Кильдяшов михаил стихи


Михаил Кильдяшов: Пора замаливать стихи

О поэзии Алексея Решетова

Поэт знает всё о читателе. О его сокровенных тайнах, неутешной боли, счастливых рассветах. С каких небесных вершин видит это поэт? Какими очами прозревает? Каким чутьём угадывает? Кажется, он прошёл с тобой одними тропами, утолил жажду из общих родников, встретил на тропе твоего друга и недруга. И это воплотилось в слове, легло в строку, откликнулось в созвучиях.

А всё оттого, что поэту ведомо больше, чем открывает ему собственная жизнь. У него иная ширь и глубина, иная долгота дней:
…а я поэт,
И, стало быть, мне много тысяч лет. 
Я много раз рождался и старел 
И на высоком пламени горел. –
скажет о себе Алексей Решетов.

Поэт способен сделать своим век минувший, обняться, как с живым, с тем, кто давно почил, рассказать о том, чего никто не заметил. Ведь у поэта, как у сказочного героя, есть волшебные помощники, что позволяют «пробиться ближе к чуду». Он взглянет на солнце сквозь «колдовство стеклянного осколка» и увидит «золотые врата детства».

Там, за вратами, земля, ставшая «началом радуг». Звенящие ручьи, сочная трава, душистая земляника, маки, посаженные соседкой в память о погибших сыновьях – всё сияет цветными лучами, устремляется к небу.

Поэт вновь взглянет сквозь осколок и увидит снег военной поры. Отыщет в нём заветную снежинку – то ли замёрзшую вдовью слезу, то ли остывшую каплю крови. В этом же снегу поэт найдёт перо старого ворона – перо-летописец. На кончике пера – года и столетия. Обмакнёт в чернила, поднесёт к бумаге – и узнает тоску стрельца перед казнью, тяжёлую думу Ермака, песнь ратников Куликова поля.

Так жизнь поэта соединяется с бесконечностью и безграничностью. Он – магнит, что притягивает пространства. Он – линза, что собирает на себя лучи времени. Он – обелиск, на котором начертаны имена без вести пропавших. Знание поэта – море, куда впадают реки памяти предков. И уже нет только своих воспоминаний, своего «позапрошлого» – всё сопряжено со всем. Нет больше чётких портретов, в которые можно долго всматриваться, а есть лики, окутанные неотмирным светом. Отец, ставший «полярною землёй». Брат, чей земной «адрес – кладбище, бурьян». Мать, что угощает рябиной, которая «горче и ярче жизни». «Невольник чести» на дуэли у Чёрной речки, где снег кажется красным ещё до рокового выстрела.

Это знание не вместить ни в архивы, ни в музеи, ни в долгие мемуары. Только поэтическая строка вберёт в себя всё. Но знание прибывает, а силы поэта иссякают – нужны новые и новые слова, новые и новые строфы.

«Пора замаливать стихи», – говорит себе поэт и отсекает от них всё суетное, всё скверное. Накладывает на раны мира врачующий белый лист и надеется, что на нём проступит только истинное, спасительное, светоносное.

«Пора вымаливать стихи», – а значит, искать слово, помноженное на другое слово, а значит, сплетать корни слов и ветви строк, чтобы «никакие пути, никакие века не отняли у нас своего языка».

«Пора вымолвливать стихи». Они придут, как дивный сон, в котором «поют розы» и «цветут соловьи», в котором «на дне гнёзд соль от слёз звёзд». Сон о том, как слепой обрёл всевидящие очи:

Снится сон слепому человеку,
Будто тихо шепчутся леса
И срывает, нагибая ветку,
Он большие, спелые глаза.
Будто он вставляет их в глазницы
И бросает чёрные очки, 
И глядят с восторгом сквозь ресницы
Круглые, как косточки, зрачки.
Будто видно, как пчела хлопочет,
Как пригорок солнцем освещён,
Как дрожат на тонких стеблях очи,
Горькие, зелёные ещё…

Прозревший слепой – поэт. Ягоды на тонких стеблях – глаза поэта. Ими он узрел не только райских птиц, золотые плоды и негаснущие радуги. Поэт узрел слово. Оно безначально и бесконечно. Оно вмещает время и пространство, события и смыслы.

Слово – ковчег человечества. Поэт – кормчий ковчега. «Пока существует поэт, человечество будет бессмертно». Человечество будет угодно Слову.

izborsk-club.ru

Поэт Михаил Кильдяшов: книги Ковчег» и «Пассион»

О поэзии молодого оренбургского автора Михаила Кильдяшова и его книгах «Ковчег» и «Пассион». Подборка стихов Михаила Кильдяшова. Видео: передача ТВ о Михаиле Кильдяшове.


Первая книга Михаила Кильдяшова, одного из наиболее интересных и перспективных молодых оренбургских поэтов, имела весьма знаменательное название – «Ковчег». Главным камертоном книги стало, безусловно, лучшее стихотворение Кильдяшова «Арарат», в котором автор уже в самом начале своего творчества определял для себя очень важную и значимую тему, корнями уходящую не только в глубь истории человечества, но и в глубь человеческой природы, в глубь человеческого греха, в глубь человеческой души, ищущей пути спасения от гибельных соблазнов мира сего. Так, посреди безумия всемирного Содома и Гоморры двадцать первого века, молодой поэт, как в ветхозаветные времена, с чистой, едва ли не с романтической юношеской наивностью пытается обрести, может быть, последнюю в земной истории надежду:

Дремлют в сладостной неге
Под водой города,
Мы плывём на ковчеге,
И я знаю — куда.

Опалённые зноем,
Как мы выжить смогли?
Мы подобраны Ноем
С этой грешной земли.

Всё, что было когда-то,
Ты отныне забудь,
У вершин Арарата
Мы начнём новый путь.

Как видим, это совсем не похоже на то, что так агрессивно-напористо требовал когда-то в своих жёстких металлических ритмах рок-кумир тогдашней молодёжи: «Перемен хотим, перемен!..». Собственно, «перемен» поколение Виктора Цоя получило с избытком, но от них жизнь стала ещё тошнее, шизофреничней и убийственней. Вожделенная «свобода» действительно пришла не только по-хлебниковски «нагая», но и бесстыже-наглая, тупая, жадная, сатанински тёмная и прожорливая, перемалывающая своим похотливым ненасытным чревом слабые души и намертво прозомбированные мозги. В конце концов поколение Цоя и их отцов-«шестидесятников» добилось, чего хотело: полного раскрепощения, свободы от государства и от стыда, от вековых моральных ценностей, от традиционной культуры, от исторической памяти, от собственной самоидентификации ради глобального унизительного нивелирования по законам западной цивилизации с её гипертрофированным безбожным прогрессом, в котором нет места страдающей душе, задумывающейся о грехе, о вечном, о спасении... Нет, не ради внешних «перемен» строил ветхозаветный Ной свой ковчег, не для того и «мы подобраны Ноем с этой грешной земли» по искреннему слову Михаила Кильдяшова, которому в поэтических снах пригрезилось, что «у вершин Арарата Мы начнём новый путь...». И в этом принципиальное отличие поэзии Кильдяшова и большинства из его поколения двадцатилетних – от поэзии поколения рок и масскультуры...
Однако вместо «нового пути», вместо очистительного исцеления в грозных волнах потопа человек добровольно соблазнился элементарными «переменами», не изменив своей внутренней сути, своей жизни, своей совести. Этот драматизм, эту метафизическую драму современного мира Михаил Кильдяшов обозначит в лаконичной афористичной форме на страницах его первой книги «Ковчег»:

...Пору заката, восхода
Мы провожали, как миг:
Думали, в этом свобода,
Но оказалось — тупик.
(«Мы календарь не листаем...»)

Итак, вместо «новой жизни» — банальные «перемены», новые революции, потрясения, и в итоге — «свобода» без границ и берегов, оказавшаяся «тупиком»... Что называется — с ковчега на бал... сатаны!..
О серьёзности поэтического роста Михаила Кильдяшова можно судить по тому, что новая книга его стихотворений «Пассион» явилась логическим продолжением первой. Тут уместно вспомнить слова Александра Блока о «чувстве пути», необходимом поэту. Редкое для русского слуха слово «пассион» (от лат. passio) означает «страдание», «страсти», связанные с евангельским сюжетом о предательстве Иуды, пленении и казни Иисуса Христа. Поэт с неизбежностью приходит к пониманию того, что в жизни каждый человек изначально поставлен перед неотвратимым выбором, решающим всю его дальнейшую земную и посмертную судьбу, — либо «новый путь» от своей греховности по вертикали к Небу, к вечному и Предвечному, либо — горизонтальный «тупик», ведущий к саморазрушению и предательству. Иными словами, либо ты сораспинаешься со Спасителем, с Родиной, со страдающим народом, либо распинаешь, предаёшь — с толпой, ежедневно и ежечасно изрыгающей: «Распни Его!».
Об этом лирические и философские стихи Михаила Кильдяшова в новой книге «Пассион», в которой через страдания и личную Голгофу он пытается найти выход из бесконечного тупика. Молодой поэт прекрасно понимает, какую ответственность берёт на себя за каждое произнесённое слово, ибо в настоящей поэзии:

Слова боятся обмирщения —
Сакрализуются в стихах...

то есть в стихах слова соединяются с Небом и самым первым Словом, сияющим неизречённым Светом у истоков начала начал...
Увы, Ноев Ковчег не стал спасением для человека. Голгофа — тоже ничему не научила... Путь из тупика требует большого труда, душевного подвига, страданий, падений, разочарований, покаяния. И Михаил Кильдяшов, от стихотворения к стихотворению учась и постигая поэтическое ремесло, неторопливо и вдумчиво идёт навстречу Судьбе, осознанно выбирая путь, где, вопреки всему, —

У каждого в углу своя икона,
У каждого тепло своих лампад,
И каждый в ожиданьи пассиона
Уходит молча в Гефсиманский сад.

Заповедь

Вот тебе белый лист,
Заповедь напиши,
Только всего одну
И на все времена.

Не вспоминай Синай,
Проповеди Христа,
Новую, от себя,
Заповедь напиши.

Знаю, ты не пророк,
Не проповедник ты,
Толпами за собой
Ты не ведёшь народ,

Только любой из нас,
Кто посетил сей мир,
Может одну, свою,
Заповедь написать.

И на листе своём
Слово всего одно
Ты написала всем,
Слово твоё — «Живи!».

Марионетка

В игрушки ты играла редко,
Но всё ж из детства есть одна:
Безвольная марионетка,
Движенью рук твоих верна.

Дрожит игрушечное тело,
Как будто угодило в сеть.
Тебе ещё не надоело? —
Я не могу уже смотреть.

Кому-то нравится? — Смотрите.
Кого-то радует? — И всё ж
Обрежь мучительные нити,
Дай ей свободу. — Не даёшь?

В твоих руках марионетка
Обычной куклой быть могла...
В игрушки мы играли редко,
И стало в мире больше зла.

Мёртвые языки

По неведомой причине
Мы и в прозе, и в стихах
Говорим с тобой отныне
Лишь на мёртвых языках.

Как в безжизненной пустыне
Слово кануло в веках,
Говорим с тобой отныне
Лишь на мёртвых языках.

На санскрите, на латыни,
Словно воскрешаем прах,
Говорим с тобой отныне
Лишь на мёртвых языках.

Неподвластные рутине,
Но у вечности в руках,
Говорим с тобой отныне
Лишь на мёртвых языках.

* * *

Ничего нет страшнее, когда снег идёт в храме.
Андрей Тарковский

Стоит жилище, словно крепость,
Но только в нём спасенья нет:
Какая тяжкая нелепость —
Ходы врагу назвал сосед.

И люди мечутся, как мыши,
К дверям бросаются гурьбой,
Горят соломенные крыши,
Но там не будет нас с тобой.

Неодолимая осада,
Я не зову тебя в бега,
Мы не предатели, не надо,
Здесь только ты мне дорога.

А где спастись, мы знаем сами,
И где всегда найти ночлег.
Нам никогда не страшно в храме,
Пусть даже там кружится снег.

Чистый четверг

Пусть плеть оглушает свистом, —
Что пряник для нас, что кнут.
Четверг да пребудет чистым,
А в пятницу нас распнут.

Сегодня же понедельник —
Есть время на марш-бросок,
Пока запускает мельник
Кровавое колесо.

