Иртеньев игорь стихи для детей


Прикольные стихи И.М. Иртеньева

Среди огромного количества классических стихов для детей, иногда можно встретить довольно интересные произведения. Например, такие веселые стихотворения есть у ироничного лирика Игоря Иртеньева. Это необычные стихотворения, но тем они и хороши.

Кто-то не хочет воспринимать Иртеньева как поэта, но мне кажется, что стихи Игоря Иртеньева можно также ругать или хвалить как и стихи Саши Черного. Стихи Иртеньева и смешны, и ироничны, и драматичны. Но разве есть какая то мерка, которой можно вымерить поэта. Пусть читатель, даже если он ребенок, сам решит нравятся ли ему такие стихи!

***
Уронил я в унитаз
Как-то тут намедни
Свой любимый карий глаз.
Правый. Предпоследний.
Глянул он прощальным взором,
Голубиным оком
Прямо в душу мне с укором,
Уносясь потоком.
И с тех пор все снится мне
Ночью в тишине,
Как он там ресницами
Шевелит на дне.

 

***
Как у нашей Яночки
На щеках две ямочки,
Сверху три волосика
И сопля из носика.

***
Вот ползет по стенке клоп —
Паразит домашний,
Я его по морде — хлоп!
„Правдою“ вчерашней.
Знают пусть, ядрена вошь,
Все клопы да блохи —
Против „Правды“ не попрешь,
С „Правдой“ шутки плохи!

Меркантильное (про денежки)

Кто-то любит свежий ветер,
Кто-то мягкий каравай,
Кто-то ребусы в газете,
Мне же — деньги подавай.
Я, признаться по секрету,
Очень денежки люблю.
Ничего приятней нету,
Чем копить их по рублю.
И шагаю с этой ношей
Я по жизни, весь звеня.
Вот какой я нехороший,
Полюбуйтесь на меня!

***
Опа-опа-опа-опа,
Ламца-дрица-гоп-ца-ца!
Веселись-гуляй Европа!
Жди, Америка, конца!
Пролетел я мимо кассы,
Не касаяся земли,
Ой, вы, баксы, мои баксы,
Как меня вы подвели!
А копил бы, скажем, евро,
Как практичные друзья,
Ан, глядишь, и стал бы первый
На деревне парень я.

Пират дядя Петя

Дядя Петя, мамин брат,
По профессии пират,
Из-за слабого здоровья
Падал в обморок от крови,
А от качки килевой
Целый день ходил не свой.
Если дружный экипаж
Судно брал на абордаж,
Где был храбрый дядя Петя?
Ну конечно, в лазарете.
И пока свистели пули,
Потихоньку ел пилюли.
И, заслышав пушек гром,
Пил не ром, как все, а бром.
Но когда он в отпуск свой
Приезжал к себе домой,
То, едва надев камзол,
Становился дик и зол.
Он по городу гулял
И по вывескам стрелял,
На высоких каблуках
С острой саблею в руках.

Песенка о бесхвостой кобыле

Печальна и уныла
По улице села
Бесхвостая кобыла
Бессмысленно брела.

В глазах ее застыла
Безбрежная печаль,
И было всем кобылу
Ни капельки не жаль.

„Тому, кто в жизни этой
Родился без хвоста,
Пути другого нету,
Чем вниз сигать с моста“.

Так думала кобыла,
Соломинку грызя,
И так ей тошно было,
Что передать нельзя.

Вы, лошадь, зря раскисли,
Вы, лошадь, не правы,
Вам нужно эти мысли
Прогнать из головы.

Замечу по секрету,
Что выход очень прост —
Достаточно поэту
Пришить кобыле хвост.

И тут же к вам вернется
Былая красота,
И счастье улыбнется
Вам с кончика хвоста.

***
Стоит могила
Незнамо чья,
А все же мило,
Что не моя.

Это кто? (считалочка для одного)

Это кто такой красивый вдоль по улице идет?
Это я такой красивый вдоль по улице иду.
Это кто такой везучий кошелек сейчас найдет?
Это я такой везучий кошелек сейчас найду.

Это кто такой проворный кошелечек подберет?
Это я такой проворный кошелечек подберу.
Это кто его, чистюля, аккуратно оботрет?
Это я его, чистюля, аккуратно оботру.

