьёт жестоко,
будто бы наделено
колоссальной силой тока,
вправе нас судить оно.

* * *
Фрак, взятый напрокат, ему был узок,
и это не тревожить не могло,
но вдруг увидел пару трясогузок
учёный муж сквозь мутное стекло.

О жизни птиц учёный муж дотоле
знал мало или вовсе ничего,
но вспомнил, как однажды в чистом поле
дождь проливной чуть свет застал его.

Он в перелеске от дождя укрылся
и вдруг увидел прямо над собой
птенца, что ото всех вокруг таился, –
нескладного, с большущей головой.

* * *
С невероятной быстротой
забыв про труд общеполезный,
стал жить подолгу под Москвой,
как барин я мелкопоместный.

Вставать не рано, кофий пить,
на протяжении беседы
с женой пытаясь облегчить
шнурок на туфле левой кеды,

я в исступленье приходил –
дерзил, дурачился, кривлялся,
но после – белочку кормил
в саду с руки.
И умилялся.

* * *
Укатали нас крутые горки.
Я стою с заплаканным лицом,
как мальчишка скверный после порки,
взявший моду в спор вступать с отцом.

Что я перед Богом!
Может, только
капля в море, в поле колосок?
Затеряюсь, как в стогу иголка,
с пальца драгоценный перстенёк.

Клементина ШИРШОВА

* * *
алел вином прожектор ноября:
картины, плющ, диван, азы науки.
был он предельно честен, говоря:
«мне нравишься не ты, а твои руки»,
катился час, хрустален и глубок.
открылась дверь, подул сквозняк с балкона.

друг в друга вжались шапками пионы,
продолжив невербальный диалог.

МЫ (фрагмент)
когда вы будете вместе, настанет мир
на всей земле, навечно, в единый час
и радость, как божий свет, озарит эфир,
я буду смотреть на вас.
когда не захочешь пить из горла вино,
на белоснежную скатерть поставишь квас,
когда наконец сольётесь из двух в одно,
я буду смотреть на вас.

небо порвётся от счастья, зарядит дождь,
смывая немощь, омоет и память нас.
когда она отлетит – когда ты умрёшь,
я буду смотреть на вас.


* * *
молчание в такси. моё лицо,
как мне тебя найти за краем ночи?
перебегаю глазом-колесом
строений разгоняющийся очерк.

движение, откуда и куда?
движение вперёд неудержимо.
не чувствую ни боли, ни стыда.
деревьев, фонарей, влюблённых мимо.

левее – он. закутался в пальто,
наверняка обдумывая то же.
моё лицо! скажи мне, где оно?
боюсь подумать, сколько жизней прожил.

молчание в такси. моё лицо
исчезло, затерялось среди прочих.
а мне остались: грязь, дома с торцов,
закрытые палатки у обочин.

* * *
ожидание поезда – вечное, разрывное.
перестук в большом отдалении слышен, вроде.
кто-то сверху давно оставил тебя в покое
помирать среди разрастающихся угодий.
сеять доброе, печь горшки, умножать благое,
но при этом только и делать, что побираться.
правда, бьётся чужое, выгнутое, литое –
отыщи его на дне выездного ранца.
отряхни от крошек, вытри от жирных пятен,
чтобы кровь свободно текла из открытой жилы,
лишь тогда исход станет памятен и приятен.
ты поймёшь, что я давно уже всё решила.

* * *
пять свечек в торте, новый друг пришёл.
коленки обе содраны, разбиты,
и дальше будет – очень хорошо.
и радость жить читается в улыбке.

потом зима, за школой – институт.
за первой блажью первая ошибка.
«вдруг мать узнает, как его зовут?
теперь боюсь» – читается в улыбке.

со старым другом, разбирая шкаф,
раскладываешь фото и открытки.
вы пьёте водку с ним на брудершафт,
а всё же фальшь читается в улыбке.