Архив приведи в порядок
И книги раздай друзьям.
Не выпали мы в осадок,
Не знали помойных ям.

Я начал с утра молиться,
Ты воду и хлеб отверг.
Запомните наши лица,
Последний грядёт четверг.

* * *

Посиди ещё — тошно мне
Влада Абаимова

Не стучись ко мне голубицею —
Жизнь моя тобой предугадана:
Не был вором я и убийцею,
Но сошёл с ума — так и надо мне.

Присмирел теперь под ударами,
Если что не так — электричеством.
Всё рассказывал санитарам я,
Что болел тобой, как язычеством.

Оттого ли ты невесёлая,
Что не брошена, но не прошена,
А молчанием сыт по горло я,
Не сиди со мной — тошно мне.

Ребро Адама

Я готов творить добро,
Воплощать свои мечты:
Я отдам своё ребро,
Чтоб на свет явилась ты.

Без греха и грубых слов,
Без фальшивой красоты,
Я добро творить готов,
Чтоб на свет явилась ты.

Я, конечно, не Адам,
Совершенства я не знал,
Но я многое отдам,
Чтоб явился идеал.

Цветок

Твой цветок расцветёт в ночи,
На вершине скалы, у моря,
Яркий, словно огонь свечи,
Но приносит он только горе.

На мгновение в сто веков
Расцветает он лишь однажды.
Сваришь зелье из лепестков —
Утоленье любовной жажды.

Ты колдунья, и твой цветок
Ищет в жертву себе кого-то.
Тот, кто выпьет всего глоток,
Не спасётся от приворота.

Будто в тяжкие кандалы,
Я закован в твои объятья.
На вершине ночной скалы
Расцветает мое проклятье.

* * *
Я знаю, мы с тобою в силе
Держаться хоть когда, хоть где,
Нам даже голени дробили,
Чтоб не ходили по воде.

Я знаю, ты устал от битвы,
Как на полях от саранчи,
У нас для жатвы только бритвы
И раскалённые мечи.

Но если диким страхом болен —
С небес на землю не смотри.
Так с подожжённых колоколен
К врагам бросались звонари.

Тебя я в схватке не покину,
За дрожь в ногах не прокляну,
Но ты стрелу получишь в спину,
Когда окажешься в плену.

В поисках земли

Мы теперь не знаем, что нас ждёт,
Мы который день не видим суши,
Мы кричим: «Спасите наши души» —
Отпускаем ворона в полёт.

Ни к чему нам плуг или соха,
Пусть вода запомнит наши лица,
Если не сумеем расселиться
На земле, свободной от греха.

Молим о случайном островке,
Словно о великом Божьем даре,
Не беда, что твари — все по паре —
Говорим на общем языке.

По воде никто здесь не пройдёт,
Ворон не достиг заветной суши.
Шёпотом: «Спасите наши души» —
Голубь устремляется в полёт.

Господи, помилуй, просветли!
Позабудем про вражду, про битвы,
Обещаем выучить молитвы,
Если доберёмся до земли.

Мы своим предчувствиям верны,
Мы в скитаньях стали молчаливы...
Голубь — в клюве веточка оливы —
Значит, наконец-то спасены.

* * *

Венчается раб Божий Михаил рабе Божьей...
Из невозможного будущего

Кольцо уронишь — это не к добру,
В тебе нет жизни, словно в истукане,
Священника слова не разберу
О чуде, о вине и браке в Кане.

Смирение твоё перед людьми
Как будто затаённая обида,
Недаром за соседними дверьми
Звучала по кому-то панихида.

Я чувствую себя еретиком,
Хотя так близко крест нательный к телу.
Свечу мою задуло сквозняком.
Признайся, ты ведь этого хотела...

Пассион

Ходите семимильными шагами,
Чтоб вовремя взойти на эшафот.
Однажды искушённые богами,
Не станем мы срывать запретный плод.

У каждого в углу своя икона,
У каждого тепло своих лампад,
И каждый в ожиданьи пассиона
Уходит молча в Гефсиманский сад.

И не осудят, кто от нас зависим,
Не оклевещут, кто не дураки.
Мы не оставим дневников и писем,
Не расшифруем вам черновики.

Свою судьбу мы примем без истерик,
Последних слов не скажем на Суде
Нас поведут, усталых, на тот берег,
Когда ходить научат по воде.

* * *
В той почве, где мало влаги,
Корнями сидишь прочней.
От гибели буду в шаге,
Но всё же себе верней.

И ветви мои бродяге
Подарят игру теней.
От гибели буду в шаге,
Но всё же себе верней.

И чем процветать в овраге,
Завяну среди камней.
От гибели буду в шаге,
Но всё же себе верней.

И стану листом бумаги,
Напишут стихи на ней.
От гибели буду в шаге,
Но всё же себе верней.

* * *

Палачи всегда опаздывают.
Илларион (Троицкий)

Меч бессилен, заложенный в ножны,
Будь ты в праздности или в труде,
Ведь шаги распознать очень сложно,
Если кто-то идёт по воде.

Я Его приближение слышу
В полусне или полубреду.
Как расслабленный, я через крышу
Путь к Спасителю всё же найду.

Укажи, где святая дорога,
И молитве меня научи.
Говорят те, кто веруют в Бога,
Что опаздывают палачи.

Опоздали они на Голгофу,
Опоздали они в Вифлеем,
Напророчили нам катастрофу,
Но сюда не придут ни за кем.

Плаха

Ты меня провожаешь до плахи.
Всё закончится на заре.
Отчего не ушёл я в монахи
И не заперся в монастыре?

Я читал бы по чёткам молитву:
«Сыне Божий...» — звено за звеном,
Но ты в руки вложила мне бритву,
Напоив приворотным вином.

Я смотрел на святейшие лики,
Но молился на имя твоё,
И отныне я грешник великий,
Ты напишешь мое Житиё.

Мне мирские неведомы страхи,
Мы прощаемся на пустыре,
Ты меня проводила до плахи.
Всё закончится на заре.

* * *
Если не справляется свинец,
Мы детей уводим со двора.
Мне не жаль цепочек и колец
Для отливки пуль из серебра.

Я магический рисую круг,
Я даю тебе свой оберег,
Ты теперь единственный мой друг —
Самый непорочный человек.

Этой ночью мне идти в патруль.
Если поломаются ножи,
Если мне в бою не хватит пуль,
Ты молитвы в памяти держи.

...В битве обнуляются грехи.
Слава Богу, есть кем дорожить.
Утро протрубили петухи —
Значит, мы с тобой остались жить.

* * *
Не обрели с тобой мы дома,
Не затопили очага.
Когда слова стояли комом,
Во мне ты видела врага.

Я твоему молчанью верил —
Молчанье, оказалось, врёт:
Я запирал надёжно двери —
Ты находила чёрный ход.

Когда бессильны были руки,
Глаза — по-старчески грустны,
Ты фальшь ловила в каждом звуке
И в приближении весны.

Чужими звёздами влекома,
Ушла в чужие берега.
Не обрели с тобой мы дома,
Не затопили очага.

Поход

А ты думал, тебя позовут в поход?
Алексей Гнеушев

Когда мы уходили в поход,
Нам места приготовили в склепе.
Неумело, штыками вперёд,
Одолели мы горные цепи.

А по спинам бежит холодок —
Ощущение пятой колонны.
Словно рыбы, попали в садок.
Наши боги к врагам благосклонны.

Не хватает над сердцем щита.
Как пульсируют наши аорты!
Боевая идёт нищета
На войну против мощной когорты.

Древком знамени вооружён
Новый житель фамильного склепа.
Не учите слезам наших жён —
Предкам это казалось нелепо.

Изгнание из рая

Мы яблоко храним на чёрный день.
Кто знает, сколько быть ещё скитальцами.
Мы не одни — хоть что-нибудь надень.
Обет молчанья ты покажешь пальцами.

В дороге умываемся дождём,
Ты знак согласья подаёшь мне веками:
В пределы чужеродные войдём
Мы варварами, немцами и греками.

Мы поздно принесли запретный плод,
Тут змея на груди пригрев проклятого.
Потерянный беснуется народ
И хочет доказательств от Распятого.

Оловянный солдатик

Ты всегда нарушаешь традиции,
Ты мальчишеской бредишь игрой,
На столе занимает позиции
Оловянных солдатиков строй.

Над войсками верховной богинею
Назначаешь предел бытия.
Замыкаю я стройную линию,
Знаю: первая пуля – моя.

Я сложу по нелепости голову,
Ведь непрочно стою на столе.
Как никто, знаю цену я олову,
Я расплавлюсь в каминной золе.

Вся игра. Уцелели немногие.
Спрячешь раненых ты под кровать,
А когда протрубишь, то безногие
Вновь придут за тебя воевать.

Слова

Хула, хвала или пророчество,
То мелодичны, то сухи,
Слова боятся одиночества —
Объединяются в стихи.

Мы в них всегда найдём прощение,
Порой погрязшие в грехах.
Слова боятся обмирщения —
Сакрализуются в стихах.


Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!

stihi.pro

Михаил Кильдяшов. В поисках земли

Лауреат IV Международного форума славянских искусств «Золотой витязь», Всероссийского Пушкинского литературного конкурса «Капитанская дочка», премии им. П.И. Рычкова. Член Союза писателей России. Председатель правления Оренбургской областной общественной писательской организации Союза писателей России. Живет в Оренбурге.


 
СЛОВА
 
Хула, хвала или пророчество,
То мелодичны, то сухи,
Слова боятся одиночества –
Объединяются в стихи.
 
Мы в них всегда найдем прощение,
Порой погрязшие в грехах.
Слова боятся обмирщения –
Сакрализуются в стихах.
  
* * * 
Что-то важное мы утратили, 
В чём опора для всей земли. 
Строем чёрные к нам копатели 
На могилы отцов пришли. 

И в пустые глазницы Йорика – 
Новых Гамлетов монолог: 
«Мы смогли обогнать историка – 
То-то будет вам всем урок». 
  
***
Мы яблоко храним на черный день,
Кто знает, сколько быть еще скитальцами,
Мы не одни – и что-нибудь надень,
Обет молчанья ты покажешь пальцами.
 
В дороге умываемся дождем,
Ты знак согласья подаешь мне веками:
В пределы чужеродные войдем
Мы варварами, немцами и греками.
 
Мы поздно принесли запретный плод,
Тут змея на груди пригрев проклятого,
Потерянный беснуется народ
И хочет доказательств от Распятого.
  
***
То ли разведенкой, то ль вдовою
В дом, где я по-прежнему живу,
Ты придешь с седою головою.
Я ли тебя в жены не зову?
 
Будет в шалаше моей невесте
Рая, хлеба, почести сполна,
Но с тобой пришли худые вести:
Будто на окраине война.
 
Мы с тобой разделим соль и спички
И о счастье детскую мечту,
Седину в девчачие косички
С горем пополам я заплету.
 
Опустеет бедное селенье,
Иноземец вступит на крыльцо,
Нас возьмут с тобою в окруженье,
Словно в обручальное кольцо.
  
* * * 
Терпеливые до поры, 
Нынче силе мы дали волю, 
Сжав дубины и топоры, 
Взрыв за взрывом идём по полю. 

Сёла наши огнём горят – 
Прах и терему, и бараку, 
Из окопов заградотряд 
В авангарде бежит в атаку. 

А за лесом засадный полк, 
Где могильщики хмурят брови: 
На мгновение мир умолк – 
Слышно первые капли крови. 

Лишь бы только к плечу плечо – 
До Победы и до парада, 
Телу бренному горячо, 
А душе от небес прохлада. 

 
В ПОИСКАХ ЗЕМЛИ
 
Мы теперь не знаем, что нас ждет:
Мы который день не видим суши,
Мы кричим: «Спасите наши души» -
Отпускаем ворона в полет.
 
Ни к чему нам плуг или соха,
Пусть вода запомнит наши лица,
Если не сумеем расселиться
На земле, свободной от греха.
 
Молим о случайном островке,
Словно о великом Божьем даре,
Не беда, что твари – все по паре –
Говорим на общем языке.
 
По воде никто здесь не пройдет,
Ворон не достиг заветной суши,
Шепотом: «Спасите наши души» -
Голубь устремляется в полет.
 