Это кто его откроет, от волненья чуть дыша?
Это я его открою, от волненья чуть дыша.
Это кто такой наивный не найдет там ни гроша?
Это я такой наивный не найду там ни гроша.

Это кто такой поникший вдоль по улице идет?
Это я такой поникший вдоль по улице иду.
Это кто свою находку тихо за угол кладет?
Это я свою находку тихо за угол кладу.

Рекомендую вам новое интересное видео, которое может быть очень полезным в ваших увлечениях!

gamejulia.ru

Поэт Игорь Иртеньев ответил детскому омбудсмену, раскритиковавшему его шуточный стишок

https://www.znak.com/2018-02-01/poet_igor_irtenev_otvetil_detskomu_ombudsmenu_raskritikovavshemu_ego_shutochnyy_stishok

2018.02.01

Со страницы Игоря Иртеньева на Facebook

Поэт Игорь Иртеньев прокомментировал слова детского омбудсмена Анны Кузнецовой, которая сегодня включила его шуточное стихотворение про глаз, попавший в унитаз в список неприличных детских произведений. Как передает радиостанция «Говорит Москва», Иртеньев заявил, что не готов спорить с детским омбудсменом, но полагает, что нормального ребенка стихотворение должно рассмешить.

«Как на это реагировать? Это чистой воды идиотизм. Идиотизм, который является трендом во всех государственных структурах. Сейчас у нас все идет под знаком идиотизма. Я не писал это стихотворение как детское, но в моей книжке про пирата дядю Петю оно есть. Я считаю, что нормальный ребенок с неквадратной головой вполне в состоянии его оценить и посмеяться». — сказал поэт. 

Заявление относительно стихотворения Иртеньева и другой «неприличной» детской литературы Кузнецова сделала сегодня, на конференции в Российской государственной детской библиотеке. Как передает РИА «Новости», омбудсмен представила список из 16 произведений, которые, по ее мнению, «даже взрослым показывать страшно».

«К сожалению, родители порой в книгах наталкиваются на такое… Честно сказать, некоторое я даже озвучить не могу, потому что стыдно говорить, что пишут иногда в детских книгах. Самое приличное из всех — „Куда скачет петушиная лошадь“… Сказка про глаз, который, простите, упал в унитаз. Посмеяться есть над чем, но и задуматься тоже», — сказала Кузнецова.

Полный текст стихотворения Игоря Иртеньева:

Уронил я в унитаз

Как-то тут намедни

Свой любимый карий глаз.

Правый. Предпоследний.

Глянул он прощальным взором,

Голубиным оком

Прямо в душу мне с укором,

Уносясь потоком.

И с тех пор все снится мне

Ночью в тишине,

Как он там ресницами

Шевелит на дне.

Хочешь, чтобы в стране были независимые СМИ? Поддержи Znak.com

www.znak.com

Игорь Иртеньев НОВЫЕ СТИХИ - zotych7 — LiveJournal

                                                                                   Стихи

Пока вы там валялись в койке,
Кто просто так, а кто с женой,
Я, словно демон перестройки,
Активно реял над страной.

И ускорение, и гласность –
Все было мне тогда внове,
Еще не воцарилась ясность
В моей кудрявой голове.

Летел я вслед за Горбачевым
Из ниоткуда в никуда,
И не представить нипочем вам
То ощущение, когда

Свистит в ушах попутный ветер
И вскачь несутся облака,
А снизу вслед вам машут дети,
Еще советские пока.


* * *
Я был знаком с одним американцем.
Не помню точно, как его зовут,
Но помню, что он был американец,
В чем сам же мне однажды и признался
В припадке откровенности внезапной,
Чем объяснить ее, не знаю даже,
Хоть столько лет минуло с этих пор.
Мы, помнится, качались на качелях,
Скорей всего, в Сокольниках, хотя,
Откуда там в Сокольниках качели?
Но суть не этом, а, скорее, в том,
Что свой сенсационный каминг-аут
Он сделал мне, которого в глаза
Впервые в жизни увидал случайно.
…И вот сидим мы двое на качелях
Или стоим, сейчас уже не помню,
Нет, все-таки сидим, и тут он мне
Вдруг говорит, что он американец,
И в виде доказательства мне может
Свой палец пресловутый показать,
Известный всем из школьного фольклора.
Ну палец – ладно, говорю, а паспорт?
Вы паспорт мне готовы предъявить
С орлом, американский, темно-синий?
Нет, отвечает, паспорт не могу,
Он у меня в гостинице остался
«Заря». «Алтай», а может быть, «Восток» –
Я путаюсь в московских топонимах.