и вдруг банкет. он вроде бы смешно
торжественный – ни пауз, ни заминки.
но входит кто-то, как в немом кино,
и пустота читается в улыбке.

* * *
меня зачали в купленном СВ,
где бурой вязью – тени на стене.
фонарный свет, раскачиваясь, рос.
и мамин профиль – прерафаэлит.
погоду я не помню, говорит,
а помню только стук ночных колёс.
тянуло перегаром и смолой
из ресторана рядом, но покой
угадывался остро – ликом прост:
захватывали мягкие тиски
и, будто на качелях, понесли
до крайней высоты – до самых звёзд.

Елена СЕМЁНОВА

Цветы водосбора
Оплакавши жаркую пору,
Тоскует сентябрь, уходя,
Но пахнут цветы водосбора
В сиреневой дымке дождя.

Но зелень врывается в ставни,
Стараясь поведать вдогон
О чём-то заветном, о главном,
Чего ты был в жизни лишён.

И диво – полны хлорофилла,
И в строгости ясной правы,
Растут у реки что есть силы
Наивные листья травы.

И хочется выйти в предзимье,
Оставить уютную клеть,
Чтоб так же доверчиво с ними
Под небом осенним шуметь.

Осень в Синькове
Пришло – не затоптать, не вымарать,
Не вычеркнуть заветных строк –
Трава как волосы кикиморы
И сердца голубиный ворк.

И мокрость веточки рябиновой,
Дрожащей прямо возле глаз,
И слой земли раскисшей, глиновой,
Что под ногами запеклась.

И тихий, мерный ход истории,
Где редкий дождь и блеклый свет,
Где даль в глаза течёт как море и
Тебя самой – как будто нет.

Ну и дорога – грусть заплечная,
В овраге шина у мостка...
И, как смола густая, вечная,
Непреходящая тоска.

Лес
Сбилась душа с маршрута,
Вышла на встречную полосу –
Стало темно и смутно,
Ветер шепнул – не бойся!

Видишь – деревья босы,
Хмуры, мрачны и наги –
Но ведь любые особи
К свету идут сквозь овраги.

Свет на поляны, веси
Льётся с высшего яруса,
Только сигнал дай – взвейся
Сердца хлопучим парусом!

Там, где мелькнёт усмешка
Закоренелого циника,
Будет тюрьма и вышка
Водка, аптека, клиника...

Так, нашептав на уши,
Ветер свистнул и канул –
Лёгкою тенью в душу,
В сердце тяжёлым камнем.

Детство
Был сон, в нём чашка со щербинкой
Столь отрешённо на окне
Стояла и простой картинкой
Напоминала детство мне:

Тот быт, прилипчивый до дрожи,
Растаявший, как сладкий сон, –
Сквозная вешалка в прихожей
Молочно-белый телефон.

Уютный круглый стол в гостиной,
Она же спальня, кабинет,
И полотёр – прибор старинный,
Каких в помине нынче нет.

Бутылка с вязкою мастикой,
Что в умывальник пролила,
И как, боясь расплаты, крика,
Прихода бабушки ждала.

Окошко, что из кухни в ванну –
Чтобы подглядывать туда,
Пусть всё от пара в нём туманно
И непроглядно, как слюда.

Тот мир, мерцающий, особый,
Летящий в незаметье дней,
Не называла я хрущобой,
Узнала слово лишь поздней.

И вот сегодня чай упрямо
Из чашки со щербинкой пью,
Чтоб не предать и на полграмма
Ту бытность детскую мою.