Господи, помилуй, просветли!
Позабудем про вражду, про битвы,
Обещаем выучить молитвы,
Если доберемся до земли.
 
Мы своим предчувствиям верны,
Мы в скитаньях стали молчаливы…
Голубь – в клюве веточка оливы –
Значит, наконец-то спасены.
 
 
***
Сон тяжелый хоронит сестрицу
В тихом омуте черной реки.
Что ж ты, миленький, пил из копытца –
Всюду чистые бьют родники.
 
Ты из рук иноземцев кормился
Золотым ядовитым зерном,
Ты всего на мгновенье забылся –
И на привязи в доме родном.
 
А кормильцы ножи наточили
И войска созывают, трубя.
Ты не первый, кого приручили,
Не последним зарежут тебя.
 
...И кругом постаревшие лица,
И на братских могилах венки.
Что ж мы, милые, пьем из копытца,
Отравляем свои родники.
 
СПАС
 
Яблоко, мед и хлеб,
Господи, дай в дорогу.
Всякий скиталец слеп,
Если не верит Богу.
 
Что ожидает нас,
Если утратим корень?
Боже, Твой кроткий Спас
Дивен, нерукотворен.
 
В райском вздохнем Саду –
Трапеза ждет на небе:
Миро в Его меду,
Тело Христово в хлебе.
 
 
                   ***
Палачи всегда опаздывают
Илларион (Троицкий)
 
Меч бессилен заложенный в ножны,
Будь ты в праздности или в труде,
Ведь шаги распознать очень сложно,
Если кто-то идет по воде.
 
Я Его приближение слышу
В полусне или полубреду,
Как расслабленный, я через крышу
Путь к Спасителю все же найду.
 
Укажи, где святая дорога
И молитве меня научи,
Говорят те, кто веруют в Бога,
Что опаздывают палачи.
 
Опоздали они на Голгофу,
Опоздали они в Вифлеем,
Напророчили нам катастрофу,
Но сюда не придут ни за кем.
 
***
 
Если не справляется свинец,
Мы детей уводим со двора,
Мне не жаль цепочек и колец
Для отливки пуль из серебра.
 
Я магический рисую круг,
Я даю тебе свой оберег,
Ты теперь единственный мой друг –
Самый непорочный человек.
 
Этой ночью мне идти в патруль,
Если поломаются ножи,
Если мне в бою не хватит пуль,
Ты молитвы в памяти держи.
 
… В битве обнуляются грехи,
Слава Богу, есть кем дорожить,
Утро протрубили петухи –
Значит, мы с тобой остались жить.
 
  
ОЛОВЯННЫЙ СОЛДАТИК
 
Ты всегда нарушаешь традиции:
Ты мальчишеской бредишь игрой:
На столе занимает позиции
Оловянных солдатиков строй.
 
Над войсками верховной Богинею
Назначаешь предел бытия,
Замыкаю я стройную линию,
Знаю: первая пуля - моя.
 
Я сложу по нелепости голову,
Ведь непрочно стою на столе.
Как никто знаю цену я олову,
Я расплавлюсь в каминной золе.
 
Вся игра. Уцелели немногие.
Спрячешь раненых ты под кровать,
А когда протрубишь, то безногие
Вновь придут за тебя воевать.

petrogazeta.ru

Михаил Кильдяшов: Щит над сердцем

В школу моё поколение пришло в 90-ые годы. В ту пору, когда, казалось, исчезли прежние духовные точки опоры, когда абсолютные величины стали относительными. Но благодаря учителям, благодаря той семейственности, которая всегда сохранялась в родной школе № 67 Оренбурга, нам удалось стать, надеюсь, достойными людьми. Нас научили различать добро и зло, мы сумели понять, что у нас есть Родина, что знание, действительно, сила, что «нет уз святее товарищества».

Самым большим счастьем школьных лет стала для меня встреча с учителем русского языка и литературы Ольгой Михайловной Беловой. Именно ей я показал свои первые стихи, именно от неё услышал важные советы. Благодаря ей осознал, что поэтическое слово – это не только вдохновение, но и упорный труд, поиск, требовательность к самому себе. Ольга Михайловна часто оставалась со мной после уроков, чтобы разбирать новые рукописи, хлопотала по поводу первых газетных публикаций. И всё это было не ради премий, грантов, категорий и портфолио, а от большой учительской любви.

Моя же любовь к русскому языку, к преподаванию, к детям – тоже от неё. Под её руководством я проходил педпрактику в родной школе. Именно тогда я понял, почему настоящие учителя, несмотря на все сложности и тяготы, не могут отречься от своей профессии: ты смотришь на юных учеников и понимаешь, что от тебя зависит очень многое – ты можешь уберечь их от ошибок, указать им светлую сторону улицы, сковать для них «щит над сердцем».

Год назад Ольги Михайловны не стало. Это смерть, которая, наверное, никогда не уместится в моём сознании, с которой я никогда не смогу смириться. Но после неё наступило мучительное ощущение сиротства, будто тепла, искренности, любви в мире стало меньше.

Это ученическое сиротство и тоску можно одолеть только учительским «отцовством». Со своими школьниками и студентами я стараюсь сегодня быть таким, какой была со мной Белова Ольга Михайловна. Надеюсь, что через меня продолжает светить хотя бы один луч её яркого солнца.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Русская сказка — это сакральный код

Я хотел бы рассказать о русских сказках, с точки зрения мечты того смысла, который в них закодирован. Вы не ждите в моём выступлении сугубо этнологических и этнографических выкладок, поисков и мотивов в русских сказках, нет, я хотел сказать о другом. Тем более, что я из Оренбургской области и мне очень сложно на ментальном уровне размежевать Европу и Азию. В своё время В.И. Даль, который в общей совокупности провёл в нашей губернии порядка 20-ти лет, и тут же он начал создавать свой знаменитый словарь, у него есть очерк «Европа и Азия», в котором он говорит: «Главная наша ошибка в том, что мы ищем границу между Европой и Азией, а надо искать шов, который их сшивает». И в своих работах он этого шва не находит. Евразия — это что-то такое метафизическое, в первую очередь. Ведь сказка, как и метафизика нашего сознания и являет для нас своего рода такую Евразию.

Историю русской словесности можно выстроить по-разному. Можно сосредоточиться на писательских биографиях, или авторской эстетике, или на своеобразии художественного языка. И у каждой из выстроенных историй будут свои особенности.

Но традиционные литературоведческие методы отступают, когда речь заходит о русской народной сказке. Говорить о биографии автора здесь невозможно. Текстология бессильна, потому что, записанная даже самым искусным собирателем, сказка утрачивает свою живую «изустную» природу. Рассуждения об эстетике неуместны, ведь эстетика – это взаимоотношения искусства и действительности, а сказка не знает этого деления: для неё – всё естество.

Единственное, через что можно увидеть сказку во всей полноте – мечта. Мечта – это знание о неведомом, переживание ещё не случившегося, прозрение невидимого. И только сказка нашла слово для мечты.

Мечта и сказка — ровесницы. Сказка родилась, когда ещё не было исторического времени и географического пространства, оттого ей тесно в конкретной национальной культуре. Её пространство – простор, на котором встречаются разнородные традиции, мифологии, языки и образы. Русской сказке мал славянский мир, мал мир запада и востока. Пространство русской сказки – Евразия.

Удивительно, что представители классического евразийства никогда основательно не обращались к сказке, не писали о ней монографических исследований, не искали в ней опоры для своих теорий, тогда как наши знаменитые фольклористы так или иначе указывали на её евразийскую природу, хоть и не использовали термина «Евразия». Так, А.Н. Афанасьев объяснял сходство сказок разных народов общим истоком: «Сравнительное изучение сказок, живущих в устах индоевропейских народов, приводит к двум заключениям: во-первых, что сказки создались на мотивах, лежащих в основе древнейших воззрений арийского народа на природу, и во-вторых, что, по всему вероятию, уже в эту давнюю арийскую эпоху были выработаны главные типы сказочного эпоса и потом разнесены разделившимися племенами в разные стороны — на места их новых поселений, сохранены же народною памятью — как и все поверья, обряды и мифические представления». Народы расподобились в языке, религии, ментальности, их разлучили катаклизмы, ожесточили войны, и только сказка сохранила для них общие смыслы, общую мечту.

Русская сказка – это сакральный код. Код доступа к общеевразийской мечте. Главное, о чём мечтают все народы Евразии – одоление смерти. Эту мечту через сказку унаследовала русская литература. Она тоже грезит о торжестве жизни, и потому всегда стремится быть сопричастна сказке: через образ, сюжет, мотив, через переложение или бережную литературную запись.

Сказка указывает несколько путей противостояния смерти. В калмыцкой сказке, которую в «Капитанской дочке» Пушкина Пугачёв рассказывает Гринёву, орёл удивляется долгожительству ворона: «скажи, ворон-птица, отчего живешь ты на белом свете триста лет, а я всего-навсего только тридцать три года? — Оттого, батюшка, отвечал ему ворон, что ты пьешь живую кровь, а я питаюсь мертвечиной. Орел подумал: давай попробуем и мы питаться тем же. Хорошо. Полетели орел да ворон. Вот завидели палую лошадь; спустились и сели. Ворон стал клевать да похваливать. Орел клюнул раз, клюнул другой, махнул крылом и сказал ворону: нет, брат ворон: чем триста лет питаться падалью, лучше раз напиться живой кровью, а там, что Бог даст!». Полнокровная жизнь и обретение в ней свободы от смерти – это цивилизационная мечта Евразии в противовес западной мечте о выживании любой ценой: даже через поедание падали, насыщение трупным ядом, даже через жизнь в умирании.

«Аленький цветочек» — сказка, которую С.Т. Аксаков изложил живой речью ключницы Пелагеи в «Детских годах Богрова-внука». Большинство, к сожалению, знает эту сказку по экранизациям и постановкам. А между тем в ней нет ни одного второстепенного эпизода, ни одного случайного слова. Например, в начале  сказки одна дочь просит отца  привезти подарок с запада («золотой венец из камениев самоцветных»), другая – с востока («тувалет из хрусталю»). И только меньшая просит аленький цветочек, что растет в неведомой стороне, до которой не дойти земными путями. Тропа в царство аленького цветочка узка, за спиной идущего по ней сгущается тьма. Аленький цветочек – последний источник света для мира, утонувшего во мраке. Последнее упование на жизнь перед надвигающейся смертью. Аленький цветочек – это драгоценная капля крови, которую ты готов отдать ближнему. Аленький цветочек – это одоление смерти любовью, милосердием и самопожертвованием.

«Дикое поле» — своеобразная повесть-сказка Алексея Саморядова, больше известная по экранизации. В малолюдную деревню, где-то в бескрайней степи, на стыке Европы и Азии,  приезжает молодой врач. К нему привозят смертельно больных и тяжелораненых. У врача нет ни лекарств, ни условий, ни помощников, но все пациенты чудом, вопреки естественным законам, выживают. «Здесь можно жить вечно. Здесь не умирают люди» — говорит герой своей любимой. Смерть боится приблизиться к дикому полю, потому что оно не знает времени, не ведает ни начала, ни конца. Смерть оказывается бессильна перед тем, кто не верит в неё, кто сохранил упование на вечную жизнь.

Евразийская мечта о поруганной смерти важна сегодня как никогда. В нашей жизни все меньше остается места русской сказке. Она ушла вместе с русской деревней, где когда-то были сказительницы. В учебниках для начальной школы русскую сказку потеснили зарубежные фэнтези и переводные стихи. У нас уже выросло целое «поколение планшета», поколение, которому ни бабушки, ни мамы не рассказывали сказок.

И вместе со сказкой исчезает мечта о жизни, жажда жизни. Без сказки одолевает жажда смерти, упоение смертью, мечта о смерти. Суицидные группы в интернете весьма условно называют подростковыми. В них попадает и те, кто еще младенцами угодил в социальные сети. Там выпололи аленькие цветочки и насадили цветы зла. Там в беззащитные сердца впрыснули яд уныния, отчаяния, равнодушия.