И тут меня как молния пронзила.
Так вы шпион, выходит? Да, шпион,
Он отвечает мне, слегка потупясь.
Но это, говорю, меняет дело,
Ведь вы ж агент, наверно, иностранный,
И с вами мне общаться не к лицу,
Так что слезайте, гражданин, с качелей
И убирайтесь нафиг в свой Израиль,
Хотя в какой-то степени и мой
С недавних пор.

Сравнительно недавних.


* * *
Родился я в двадцатом веке,
В ночь на субботу с четверга.
Еще полны были сусеки,
Еще молочны были реки,
Еще кисельны берега.

Еще земля была обильна,
Казна не полностью пуста,
И ситуация стабильна
И даже не совсем дебильна,
Хотя и в целом непроста.

И чем нам, люди-человеки,
В том золотом советском веке,
В непотопляемом отсеке,
Где было все у нас в руках,
Мешали глупые генсеки
В их идиотских пирожках?

Они с большим трудом дышали
И в целом мало что решали,
Но делали при этом вид
Весьма решительный и грозный,
Чуть было не сказал «серьезный»,
Но совесть, падла, не велит.

С подбитой ватою плечами,
С набитой ватою речами —
Соль разом сгинувшей земли…
Какой нам ветер в уши дунул,
Какой петух куда нас клюнул,
Что мы сберечь их не смогли?


* * *
Зачем писатель существует?
Чтоб все описывать кругом,
Как зло над правдой торжествует
И самовар над утюгом.

Как в жарком золоте заката
У стен старинного Кремля
Пылает счетная палата,
Все подсчитавши до рубля.

Как дева юная рыдает,
Прощаясь с милым навсегда,
Как вкладчика банкир кидает
Без тени ложного стыда.

Как поздним вечером ненастным,
Когда никто уже не ждет,
Придет писец к структурам властным,
Пусть ненадолго, но придет.


* * *
Из страны моей уехав
В этот свой загробный рай,
Ты мне творческих успехов
На прощанье пожелай.

Сам же в море наслажденья
Окунайся без помех,
Потому что факт рожденья –
Твой единственный успех.


***
Женщина в прозрачном платье белом...
(из раннего)

Женщина с распущенной косою
В гастроном на Автозаводской
Как-то раз пришла за колбасою,
Уж не помню точно за какой.

Сам-то я до колбасы не лаком,
Так что вспоминать и смысла нет.
Шутка ли, ведь сорок с лишним гаком
С той поры промчалось вихрем лет.

В том далеком семьдесят четвертом
Пополудни где-то в три часа,
За каким понадобилась чертом
Ей, скажите, эта колбаса?

Может, просто счастье не хватало
Женщину ни разу за трусы?
Или же других продуктов мало
В магазинах, кроме колбасы?

Не давал никто ей свыше знака,
И на север не грозил этап.
Так ведь нет, приперлася, однако,
Вот пойми попробуй этих баб.


* * *
Я водку пил с томатным соком
В счастливой юности года
И часто думал о высоком,
О низком – только иногда.

Пока соседка Зинаида
Тайком не показала мне
Свое невзрачное либидо
Однажды вечером в окне.

И жизнь моя переменилась
Да так, что с ночи до утра
Пятнадцать лет оно мне снилось,
А перестало лишь вчера.

И вот сейчас в одном исподнем
Поверх матраца я лежу,
А что приснится мне сегодня,
С утра вам завтра доложу.


* * *
Не в качестве штудий,
А с целью, скорее, решенья проблем бытовых
Хорошие люди
Соседей своих убивают плохих.

Без всякой охоты,
Причем абсолютно бесплатно,
Не скажешь, что эта работа
Уж так им легка и приятна.

Там пахнет не медом,
Там калом и кровью воняет,
Но должен поэт быть с народом,
Который ее выполняет

Киркой и лопатой,
а если сподручней – дубиной,
Простым, грубоватым
и все же до боли любимым.


* * *
Ответь мне, русская природа,
Что исходил я взад-вперед,
Откуда деньги у народа,
Где он, примерно, их берет?

Твои природные богатства,
Договоримся – чур не в счет.
До них так просто не добраться,
А труд не всех к себе влечет.