Андрей КОРОВИН

Рождество в Топловском монастыре
                    Наташе Мирошниченко и Серёже Ковалю
в январских небесах
святой Екатерины
зелёная звезда
качается в груди
и снег вокруг горит
и светит свет старинный
в рождественских яслях
маячит впереди

мы маленькие мы
осколки синей глины
мычащие во сне
бредущие во тьму
нам время пятки жжёт
нам ветер дует в спину
нам хлещет в лица дождь
и радостно ему

не надо лишних слов
над этою купелью
умыться и уснуть
и видеть как во сне
из каждого куста
горящего капелью
зелёная звезда
рождается во мне

мается: душа
земля качается случается
в ногах а чаще в головах
и ничего не получается
зима и снег увы и ах

подружка зимняя бессонница
беззвонница бесстыдница
ну что с тобою церемониться
ведь ты всё так же будешь лыбиться

и крепче чаю не заварится
и в чашке ложкою кружа
разлукой со стихами мается
моя бессменная душа

Детство на Оке
я помню этот лес: грибы, деревья
маслята, ельник, вот отец, а вот я
июль в зените, месяц в рукаве
отец кричит
– ну что?
– опять маслёнок!
маслёнок тоже в сущности ребёнок
а кто это там прячется – в траве?
но очень скоро выйдем мы из леса
там пруд не понимает ни бельмеса
блестят на солнце рыбы караси
и мы – на этом зеркале пейзажа
где темпера и глушь и тишь и сажа
и деревенька, Господи спаси

и дальше мы идём с отцом куда-то
в руке отцовской удочка зажата
в затонах окских ждёт подкормку лещ
скажи: скажи: ты жив ещё, ворюга?
узнаемся ль, увидевши друг друга
жизнь движется стремительней чем речь

ах лечь бы в речь отдав себя теченью
когда вся даль небес открыта зренью
и ты плывёшь всевидящ как река
в твоих руках уже играют рыбы
и вот за это, Господи, спасибо
что в звёздном небе движется Ока

Ветер
какое чудо
весь этот ветер
в лицо летящий
когда ты молод
когда ты Вертер
ты настоящий

ночная мякоть
сырого неба
тебя объемлет
густая липа
и запах мёда
пчелиный лепет

как пахнет каждый
растущий в небе
в земле сидящий
лишь только ветер
тебе расскажет
вперёдсмотрящий

и ты глотаешь
густую книгу
земного ветра
и рёв вулканов
гул океанов
бег километров

и задыхаясь
глядишь шалея
в окно ночное
на этот ветер
на эту нежность
в ночном прибое

Рыбы Декарта
                                        Ганне
Киев в осаде. И в каждом окне –
пена каштанного бунта.
Рядом с тобою завидует мне
вся соловьиная хунта.

Нам-то какой до бродяг интерес? –
пусть себе свищут, злодеи!
Ты музицируешь Данта топлéс –
где в этой музыке, где я?

Там, где над Киевом дремлет звезда,
плавают рыбы Декарта –
там мы играем друг друга с листа,
плавится звёздная карта…
2007

Дожить до лета
                                   памяти Аси Каревой
солнце прожгло дырочку на матрасе
сон винограда спел как вино на ужин
ягодные улитки заселили террасу
ты мне больше не нужен
звёзды стали длиннее а ночи ярче
южное небо вздрагивает спросонок
перечитать Маркеса или Боккаччо
плач за окном –
чей ребёнок?
кто там меняет карнавальные
на посмертные маски
не разберёшь – старуха или Джульетта
хорошо когда есть пара жизней в запаске
чтобы дожить до лета

Снебапад
                                   Ольге Подъёмщиковой
кто был из нас кто не был виноват
теперь не важно небо стало выше
и яблоневый нынче снебапад
чердак скрипит и дождь стучит по крыше

вся жизнь твоя артхаусный обман
богема революция и ссылка
как я мальчишкой был тобою пьян
стучат иди тебе с небес посылка

спасибо за свободу через край
за неуют семейного уюта
за обитаемый а не лубочный рай
за жизнь и за любовь без парашюта

все спорили с тобой о небесах
в статьях стихах и музыке неспетой
речь облетает как листва в лесах
мороз уже не стой в дверях раздетой

lgz.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.