Русская сказка с её евразийской мечтой – это щит над сердцем, это спасительный антидот, которым ещё не поздно спасти многих. Русская сказка однажды вернется к каждому, чтобы вновь пробудить мечту о попрании смерти.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Тяжкое и благостное бремя

Поэт в ответе за скорость времени, за сердцебиение эпохи. Слово поэта определяет глубину нашей памяти на столетия или недели, остроту нашего зрения, способного охватить либо три аршина земли, либо бесконечность. Поэт восклицает «Время, вперёд!» или зачаровано шепчет: «Остановись, мгновенье…». Поэт выбирает ритм своему веку: будет ли это размеренный гекзаметр, подобный набегающей и уходящей волне, или усечённая, резкая, словно выстрел или удар молота, строка, вмещающая всего два слова.

Работа и любовь – те слова, которыми задал скорость своему времени Ярослав Смеляков. Только одухотворённая любовью, работа созидает города, умножает пространство. Только рождённая в великих свершениях любовь – искренна и долготерпелива. Она одновременно пламенна и строга. Только от такой любви в пору первого снега можно вымолвить: «С тебя я снимаю снежинки, как Пушкин снимал соболей». Строгая любовь дарует поэту и свирель Есенина, и трубный глас Маяковского.

Строгая любовь наделяет всепрозревающим оком, позволяет увидеть многоликую историю, которая отовсюду следит за поэтом: «Всё явственней её приметы, понятней мысли и дела». Набережные и мостовые, колокольни и фасады домов, проспекты и переулки – во всём многолюдье и многоголосица поколений. Каждый век ложится на поэта тяжестью шапки Мономаха и петровского венца, прожигает настоящее молнией минувшего.

И нужно уйти туда, где ещё не началось летоисчисление, нужно принести с собой работу и любовь в те потаённые места, где сокрыт исток времени. Это степи, которые впервые потревожит плуг. Пустыни, посреди которых расцветут сады. Безлюдные берега холодных морей, откуда отплывут могучие корабли. Здесь родится новое время.

Но на пути к грядущему стеной встанет война. Она тоже всегда была для нас работой – кровавой, изнурительной, но посильной. Поэт уже выполнил её на северной войне в 1940 году. И теперь в канун 1941 года, в новогоднюю ночь, он уповает на благоденствие, на неизбывное счастье:

Откроем дверь: пусть в комнаты сегодня
в своих расшитых валенках войдёт,
осыпан хвоей ёлки новогодней,
звеня шарами, сорок первый год.

Мы все готовы к долгожданной встрече:
в торжественной минутной тишине
покоем дышат пламенные печи,
в ладонях ёлок пламенеют свечи,
и пляшет пламень в искристом вине.

В преддверье сорок первого, вначале
мы оценить прошедшее должны.
Мои товарищи сороковой встречали
не за столом, не в освещённом зале – 
в жестоком дыме северной войны.

Стихали орудийные раскаты,
и слушал затемнённый Ленинград,
как чокались гранаты о гранату,
штыки о штык, приклады о приклад.

Мы не забудем и не забывали,
что батальоны наши наступали,
неудержимо двигаясь вперёд,
как наступает лёгкий час рассвета,
как после вьюги наступает лето,
как наступает сорок первый год.

Но «незнаменитая война» сменится «священной войной», где каждый «с путёвкой своего военкомата, как с пропуском, в бессмертие пойдёт», где будет «второе русское крещенье осадной ночью на Днепре».
Когда войны обрушиваются без просвета, без передышки, возникает аритмия времени, от которой смешиваются все эпохи. Время может пойти вспять, уничтожив всё содеянное, убив в человеке любовь, превратив его в зверя. Война – пряха с адским веретеном в руках, на колени ей ссыпается «и пепел сожжённых селений, и жёлтые листья берёз». Время – нить, что становится тоньше и тоньше. Время – изогнувшаяся ось, вокруг которой планета вращается так, будто вот-вот сорвётся в бездну.

Все, кто могут, хватаются за «землю Земли», пытаются остановить смертельное вращение. Сражённый вражеской пулей солдат в последнем движении сжимает горсть родной земли. Пленный немец с потухшим взором, когда-то выстроивший Атлантический вал, берёт на лопату русскую землю и надрывается ею. Землекоп выворачивает целые пласты, словно ищет «забытые видения земли» о жизни без вражды. Шахтёр, опускаясь во тьму, готов добраться до кипящего ядра, только бы найти рычаг, способный остановить кружение, запущенное войной.

Но главное усилие за поэтом. Поэт – удерживающий. Земля для него – Держава. Каждой строкой необходимо останавливать войну, выравнивать ход истории. Ради этого слово должно стать как никогда весомым. Тяжести рукописного стиха уже не хватает. Слова из черновиков поэта сметает вихрь войны. Слову нужна иная форма, иная материя.

Поэт сам набирает в типографии свою книгу. Кажется, стихи рождаются, минуя бумагу и чернила. Поэт принёс с собой россыпь металлических литер, собранных в долгих странствиях, в битвах и в плену. Теперь осталось только расставить буквы и слова в поэтическом порядке.

мы это нами созданное время
сегодня же, а вовсе не потом – 
и тяжкое и благостное бремя – 
как грузчики в историю внесём.

Поэт становится летописцем-первопечатником. Станицу за страницей он прижимает набор книги к живой плоти земли. Книга поэта – это оттиск эпохи, контур времени. Отныне никто не посягнёт на «минувшие даты», никто в правдивом свидетельстве не поменяет слова.

Книгу поэта размножили. Стихи из неё засветились, «как угль во рту», у того, кто начал их произносить. Слова из неё достигли небес, и звезда со звездою заговорила по-русски. Эти слова исцелили мир от аритмии, задали планете спасительное вращение. Теперь её точка опоры – слово.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Свидетель первого века

В какую бы эпоху ни жил поэт, он всегда свидетель первого века. Века, в который явилась путеводная звезда и вода обратилась в вино. Века непреложных истин, рождённых хождением по водам и перебитыми голенями, горькой чашей и губкой с уксусом. Первый век указал путь одоления предательства, тьмы, смерти, путь к неугасимому свету.

Веком «синим от неба и солнца», веком «прокладки широких дорог» назвал его Борис Слуцкий. Именно в этом столетии земля была ближе к «вечной лазури», слово обрело плоть, стало «половиной дела, лучшей половиной», смогло «горы переставлять». Потому поэт в своём календарном, историческом веке, даже спустя два тысячелетия, сохраняет небесное притяжение начала эры.

Век за веком человечество копило противоречия, зломыслие, дряхлело от бесплодных дел, всё реже поднимало глаза к солнцу, привыкая видеть только прах. Всё реже восклицало «Осанна!» и всё чаще кричало «Распни!».

Люди уподобились лошадям, выбравшимся из трюма корабля, потопленного посреди океана. «И сперва казалось — плавать просто, океан казался им рекой», думалось, что до берега — следующего века — всего один рывок, малое усилие. Но «воды многие» были необозримы, увлекали в пучину ослабевших и отчаявшихся. И оставшимся, чтобы доплыть, предстояло сбросить всё лишнее, сберечь только необходимое, сокровенное, подлинное. И сбросили они потускневшее золото, яства, уготованные для пира, расшитые земные одежды, но бремя не стало легче — продолжало тянуть на дно.

И только поэт прозрел, что топит людей короста греха, сковавшего души. Не смыть, не счистить его, только огнём попалить можно. Но не тем, что высекается из камня, не тем, что теплится среди углей. Этот огонь принесёт война, огонь неземной, пролитый из чаши гнева:

Плохие времена тем хороши,
Что выявленью качества души
Способствуют и казни, и война,
И глад, и мор — плохие времена.

Савл в той войне станет Павлом, разбойник уверует, расслабленный окрепнет, павший обретёт жизнь вечную.

После войны поэт уподобится Фоме, который усомнится во всём, станет убеждаться, что любовь, милосердие, счастье — есть, что в первом веке их не придумали. Поэт будет вкладывать персты в раны мира, и в нём, прободённом копием войны, ощутит лёгкий трепет, сердцебиение:

И решил я в ту пору,
Что есть доброта,
Что имеется совесть и жалость.

Значит, души очистились, значит, человек стал невесом, и теперь, после великого испытания, он может не только плыть, но и идти по водам.

Раны мира остались на телах фронтовиков. Они разложили войну на пули, взрывы, осколки, ножевые удары, расщепили её на адские атомы, приняли их на себя, запечатали войну в своих шрамах до той поры, пока «послевоенный период не станет предвоенным».

Поэт тоже обретёт свою рану. Её залечат в госпитале, развёрнутом в заброшенном храме. Там неотмирным видением, «дорогой через сон» поэту откроются проступившие сквозь белизну палаты Голгофские фрески, и в этих крестных муках родится поэтическая строка — животворный луч первого века.

«Грехи прощают за стихи» — донесутся до поэта то ли собственные слова, то ли слова друга, оборванные войной и так и оставшиеся незаписанными. Отныне тысячи невоплощённых стихов погибших товарищей станут жить в поэте. Поэзия «рвётся к благодати», и потому никогда не умирает: застывая на устах одного, она изрекается другим. Замысел, не доживший до письменного стола, будет уловлен, как волна тепла, иным стихотворцем, может быть, обретя иные формы, иные слова; пусть через десятилетия, но всё же дойдёт до читателя.

Таков божественный «закон строфы и строки». Согласно ему, поэзия отсекает всё лишнее, фокусируется на самом главном, позволяет поверить в то, в чём невозможно убедить:

Но стих — прибежище души.
Без страха в рифму всё пиши.
За образом — как за стеною.
За стихотворною строкой,
Как за разлившейся рекой,
Как за бронёй цельностальною.

Только поэзия сквозь мглу и тьму открывает обетованный берег беспокойного океана. Оттого в конце мучительного векового пути поэт всегда первым возвещает: «Земля!..»

Поэт влечёт за собой всех, но ступить на берег нового столетия ему не суждено. Изнурённый больше остальных, уже идя по мелководью, он не убережёт своего сердца за десяток с небольшим лет до двадцать первого века:

За порог его не перейду,
и заглядывать дальше не стану,
и в его сплочённом ряду
прошагаю, пока не устану,
и в каком-нибудь энском году
на ходу
упаду.

Ведомые поэтом ступят на твёрдую почву, станут искать себе новых вожаков.

А поэт вернётся в благословенный первый век. Там уже будут те, кто готовился в земные пророки-сладкопевцы, а стал небесным ходатаем: «Серебряней, хрустальней, золотей стихи у ангелов…».

Они, так похожие на друзей довоенной юности, источают свет, им неведомы телесные раны, неразрывными нитями ангелы посылают на землю солнечные лучи.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Вместо пули слово заряжу

Слово — организационное оружие. Самая мощная и надёжная его разновидность. Там, где истощается зримый образ, рассыпается нотный стан, распадается череда смонтированных кадров, слово, несущее хотя бы горчичное зерно истины, преодолевает время и пространство, огонь и воду, ложь и отчаяние.

Слово, прозвучавшее как молитва, вырвавшееся, как боевой клич, родившее музыку стиха, меняет мир: упраздняет всё суетное и озаряет неземным светом главное, спасительное. С каждым произнесённым или написанным словом меняется соотношение добра и зла. И когда порой кажется, что тьма вот-вот окутает мир, является Слово и рушится адова крепость.

Пушки умолкают, патроны заканчиваются, гранаты дают осечки, но слово неизбывно. «Автомат для боя снаряжу — вместо пули сердцем заряжу» — в этих поэтических строчках Александр Проханов воплотил боевую природу слова, в которое говорящий и пишущий, как воин, всегда вливает каплю собственной крови, и утвердил миссию ратника за Отечество, чьё перо как «штык да зубья вил».

Но на том поле, где сталкиваются смыслы, где одни стремятся сохранить культурные коды, а другие — выдать их врагу, чтобы всё спасительное и созидательное было перекодировано, мутировало и извратилось, — там стреляющее слово должно бить непрекращающейся очередью. Потому ратник за Отечество ищет для пули-слова идеальную форму, чтобы противник, вопреки всем баллистическим законам, даже через самую прочную броню был поражён.

Прохановские передовицы и есть идеальная форма слова, которое стало организационным оружием, стало литературной «наукой побеждать». Уже больше четверти века вылетают они бронебойными снарядами из установок залпового огня «День» и «Завтра». Передовица стала не просто главной статьёй номера, вынесенной на первую полосу, не просто ядром газеты, ключевой темой, вокруг которой сосредотачивается весь выпуск. Прохановская передовица — это капсюль-детонатор, порождающий взрывную волну, что распространяется на все материалы номера. И тогда газета врывается в информационное поле, сотрясает его, как смысловая бомба: банальные суждения разметаются, неоправданные прогнозы вытесняются, «жизнь встаёт в другом разрезе» и открывается потаённая суть событий.

Прохановские передовицы — это рука писателя на пульсе страны. Мгновенная реакция на социальную аритмию. Подобно связисту, который в разгаре боя соединяет зубами разорванный кабель, чтобы приказ вовремя достиг цели, автор своими статьями заделывает пробоины в световоде истории, «чтоб не распалась связь времён».

Но при всей оперативности передовиц, написанных будто не за рабочим столом, а в окопе, есть в них не только нерв современности, но и вечные смыслы русской жизни. Не только то, что нужно читателю сегодняшнего дня, но и то, что останется важным для читателя дня грядущего.

Сложно в отечественной словесности привести подобный пример жизнестойкости газетных статей, которые интересно увидеть изданными в книге, узреть в них не только летопись, но и пророчество, предостережение, наставление. Вспомнится, пожалуй, лишь Иван Аксаков, чьи газетные и журнальные статьи, написанные во второй половине XIX века, теперь переиздаются большими томами и поражают современного читателя своей актуальностью: «Народный отпор чужестранным учреждениям», «Отчего безлюдье в России», «В чём наше историческое назначение?», «Об отсутствии духовного содержания в американской народности», «В чём сила России?».

Так и передовицы Проханова уже сложились в несколько книг, которые сохранят на своих полках наши потомки. По этим книгам можно подготовить спецкурс для студентов-журналистов, показывая, какую идеальную форму может обрести «слово, пронесённое сквозь ад», насколько лаконичным, ярким и образным оно становится, отстраняясь от суеты и лжесвидетельства. Тому, кто решился произнести подобное слово, уже ничего не страшно, его может «остановить только пуля», да и та пролетит мимо, потому что слово праведного боя подобно слову 90‑го псалма. В этом слове слышна «поступь русской победы». Это слово облегчает страдания «Новороссии, кровью умытой».

В передовицах Проханов — и тонкий аналитик, и пламенный трибун, и футуролог. Но что бы ни создавал — воззвание, лирическое эссе, портрет современника, очерк о поездке туда, где одухотворённые люди заняты общим делом — Проханов неизменно остаётся художником. Передовицы часто оказываются основой его литературных образов, вплетаются в ткань романов, вкладываются в уста персонажей. Из передовиц, как из раскрывшихся бутонов, возникают пейзажи и исторические панорамы, подводные лодки и самолёты, храмы и монастыри.

О ком бы ни писал в передовице Проханов — о недруге или о друге, — его язык — это всегда метафора и метафизика: «сверхзначение» и «сверхприрода», когда небесное прозревается в земном, когда соединяются в пульсирующей точке бытия пространство и время, когда жизненный опыт одного человека вбирает в себя исторический опыт всего народа, становится подтверждением и утверждением Божественных истин: «у русского народа есть таинственное, восхитительное и бесподобное богатство — его история, в которой он пережил великие нашествия, великие откровения, великие горести и ослепительные победы. Основал небывалое царство, земные границы которого омывают великие океаны, а небесные границы соединяют его с царствием небесным».

Каждая передовица Проханова — это еженедельная прямая линия главного редактора со своими читателями, прямое переливание идей, образов и упований. Это «Слово к народу», произнесённое в лихую годину, подобное тому слову, что начиналось с обращения «братья и сестры!»: «Начнём с этой минуты путь ко спасению государства. Создадим народно-патриотическое движение, где каждый, обладая своей волей и влиянием, соединится во имя высшей цели — спасения Отчизны».

Создавая в 90-е годы «газету духовной оппозиции», Проханов все силы, весь талант сосредоточил на борьбе с врагами. Тогда заголовки передовиц звучали как боевой клич, горели огненными буквами, будто лозунги на плакатах многотысячной демонстрации: «Мы — из русской цивилизации!», «На нашей улице будет праздник!», «Дума, объяви импичмент предателю!», «Армия Петра I и Сталина — непобедима!», «За русский народ! За родину! За победу!», «Батарея!.. По врагам России!.. Огонь!..».

Прохановское слово боролось за спасение красных смыслов, красных подвижников и героев, красных созидателей. С их гибелью в небытие ушёл бы не просто исторический период, но и вся многовековая Россия. Не только разорвалось бы время, но и окончательно распалось бы пространство.

Красный цвет в заголовках красных передовиц был уже не просто цветом революционного знамени. Он был символом мученичества тех, кто положил свою жизнь на алтарь Родины в октябре 1993 года. Из передовиц, как из мегафона, звучало, что «красный смысл не покинет Россию», что если враг вступит на Красную площадь, то обожжётся, будто тронет раскалённый булат.

В период борьбы с клеветниками России, что создали «партию сласти», поклонились уже не золотому тельцу, а «золотому унитазу», пробили либеральную дыру в истории — главным воплощением красных смыслов стала Победа 1945 года. Нельзя было позволить врагу победить Победу, нужно было «бросить к Мавзолею штандарты НАТО».

В передовицах Проханова красная эра была осмыслена не как грубо атеистический, богоборческий период, а как эпоха с особой метафизикой, в которой, благодаря трудовому и боевому подвигу, единица в одночасье могла стать равна миллиону. Так знамя Победы становилось «иконой ХХ века».

От всполохов этого знамени слепли изменники и хулители, растворялась ядовитая энергия главной телебашни. Враги Отечества, убийцы Советского Союза боялись передовиц Проханова, как снайперских пуль. Один за другим бесы, вселившись в свиней, готовы были ринуться в пропасть. Родина одолевала их, как тяжкое иго, соскабливала, как коросту: «Россия своей угрюмой силой и божественной волей сбросит со своих плеч этот прелый зловонный тулуп, в котором копошатся мелкие кровососы и твари. Вновь омоется светом, облачится в светлые ризы. И мы ещё увидим посветлевшие глаза стариков, успокоенные очи матерей и сестёр. Как хочется покончить с изнурительной борьбой, забыть о пучеглазых, искажённых ненавистью телевизионных личинах. Как хочется положительного, прямого, не связанного с отрицанием поступка и действия. Хочется дожить до трудов, до урожаев, до космических пусков, увидеть Родину исцелённой. К этой потаённой мечте — наше шествие и наше движение. Мы — народ, бесконечны, никогда не умрём. И в этом ликовании мы подымаем кверху глаза, и в синем туманном небе, как виденье, летит над Родиной Красный Ангел Победы».

И наступило время нового Государства Российского, на защиту которого встала газета «Завтра». Оно нуждалось в новых смыслах, в новой большой работе, в «стратегии рывка», в «запуске русского реактора», в новых горизонтах и ориентирах, которые постепенно выкристаллизовывались в передовицах Проханова.

Теперь Россия, как всплывающий град Китеж, становилась светоносной Империей, что сберегла многообразие пространств, народов и традиций, восстановила алтари и заводы. Она сохранилась благодаря русскому чуду, что из века в век выводит Россию из тупиков, переносит её через пропасти: «в народном сознании, как в квашне, поднимается новое тесто, зреет хлеб будущего. Ещё не виден пекарь, ещё не намаслен противень, но уже пылает печь, готовая сотворить каравай Русского Будущего».

Россия грезит о высшей справедливости.Той, что не укладывается в земные кодексы и законы и творится Божьей Правдой: «Бог создавал звёзды, цветы, человека по образу своему и подобию, положив в основание священный закон справедливости. Если закон нарушается — гаснут галактики и солнца, падают царства, исчезают цивилизации и культуры». Божественная правда дарует народу мечту о всеобщем благоденствии, о русском Рае, о земле, где Россия сомкнётся с Царствием Небесным.

Именно такими в передовицах последних лет предстали Крым и Арктика — «предвечная», «обетованная», «благословенная» земля. В одной Государство Российское через князя Владимира приняло крещение, в другой — пройдя по шапке вечных льдов, коснулось неба. Такая Империя больше своей географии и истории, в её системе координат есть Божественная ось, где дух сильнее материи, а вера вернее расчёта.

Так мечта, чудо, справедливость и русский рывок стали категориями, метафорами, символами, которые в прохановских передовицах создают актуальное будущее, укрепляют «оборонное сознание», преумножают терпение, ибо «претерпевшим до конца даруется Победа».

Слово, летящее со скоростью пули, опережает реальность, обгоняет время, прокладывает путь для жизни. И вот оно плавно опускается на газетную страницу, та дрожит в предчувствии новых смыслов. На бумаге проступают алые буквицы: ВМЕСТО ПУЛИ СЛОВО ЗАРЯЖУ.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Мечта разбивает лёд

Литература на миг, на день, на год, на век, на вечность — впереди жизни. Поэты не прозревают действительность, не предугадывают её, а предопределяют. Жизнь станет такой, какой её напишут в стихах. Если слово сгустит тьму — будем жить во тьме, если источит свет — оденемся светом.

Литература подобна игле, что прокалывает время и тянет за собой жизненную нить. Пока неведомо, какое сейчас пронзается столетие — столетие радости или печали. Жизнь застыла, потому что литература на перепутье, литература выбирает направление. Новый творческий метод — новый этап истории.

Что грядёт на смену постмодернизму? Утомились ли от него? Насытились ли пустотой? Ищем ли мы новых смыслов? Что возьмём мы в новую эстетику от постмодернистов? Что в ней преодолеем? Что отринем навсегда? Важно найти сегодня такие тексты, где ирония, симулякры и «смерть автора» дают последний, уже нерешительный бой, издают последний, уже предсмертный вздох.

Иван Кононов — поэт превозмогающий постмодернизм: в себе, в своём сознании, мироощущении, в каждом нынешнем стихе, в каждом слове. Его поэма «Гиперборейцы. Воскрешение» — это битва постмодернизма с чем-то лишь только наметившимся, с тем, чему ещё предстоит дать имя. Постмодернизм здесь — тварь скользкая, что почуяла на плечах ещё не появившиеся крылья. Но как бы сквозь толстый лёд, пронзённый солнечным лучом, уже можно разглядеть, во что эта тварь переродится и куда полетит.

Арктика—Арктида—Гиперборея — образ потерянного земного рая. Точка рождения всего: человеческой цивилизации, слова, пространства, времени, истины. Край, над которым никогда не заходило солнце, где было вечное лето, где, по свидетельству античного историка, царило всеобщее благоденствие, где умирали не от болезней и старости, а от «пресыщения жизнью». Но то ли метеорит изменил точку опоры Земли, то ли грех ворвался в бытие: равновесие тепла и холода нарушилось, земной рай заледенел. Быть может, Эдем после изгнания из него Адама и Евы превратился в Арктиду.

Но Гиперборея не погибла: она лишь на время заморозила спасительные смыслы, сокрыла во льдах образы грядущего. Потому постигшие Арктику, постигнут будущее. Потому «за право на неё претендовать» идёт непрестанная битва — не ради земных богатств, а ради небесных озарений. Но расколоть, растопить, продышать льды сможет только светоносный народ, тот, который не возвысит себя над остальными, а напитает весь мир обретённой мощью, «вдохнёт новую жизнь в планету».

Русский путь — это путь в Гиперборею. Русская мечта — отогреть Арктиду. Наши предки приумножали русские земли, раздвигали горизонты, чтобы дойти до той страны, что «за северным ветром». Стремились к ней по подводным параллелям, по космическим меридианам, грезили попасть туда, где времена и сроки России завязываются в пуп земли, упираются в Алатырь, сказочный бел-горюч камень. На Арктиде ни одна эпоха русской истории не окажется вычеркнутой, русское противоречивое бытие предстанет во всей полноте: с мороком и сиянием, с ожесточением и милосердием. Гиперборея откроет смысл всех жертв и лишений, всех казней и милостей, всех поражений и побед.

На пути в Гиперборею — Соловки, где «под расстрел подставляет голову зачарованный монастырь». Обитель превращается в лагерь и тюрьму, в которых «власть не советская, а соловецкая». Обезумевший СЛОН трубит, неумолчный СТОН сотрясает льды Гипербореи, и через эту какофонию соловецкому узнику Христофору-Божьему сыну-Гордынину открывается путь к прародине. В предчувствии новых смыслов к вестнику спешит «буревестник революции». Максим Горький тоже ощущает пульс Арктиды. Милосердный ницшеанец надеется, что благодаря Арктиде советский сверхчеловек не утопит, а вознесёт на новую высоту всё былое. Неведомо, гордыней или гордостью, сладостью или горечью напитал Христофор Гордынин Максима Горького во время их соловецкой беседы, но писатель покидает остров со слезой в глазу — с первой каплей оттаивающей Гипербореи.

Почти через век Максим Горький станет ледоколом, на котором молодогвардейцы нашего времени будут прокладывать новый северный путь к «той стране, что сегодня придаст новый смысл и мыслям, и снам». Будут превращать проект «Арктика» в арктическую реальность, а реальность — в небесную арктическую мечту. На ледоколе — потомки тех, кто выпускал расстрельные пули на Соловках. Одна из этих пуль предназначалась Христофору Гордынину. Но ведун взором остановил её, заставил на миг замереть в пространстве, а потом вихри истории подхватили пулю и понесли сквозь прошлое, настоящее и будущее, через все русские пространства. Эта пуля была отлита из пуль Ипатьевского дома, из пуль, угодивших в живот Пушкина и грудь Лермонтова. Смертоносная пуля на каждом новом витке истории ранила Россию, сбивала её в самой высокой точке полёта, прошивала трёх китов, на которых держится гиперборейская земля:

Тот выстрел в Соловках, увы, не канул в лету,

И пуля, замерев, продолжила свой путь.

И Родина сама идёт под пулю эту,

И подставляет ей то голову, то грудь.

И поступь широка, хоть жесты неумелы

И не понять уже, где жертва, где палач,

И в пуле той сполна скопились все расстрелы,

И злоба двух сторон, и стон, и гнев, и плач.

Лесоповалов шрам, следы каменоломен,

Застенки рудников, проклятье лагерей,

Смертельный в ней заряд всё более огромен.

Как от неё сберечь тебя, Гиперборей?

У кромки полыньи — то айсберг, то торосы,

Здесь — ни предателей, ни вражеских армад.

Когда же, наконец, поймут великороссы,

Что только изнутри нас ждёт и рай, и ад?

Целый век Христофор Гордынин, не взявший эту пулю на себя, гоняется за ней по всему русскому миру и никак не может пересечься с её адской траекторией. Вестнику нужно успеть перехватить летящую смерть, пока она не угодила в сердце Арктиды. Гордынин проходит насквозь эпохи и географические широты, перемещается из реальности в виртуальность, проникает в блоги пассажиров ледокола «Максим Горький», разгребает сор пустословных комментариев, вещает через мониторы о прародине, указывая к ней кратчайший путь.

На глубоководном аппарате «Россия» с ледокола подо льды Арктики погружаются добровольцы. Но «пули соловецкой злая сила», порождённая прадедами, настигает правнуков и торпедирует «Россию». Она принимает на себя удар, чтобы весь мир обрёл спасение. Экипаж успевает извлечь из таинственной подводной пещеры саркофаг. Жрец, восставший из саркофага, ударом посоха разбивает льды Гипербореи:

Обнажён материк.

Тающий океан бурлит, а по берегам

Появляются воскресающие гиперборейцы то тут, то там.

Вон — Пушкин выходит из пены морской,

За ним — Гагарин, Чайковский, Толстой и Крамской…

Наступает одновременность всего, пробуждение всех усопших, встреча потомков с пращурами, примирение жертв и палачей. Поэтом овладевает меряченье — то ли вдохновение, то ли откровение. Симулякры развеиваются, каждый образ наполняется густым смыслом. Тревожишь гипертекст — и погружаешься не в пустоту, а в идею, а за ней в следующую, всё глубже и глубже. В стихи из разных эпох стекаются метафоры и символы, но они не вытесняют, не пожирают, а усиливают друг друга, делают плоскостное объёмным. Нет ни масок, ни грима, вокруг «прошлых и будущих ликов мироточение». То, что начиналось как фантазия, как игра, стало сакральным текстом, поэмой о русском чуде, русской мечте.

Иван Кононов посмотрел на действительность и увидел за ней нечто большее по масштабу и по сути. То, чего не вместит былая эстетика, всё делившая на ноль. Кононов всё умножил на бесконечность, прозрел в реальном священное, предощутил сакральный реализм как творческий метод. Нить жизни, которую постмодернисты выдернули из иглы литературы, Кононов вновь продел сквозь узкое ушко. «Гиперборейцы» — это древний манускрипт, добытый из глубин поэтического сознания. Он «наполняет нас гордостью, силой и радостным будущим». Это донесение нашему замершему веку о России вечной.

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Метафизика советского | Изборский клуб

Андрей ФЕФЕЛОВ. Михаил Александрович, недавно вышла ваша новая книга под названием «Александр Проханов — ловец истории», в которой через его фигуру, через его творчество вы исследуете феномен советскости.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. О Проханове и его творчестве писали многие, и, как правило, это были его ровесники, которые в той или иной мере прошли вместе с ним жизненный путь, то есть захватили тот временной сегмент нашей истории.

Когда я писал о творчестве Александра Андреевича, то писал как человек, который по возрасту годится ему во внуки. Почему это важно? Потому что я из того поколения, которое только самый краешек Советского Союза застало. Подобно тому, как у Александра Андреевича есть детское видение о Сталине на Мавзолее во время парада, так и у меня есть детское видение о Советском Союзе. Я помню советский Крым: в 1991 году вместе с семьёй мы улетали ещё из советской Евпатории, а когда вернулись в родной Оренбург, страна была уже в других границах.

И это понимание моим поколением советского как утраченного, как боли и тоски о том, что очень многое приходится начинать с нуля: в осмыслении ключевых ценностей, в построении государственных идеалов, — это было важно.

Советский опыт постичь из каких-то шаблонов — невозможно. Когда говорят «советское» — это, как правило, что-то такое партийное, «кондовое». Но первая книга Александра Проханова «Иду в путь мой» написана в 1960-е годы, когда молодая московская интеллигенция вдруг пошла «в народ», вдруг заинтересовалась «русским космосом», возникла идея сопряжения космоса технического и космоса метафизического. Вот это понимание, этот советский путь — за ним было будущее, и некоторые художники, философы, мыслители по нему шли: Александр Андреевич Проханов, скульптор Дмитрий Филиппович Цаплин… Тоска нашего поколения примерно по этому, и Советский Союз я воспринимаю именно так.

Как-то я впервые оказался на границе с Казахстаном… Представьте, что это такое: один ландшафт, одно небо над головой, одна речь по эту и ту сторону. Это Уральск, русский город, русский регион, а в землю врыты пограничные столбы!.. Возникает ощущение, что у тебя на груди цепь. Ты можешь дышать, ты вдыхаешь, но дышишь неполной грудью. Вот что такое потеря Советского Союза для нашего поколения. И эта книга — попытка восстановить образ утраченной Родины в её метафизических границах.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Проханов был советистом внутри СССР. В то время, когда большинство в творческой интеллигенции уже перестало быть советским. Да, они выполняли ритуальные действия, поздравляли съезды, писали книжки про Ленина, но внутри них зрело абсолютное отрицание советскости. В Проханове этого не произошло, он был романтизатором советского государства, и это было заметно и в его раннем творчестве, и в позднесоветском. А когда советское вдруг исчезло, рухнуло, стремительно превратилось в прошлое, в несбыточное, недостижимое прошлое, у многих произошёл перелом. Бывшие диссиденты, тот же Александр Зиновьев, стали адептами советского. Когда мы что-то теряем, мы начинаем по-другому на это смотреть.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Мы плачем.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Мы плачем, это так. И нам вдруг открываются глубины…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Что касается советскости Проханова: некоторые, кто плохо знаком с его творчеством и с публичными выступлениями, говорят: «Так он же коммунист!» — «Да, — отвечаю я. — Он, который ни дня не состоял в компартии и в семидесятые годы крестился». Ведь советскость Проханова, я думаю, ярче всего выражается в романе «Красно-коричневый», написанном как раз в период крушения последних надежд на сбережение советской Родины. Именно Проханов переосмыслил этот унизительный, оскорбительный эпитет для русских патриотов того времени.

Я тоже, когда пишу об этом романе, говорю, что красный и коричневый — это цвета русских икон, это символические цвета православия. Неслучайно в романе один из ключевых символов — икона, которую выносят из расстрелянного Дома Советов. Вот в этом — советскость Проханова. Это советскость «Красного коня» Петрова-Водкина, который выходит, казалось бы, из какого-то сказочного небытия, как миф, как полусон, когда мечта идёт впереди реальности, когда миф реальней действительности и сильней действительности, когда миф вдохновляет.

И советскость Александра Андреевича на постсоветскости не заканчивается. Ведь советский период вообще пытались «вырезать» из истории! Но так и не смогли, и на то, чтобы сохранить его, очень много сил Прохановым было положено. Что нам говорили? Что советский строй возник как антипод Романовской империи, что он закончился, когда его разрушил Ельцин, а Александру Андреевичу удалось вписать советский период в непрерывную канву русских империй. Его знаменитая теория о пяти русских империях: Киевско-Новгородская Русь, Московское царство, Романовская империя, Советская империя и нынешняя, нарождающаяся. И в этом смысле — Россия вечна. Это вечная икона, которая лишь меняет ризы. Красная риза — она остаётся, она в наших ризницах бережно хранится, и в определённый момент крестных ходов нашей истории эта риза вновь надевается на икону России.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Нам говорили: большевики затеяли эксперимент, они пытались применять противоестественные для общежития формулы. А вы, сегодняшние либералы, с вашими «естественными» формулами, куда вы завели человечество? В какую трясину привели нас? С вашим рынком, игрой свободных сил, с вашим культом гедонизма, потребления?

Ясно, что мы как человечество, как цивилизация, находимся в глубочайшем кризисе. Этот кризис постоянно искрит, он ещё не взорвал себя, но тем не менее уже «искорки» есть по всем контурам. И в этом отношении уникальность, абсолютная асимметричность советского опыта — важнейший ресурс, о котором сейчас почему-то мало вспоминают.

Что вы можете сказать о русском и советском в противоречии и единстве?

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Через творчество Александра Андреевича я вижу русское сквозь призму советского, а может быть, где-то — советское сквозь призму русского. Вот давайте представим: если бы не советский цивилизационный этап, Есенина не было бы в нашем наследии, Платонова не было бы, Петрова-Водкина… Или были бы, но совсем другие. Но чего бы мы лишились, какого пласта! Ведь не случайно Бунин, будучи в эмиграции, восхищался поэзией Твардовского. Когда он прочёл «Василия Тёркина», то сказал, что, оказывается, всё живо.

Советское на тот момент было спасением русского. Да, можно говорить о тяжёлых утратах, бутовских полигонах, расстрелах, о тех, кто пострадал в этот период… Но разве можно представить христианство, православие без жертвы? Идея жертвы для православного человека — краеугольный камень. Без идеи жертвы — что это? Это буддизм, проповедь счастливой жизни, «давайте жить дружно».

Мне довелось в своё время писать о митрополите Мануиле (Лемешевском), духовном наставнике митрополита Иоанна (Снычёва). Глядя на его путь, я понял, что, несмотря на все тяготы, это были счастливые православные люди, потому что они уже при жизни испытали крепость своей веры.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Конечно, советский период был религиозно заострён. У большевиков была своя вера — очень жаркая, бескомпромиссная. И религиозный смысл русского коммунизма — в том, что православный жар и православная этика перетекли в большевизм. И несмотря на то, что это были как бы два антипода внутри нашего напряжённого идеологического поля XX века, это была единая традиция, единая линия, которая тянулась через века. Эти два течения не могли не бороться друг с другом, потому что они на самом деле очень близки, они занимали одно место. Абсолютная бескомпромиссность большевистская, которая, собственно говоря, и позволила Советскому Союзу состояться, жёсткость большевистская говорит как раз о религиозности, поскольку настоящая, подлинная религиозность не очень-то признаёт какие-то полутона.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Человек ищет точку опоры в смыслах. Сегодня мы живём в период удивительной бессмыслицы. У молодых людей, моих ровесников — тотальная тоска по смыслам. И когда мы начинали эту книгу, Александр Андреевич сказал: «Русский человек никогда не будет довольствоваться «Макдоналдсом». Может быть, вначале этим искусится, но потом начнётся тоска». И я очень рад, что эта книга вышла именно сейчас. Почему? Потому что по опыту общения с молодёжью, той, которая моложе меня лет на десять, по опыту моего преподавания в университете, могу сказать, что в 2014 году молодёжь пробудилась. Возникло иное восприятие смыслов и слова. В аудиториях пишущего человека стали слушать совершенно по-другому. Может быть, это связано с Крымом, может быть, просто совпало, но нам очень важно этот момент не упустить.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Сейчас вы сказали, Михаил, «искуситься «Макдоналдсом». Я понимаю, почему Проханов так говорил, и я это могу понять, а если сказать это поколению следующему, которое уже после нас выросло, что они искусились «Макдоналдсом», они скажут: «Как? А почему мы авторучкой не искусились?» Они, скорее, гаджетами искусились, гуглом — вот они кем «искусаны».

Я помню, как в Москве появился первый в Советском Союзе «Макдоналдс», на Пушкинской площади. Я жил тогда как раз в этом доме, и неожиданно под моими окнами возник новый центр московской жизни — «Макдоналдс», поскольку все стремились туда, как в Мекку. Огромные очереди, которые тогда обвивали Пушкинскую площадь, были больше, чем очередь в Мавзолей. Собственно, очередь в Мавзолей перетекла сюда, в «Макдоналдс». И это было страшно, дико, и видно было, что за этим гораздо большее, чем просто желание покушать: люди шли приобщиться к западной цивилизации, к этому «сияющему граду на холме», который нам показывали из-за угла немножечко, а мы, советские люди, в него вглядывались с очарованием. Этот призрак, фантом Запада, очень сильно влиял на советских людей, которые жили, с одной стороны, в определённом аскетизме, а с другой стороны, уже был заметен упадок внутреннего «советского космоса», советского порядка, исчезали его идеологические компоненты. У меня был знакомый архитектор по фамилии Доронин, он утверждал, но я, к сожалению, до сих пор не могу проверить правильность его утверждений, что где-то в начале 1960-х был произведён большой ремонт Мавзолея: тёмно-красные гранитные плиты, которыми был облицован Мавзолей, были сняты и заменены на аналогичные, но другого цвета — рыже-ржавые. Как будто начала ржаветь сама идея. И эта, казалось бы, техническая акция оказалась акцией идеологической: изменились акценты, изменились контексты.

И, конечно, «Макдоналдс» подоспел, что называется, вовремя — когда все были готовы. Я сейчас не о себе говорю, а о большой части общества, которая готова была эту булочку съесть. Я из-за этого всю жизнь не хожу в «Макдоналдс». Года два тому назад я встречался где-то на МКАД с товарищем, редактором «Русской весны». Надо было что-то обсудить, и он говорит: «Давай в «Макдоналдс» зайдём». И я первый раз в жизни зашёл… Я уже понял, что это не страшно, что теперь уже все понимают, что это просто вредная жратва, которую нам втюхивают изо всех сил, заливают тоннами «пепси-колы», какими-то химическими добавками и так далее.

А по поводу смыслов… Богатств — огромное количество вокруг, они находятся в языке. Есть огромное количество книг, которые написаны в России русскими людьми, которые понимают, чувствуют слово, слог. А есть, кроме этого, изображения, архитектура, ландшафты, есть столько мест в России, которые являются «местами силы», местами истории. Но это богатство не активизировано, не актуализировано. То есть мы ходим по золотым слиткам, а на них лежит мусор, пыль, и никто на эти самородки не обращает внимание. Тайна в том, что общество так «сместилось», что эти богатства ему особо и не нужны. Смыслы, конечно, ищут, но ищут не там. Может быть, эти смыслы уже «не работают», и люди хотят другого? Как говорил композитор Мартынов, кончилось время композиторов. Я говорю: Владимир Иванович, а началось какое время? Он говорит: не знаю, но какое-то другое… «Тыц-тыц-тыц», и вот так два часа подряд — «тыц-тыц»…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Как сказал один советский поэт, «сердца, не занятые нами, не мешкая займёт наш враг». В этом плане надо быть всегда начеку. Смыслы есть, Андрей Александрович, жажда смыслов есть, нет — «транслятора».

Андрей ФЕФЕЛОВ. А что за «транслятор»? Государство должно транслировать? Ведь в чем ещё была советскость сталинского государства: хотели всех приподнять, из всех сделать Платонов, Невтонов и так далее…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. В массовом порядке — да, в индивидуальном и личном — каждый на своём месте. Должна активизироваться профессура, учителя, которые тоже «потухли». Как сказал один мой профессор в университете: «Учителя к ЕГЭ приспособились, они теперь и учат плохо».

Андрей ФЕФЕЛОВ. Да, специально под ЕГЭ…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. А по поводу государства — не так это сложно, как кажется. Я всегда говорю: у нас в стране есть политика? Есть! Культура есть? Какая-никакая — поп-арт, массовая культура есть… Но нет культурной политики. Что такое культурная политика? Это то, что через культуру может сберечь Отечество. Государство в силу того, что оно обладает ресурсами разного рода, финансовыми в том числе, должно вести отбор энергосберегающего, энергосотворяющего, а не просто «разменивать» это, как пар в гудок.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Государство должно — правильно… Но мы сейчас находимся в управленческой ловушке.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Этому есть объективные причины. У нас везде кризис профессионалов.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Это факт.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Возьмём, к примеру, региональные министерства культуры. Даже на моей совсем еще юной памяти в регионах министерства культуры возглавляли люди, имеющие отношение к тому или иному виду искусства: музыканты, театральные деятели… Они знали химию творческого процесса. А сейчас у нас во главе везде кто стоит? Менеджер. И когда перед ним встаёт выбор: что содержательно, а что — пустота, — он этот выбор сделать не может. Универсальный менеджер к этому не подготовлен.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Это сплошь и рядом происходит, это бич нашей государственности.

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Проханов, как известно, был очень дружен с Поляничко.Поляничко — это наш земляк, Оренбургской земли. Сегодня катастрофически не хватает государственных деятелей, аппаратчиков масштаба Поляничко.

Андрей ФЕФЕЛОВ. Его убили…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Да, в 1993 году. Мы в Оренбуржье праздновали одну из дат, связанных с его жизнью. Для меня это пример чиновника, который радеет за дело. Я видел в своей жизни пару таких человек, сегодня нужно готовить армию таких людей. Это утопия, я понимаю…

Андрей ФЕФЕЛОВ. Без утопии ничего не получится, нужна утопия! Нужен шаг, который потребует какого-то потрясающего дерзновения, отрешения от прошлого. Конечно, этот шаг в новое — на самом деле страшный шаг, потому что это преодоление какой-то космической, гигантской, тяжелейшей инерции. И в этом есть один из важнейших уроков советскости, потому что советскость делала небывалое, невозможное делала возможным. Для этого у человека должен быть внутренний огонь. Не отсырелость, не теплота или уютность, а горение! И как в нынешних условиях создать «центрифугу», из которой выскочат новые миры, новые царства? Как в русских сказках, когда вдруг появляется царство из одного яйца — города, башни, церкви, рынки и так далее. Потом — раз! — и сворачивается всё в яйцо опять; и пустырь вокруг, ничего нет, консервные банки, «Макдоналдс», «пивасик» пьют два бомжа. А потом другое яйцо, рубиновое, взяли, развернули — и там такое началось! А потом опять всё — раз! — и исчезло…

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Даже самого «потухшего» и «отсыревшего» можно разжечь.На презентации этой книги на книжной ярмарке мне задали вопрос: «А какие романы Проханова вы бы порекомендовали в школьную программу?» Я ожидал этого вопроса, я назвал три романа. Во-первых, «Место действия», в котором как раз советская цивилизация и русская, традиционная, новый город и старый город уживаются… Во-вторых, роман «Человек звезды»… Достаточно прочитать на уроке эпизод, где главный герой выбивает колоколом незаписанное стихотворение умершего в лагере поэта. Это потрясающий эпизод. И порекомендовал роман «Крым», в котором о присоединении Крыма нет ни слова, а Крым живёт как предчувствие.

Когда рукопись книги была уже готова, я задал себе вопрос: а какой бы эпизод из романов Проханова я хотел бы зачитать, допустим, на лекции? И выбрал роман «Подлётное время», там есть эпизод, где в соборе Сретенского монастыря, в новом соборе Новомучеников, как видение, советские писатели, скульпторы, художники (Белов, Распутин, композитор Свиридов и другие) стоят в монашеских ризах и молятся. Такое виде́ние у главного героя. Я прочитал этот эпизод нынешним студентам, они, может быть, не знают ни Свиридова, ни Распутина, ни других советских художников, но они были зачарованы. Так что разжечь — можно. Не надо думать, что всё потеряно. Просто мы находимся в некой точке икс: либо совсем плохо станет, либо — взлёт. Это период, в который маятник должен качнуться. Я верю, что он качнётся ввысь, но главное — не потерять момент 2014 года, который постепенно сейчас, через четыре года, начинает уходить.

Андрей ФЕФЕЛОВ. «Маятник качнётся в правильную сторону…»

Михаил КИЛЬДЯШОВ. Да. Есть героические примеры — наш земляк Александр Прохоренко… Молодёжь восхищена этим примером. Это не номенклатурный миф, а смысл для молодого поколения. Это пример, это жертва!

Андрей ФЕФЕЛОВ. Да, есть только два пути — это путь слова и путь дела. «Слово и дело!» — наш лозунг вечный.

Спасибо большое, Михаил Александрович, за беседу и за эту книгу!

izborsk-club.ru

Михаил Кильдяшов: Они схлынут, как пена

Для начала — один эпизод из «лихих девяностых».

Вскоре после прихода к власти Ельцина один доморощенный либерал с восторгом заявил приезжему англосаксу:

— Наконец-то мы подключились к вашим живительным источникам!

— Наконец-то вы подключились к нашей канализации, — ответил англосакс.

Продажа первородства за чечевичную похлебку, утрата идентичности обходятся очень дорого, особенно — в сфере культуры. Это подобно добровольной сдаче чужаку генетического кода, после чего неминуемо последует духовная мутация. Культура — тот главный ментальный канал, через который духовные оккупанты закачивают разрушительные смыслы и образы, искажают и подрывают всё родное и близкое: превращают героев в предателей, гениев — в плагиаторов, мучеников — в сумасшедших.

Искушение западной культурой — это не просто переход в иную эстетику, переключение на иные представления о традиции и новаторстве, о логике творческого процесса или о принципах сохранения наследия. Это — коренное изменение всей картины мира, через которую можно управлять и политикой, и экономикой.

В своё время философ Павел Флоренский говорил, что в человечестве противоборствуют два типа культуры: средневековый и возрожденческий. Первый из них «характеризуется органичностью, объективностью, конкретностью, самособранностью». Второй — «раздробленностью, субъективностью, отвлечённостью и поверхностностью».

В 90-е как раз и произошло насаждение чужеродной «возрожденческой» культуры в противовес самобытной «средневековой», которая в советский период была способна аккумулировать наследие самых разных эпох, в ней органично сочетались фольклор и древнерусское искусство, «золотой» и «серебряный» век, ранний соцреализм. Этот синтез готов был явить уникальный кристалл, в котором художнику были бы равно внятны и дороги космос физический и космос метафизический, народная песня и музыка Скрябина, берестяная грамота и рукопись «Тихого Дона», восстановленный храм и сталинская высотка. Культура оказывалась эпицентром бытия, собирающей линзой. Все усилия народа были ради культуры, ради духа, ради поиска смыслов. Культура становилась массовой по охвату, но элитарной, высокой, нравственной — по содержанию. Нормой были миллионные тиражи книг классиков и современников, постоянные выступления деятелей культуры на телевидении. Самому широкому зрителю, читателю, слушателю были доступны не только феномены культуры, но также — их интерпретации: в домашних библиотеках непрофессионалов были книги по литературоведению и искусствоведению, журналы с критическими статьями. Советский период культуры стал новым «золотым веком» — и не только потому, что явил стране и миру плеяду великих творцов, но также потому, что поднял культуру на небывалую высоту в сознании всего народа.

Этот «золотой век» обещал новые открытия и прозрения, новые высоты, если бы не был нанесён удар извне. Если бы в каком-то помрачении, как за дудочкой гаммельнского крысолова, наши соотечественники не повлеклись за «возрожденческой» культурой, не впали в заблуждение, что там, за занавесом, могут предложить нечто сверхважное и такое, чего все мы были до сих пор лишены. А там культура — лишь развлечение и пиар, бесконечный эксперимент, который к новым открытиям так и не приводит. Там искусство — не результат таланта и мастерства, а всего лишь некое артдейство, лишённое духа.

Ещё в 1865 году в статье «Об отсутствии духовного содержания в американской народности» Иван Аксаков писал следующее: «Какой же главный нравственный мотив соединения Американских Штатов? Какая нравственная идея связала этих людей между собою? Где задача, где идеал этого нового общества? К какому будущему стремится оно, не имея прошедшего? В чём его душа, куда направлен её дух? Душа? Дух? Отдельные единицы, конечно, имеют и душу, и веру, нигде нет такого разнообразия личных верований, но взятые все вместе, как Америка, они не имеют религии: их вера, их душа вся в материальных интересах, для которых личная свобода есть только средство. Вся деятельность духа устремлена только в одну сторону — к материальному благосостоянию, которое оттого и представляется в том колоссальном блестящем виде, как нигде в Европе, росло не по дням, а по часам, как богатырь в сказке. Но что принесло это развитие человечеству, чем обогатило мысль, какую сторону духа разработало оно? Ничего не принесло, кроме машин и товаров, кроме механических изобретений, кроме вещественных улучшений. Искусство, наука, философия — не удел Северной Америки, это не по её части. Можно было бы поразиться этим страшным бездушием, входящим как элемент в развитие целой страны, если б не было своего рода души в этом бездушии, если б не было страстной энергии в этом стремлении, если б сама материальная сторона развития являлась не как идея и цель. Невольно задаёшься вопросом: где же то нравственное целое, во имя которого собираются вместе люди, где то общее, которому служат личности, которое поглощает в себе личный эгоизм? В других странах это целое может быть государство, как живой организм с прошедшим, настоящим и будущим: это общее может быть религия, цивилизация, единоплемённость, однородность физическая и духовная, единство нравственного закона, народная индивидуальность. Ничего подобного нет в Америке. Свобода личности? Но для чего же именно нужна эта свобода? Чему она должна послужить, чего хочет достигнуть человек при этой свободе? Если нет высшей нравственной цели, то она перерождается в личный произвол, в простор личного эгоизма. Оно так и есть: простор личному эгоизму, материальное благосостояние, материальные мотивы жизни — вот настоящее знамя союза, вот двигатель жизни!»

Ничего с тех пор не изменилось, только усугубилось, стало более агрессивным: и бездуховность, и «личный эгоизм», и «материальные мотивы жизни». Самое губительное, что они сумели насадить в отечественной культуре за последние годы, — это демобилизация. Мы, собранный, сконцентрированный народ, из века в век готовый к подвигу: боевому, духовному, трудовому, — вдруг непозволительно расслабились. Мы когда-то пели «Если завтра война, если завтра в поход…», а они после Карибского кризиса заявили: «Зачем нам «Джоконда», когда все в одночасье могут умереть?» И отсюда — «бери от жизни всё!», «танцуй, пока молодой!».

И это — ставится нам в пример. И это — объявляется современней, перспективней того, что мы имели. Соцреализм, в его лучших проявлениях полный творческого потенциала, был подменён постмодернизмом: не только инородной эстетикой, но, прежде всего, — инородным мировосприятием.

Постмодернизм захватил отечественное художественное пространство, объявил себя единственно актуальным — и, более того, единственно возможным! — вектором движения. Он сплёл замысловатую концептуальную сеть, в которой теория зачастую опережала практику. Филология и культурология постмодернизма питали его творческих представителей энергией, когда каждый пустяк наделялся смыслом, любая профанация заслуживала высоколобого анализа. Понятийный аппарат постмодернизма широк: «игра», «симулякр», «телесность», «ризома» и многое другое. Но всё это терминологическое многообразие так или иначе укладывается в две основных категории: цитата и ирония.

Если Малевич «Чёрным квадратом» попытался наложить чёрную повязку на глаза художника, наложить на его уста печать, то постмодернизм стремится наложить «крепких семь печатей», объявить не только «конец истории», но и конец искусства, утвердить «нулевую степень информации», «нулевую степень письма»: всё уже сказано, всё уже произошло, нового события, порождающего новое слово, не случится. Остаётся только повторять и компилировать то, что было сказано прежде. Но постмодернистский текст с цитатами в нём — это не монтаж Эйзенштейна, когда кадр А плюс кадр В рождают смысл С. Постмодернистские цитаты — это «смыслофаги»: сталкиваясь в пространстве одного текста, они делают нелепыми, пожирают и обнуляют друг друга. Постмодернистское цитирование — это не опора на традицию, а отказ от неё, не прочная связь времён, а разрыв этой связи. Ведь если цитируешь не для того, чтобы упрочить собственное слово, и не для того, чтобы сопрячь смыслы, а только потому, что нечего сказать, — останется лишь посмеяться над чужим словом, попытаться доказать, что и предшественникам сказать было нечего, что и за их словом пустота: «А-а, брат пушкин! Ага! Тоже своё сочинение от грызунов берёг! Он напишет — а они съедят, он напишет, а они съедят! То-то он тревожился! То-то туда-сюда по снегу разъезжал, по ледяной пустыне! Колокольчик динь-динь-динь! Запряжёт перерожденца да и в степь! Своё припрятывал, искал, где уберечь!» (Татьяна Толстая. «Кысь».) Цитата должна стать насмешкой над собой, над другим, над жизнью, над творчеством. Цитата должна наполниться, как трупным ядом, иронией.

Александр Блок в начале ХХ века первым прозрел разрушительную природу иронии, когда она перестала быть оружием обличительной сатиры и полностью оправдала свою этимологию — «притворство»: «Барахтаясь в канаве, буду полагать, что парю в небесах; захочу — «не приму» мира: докажу, что Беатриче и Недотыкомка одно и то же». Так возникает ироническое лицемерие, подмена смысла бессмыслицей, когда нет никаких табу, нет никаких святынь, когда можно посмеяться над всем. Когда всё тебе кажется притворством — только оттого, что ты сам притворщик. Когда всё оборачивается «приступами изнурительного смеха, который начинается с дьявольски-издевательской, провокаторской улыбки, кончается — буйством и кощунством».

Ирония пробралась на сцену и на экран, трупным ядом разлилась по страницам книг и холстам. Нет ни классиков, ни авторитетов, ни чувства преемственности, ни сопричастности традиции. Свобода интерпретации паразитирует на великом художественном наследии и истории. Любой искажённый образ, поражающий читателя здесь и сейчас, становится мощнее архивного документа или классического первоисточника. Искажённый образ оказывает не духовное и даже не психологическое, а психическое воздействие: бьёт по инстинктам человека, гасит в нём стыд и совесть, пробуждает животные инстинкты, вырывает из света и погружает во тьму, боль и страдания.

Особенно досталось русской классике. Сегодня, пожалуй, уже нет ни одного хрестоматийного произведения, которое бы не было «переосмыслено» и «проинтерпретировано» современными режиссёрами. Фактически от классического произведения, кроме названия, имён персонажей и некоторых сюжетных линий, ничего не остаётся. Но постмодернисту как раз важно десакрализовать именно классику, выбить точку опоры, сделать всё, чтобы у нас не осталось исторического тыла. Важно не «сбросить Пушкина с парохода современности», а оставить его «при себе»: изуродованным и осмеянным.

Подобное происходит и в литературе, когда создаются так называемые «вторичные тексты», дописывающие и переписывающие романы Тургенева, Достоевского, Толстого под псевдонимами Иван Сергеев, Фёдор Михайлов, Лев Николаев, где утверждается, что «красота не спасёт никого». Нужно поменять полюса бытия, переставить плюс и минус, назвать белое чёрным, а чёрное — белым. Это самый экономный и действенный путь разрушения.

В такой среде всегда найдутся и высоколобые интеллектуалы, которые поспешат назвать поэзию Лермонтова «общим местом», а полотна передвижников — «фантиками».

Постмодернизм, прикрываясь либеральным щитом свободы, смог разрушить очень многое: вытеснил из информационного поля художников смысла и вдохновения, захватил галереи, театры, киностудии, издательства, телеканалы, подпитался заокеанскими грантами, нашёл своих лоббистов во власти. По сути, постмодернизм стал идеологической подпоркой современного либерализма, и пока наша элита либеральна, постмодернистские «цветы зла» будут цвести. Любая власть — даже самая далёкая от культуры — призывает к себе художников, способных так или иначе её упрочить. Либералы призвали постмодернистов.

Потому с постмодернизмом сугубо эстетическими методами не справиться. В эпоху информационных войн недостаточно будет создать новые произведения искусства, направленные на поиск духовных смыслов, на объединение, на «возвышение души человека». Необходима информационная, инфраструктурная, государственная поддержка.

Художник Геннадий Животов предложил интересную концепцию: «Нет истории искусств — есть история заказчика». Несложно представить, как после этих слов завопят о свободе, о раболепстве и прочем псевдосвободные либеральные творцы. Но, признают это либералы или нет, история искусства действительно во многом определялась тем, какие социальные институты или отдельные личности в разное время покровительствовали художникам. При этом античный донатор, европейские короли эпохи Возрождения и Барокко, великие русские меценаты или советский социализм не ограничивали подлинную свободу художника. Они лишь задавали определённый социальный импульс, делая в искусстве первостепенным одно и оставляя на втором плане другое.

Кто сегодня готов выступить основным заказчиком культуры созидания в противовес заказчикам разрушительного постмодернизма? Отдельным персонам или частным организациям этот вопрос не решить. Главным заказчиком должно стать государство в целом. Ему следует как можно скорее включиться в противостояние либералов и державников от культуры и чётко определить свою позицию, потому что это вопрос его самосохранения.

Государство погрузило культуру в коммерческую сферу, поставив перед ней задачу самоокупаемости. Оставило без попечения патриотические творческие союзы, привело их к статусу НКО, тем самым приравняв в правах к сообществам рыболовов, филателистов и прочему.

Отказавшись в своё время от официальной идеологии, государство отказалось и от чёткой культурной политики, провозгласило принцип «пусть цветут все цветы», — но сейчас пришло время определиться, какие из цветов оказались сорняками, способными задушить всё прекрасное и благоухающее. Государству следует определиться с тем, кто его герои, а кто — клеветники, и истинные герои должны стать неприкасаемы, священны. Государство должно вернуться к практике госзаказа в сфере культуры, которая поможет укрепить державные смыслы, а в этих смыслах всегда найдётся простор творческому гению.

В профильном министерстве в центре и в регионах должны работать настоящие профессионалы, не «менеджеры вообще», а люди, понимающие природу творческого процесса, имеющие художественный вкус, способные отличить настоящее искусство от эрзаца, правильно расставить приоритеты, выделяя бюджетные средства. Культура — не пиар, она рождает и сохраняет смыслы, её нельзя сводить к перформансам и флеш-мобам. Культура — не «игра в бисер», а серьёзный разговор о серьёзном, и к нему нужно быть готовым всем: автору, читателю (зрителю) и чиновнику.

Только через культурную политику можно отсечь постмодернистов от государственного финансирования, вытеснить их из информационного пространства, из сознания народа. Финансируемые заокеанскими заказчиками, они нужны и интересны им исключительно здесь, как оргоружие, как диверсанты, как подрывники, — поэтому, лишенные питательной среды, информационных площадок, разоблачённые профессиональными критиками, как голые короли, — они будут нейтрализованы. И тогда сами уйдут, схлынут, как пена, в сторону обожаемого ими Запада, где осядут никому не нужными эпигонами, станут пережёвывать уже много раз пережёванное.

Залог нашего самосохранения — это оборонное культурное сознание. Каждая культура, как живая клетка, имеет мембрану, которая способна различать своё и чужое, не пропускать внутрь себя яды. Несмотря на то что «живительные источники канализации» все эти годы делали своё разрушительное дело, мембрана всё-таки работала. Она отринула скверну, насколько смогла. Нам не придется восстанавливаться с нуля: наш дух не сломлен, традиция жива, у нас есть и зрелые, состоявшиеся, и молодые художники-патриоты. Только время партизанской борьбы, осадного сидения в цитадели культуры должно смениться временем, когда на помощь, наконец, придут державные полки.

izborsk-club.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.