Но есть же где-то кладовые,
Какой-то схрон секретный есть,
В котором бабки ломовые
Лежат, да столько, что не счесть.

Народ, который там бывает,
Им тоже счета не ведет,
Карманы ими набивает,
А после в тумбочку кладет,

А после достает оттуда
И сам себе дает взаймы.
«Экономическое чудо» –
Так это называем мы.


* * *
Не говори, что Бога нет,
Он просто вышел на минуту
В ветхозаветный интернет,
Но задержался почему-то.

Не стоит попрекать его
Невинным старческим досугом,
Там столько всякого всего,
Что голова буквально кругом.

А то, что Бог… ну Бог, ну да,
Но если разобраться вчуже,
То чем он нас-то с вами хуже –
Тупых невольников труда?

Да лучше он во много раз
Одним уж тем, что создал нас,
Хоть мог кого-нибудь другого.
И это стоит дорогого.

Журнал "Октябрь" 2018 г. № 5

zotych7.livejournal.com

Игорь Иртеньев: "С козлами я спорить не буду!"

Антология современной поэзии, которую составляет в "НИ" Сергей Алиханов, была бы трагически и кощунственно неполной без самого известного и самого "социального" стихотворца России - Игоря Иртеньева.

Сергей Алиханов

Игорь Иртеньев родился в 1947 году в Москве. Окончил «Российский государственный институт сценических искусств» и Высшие театральные курсы. Автор стихотворных сборников: «Повестка дня», «Попытка к тексту», «Вертикальный срез», «Елка в Кремле», «Империя добра», «Три Петра и два Ивана», «Вдоль по жизни», «Дифракция», «Пират дядя Петя», «Для пользы дела», «Ряд допущений», «Избранное», «Утром в газете…», «Точка ру», «Марксистский переулок», «Безбашенный игумен», «Повестка дна», «Жанр кризиса», один из авторов антологии «Сатиры и Юмора России XX века».

Творчество Игоря Иртеньева отмечено премиями: «Золотой Остап», «Золотой телёнок», «Литературной Газеты – «Клуба 12 стульев», журналов «Огонек», «Октябрь», Союза журналистов России, «Золотое перо».

Участник теле и радиопрограмм: «Монтаж», «Итого», «Бесплатный сыр», «Плавленый сырок». Работал ведущим программы на телеканале «Культура».

Расцвет творчества, успеха и признания Игоря Иртеньева - поэта-правдоруба - пришлись еще на совковое бытование, когда официальную сюжетную линию «секретарской поэзии», да и саму жизнь, формировали майские, и ноябрьские «партийные призывы». Ирония стихов Иртеньева была направлена против догматов беспросветной унылости. Меж тем, всему на свете прививались «дички» дидактического характера – «Фитиль», «Комсомольский патруль», наконец «Прожектор перестройки». Означенные и обнародованные недостатки якобы исправлялись, а затем методически становились сутью «воспитания подрастающего поколения».

В ту далекую дофейсбучную эпоху поэты, чтобы, наперекор всему, ощущать себя свободными, ночами читали новые стихи. Этому традиционному времяпрепровождению в свою очередь было посвящено немало строк: «Он звонил мне всегда вполовину...», «Ты создаешь несносный шум...» и прочее. Поэты всегда читали друг другу только собственные стихи. И было только одно единственное исключение: ранним утром, хохоча в трубки, мы читали вслух - по свежему номеру какой-нибудь газетки - новые стихи Игоря Иртеньева!

В его стихах слова и выражения не используются в качестве тропа. Слова почти всегда значат то, что значат, вовсе не в переносном, а в самом что ни на есть буквальном смысле. Иронический эффект возникает благодаря диссонансу между свободным стихом поэта, и смысловым фоном состоявшегося, полностью воплощенного в социум варианта истории нашего общества. Поэту вовсе не нужно усиливать образность поэтического языка, да это и невозможно сделать - стихи, как и все мы, безо всяких ухищрений, были и есть «сильны как никогда».

Никакой заяц не бежит так трусливо, никакая лиса так хитро не выманивает халяву, как нелепо летит горьковский предвестник бури:

Над морем реет буревестник,

Объятый страстью роковой,

Похоже, у него воскресник,

Поскольку нынче выходной.

.............................................

Смешны, поверь, твои потуги,

И жалок твой нелепый вид,

Который год уже в округе

Погода тихая стоит.

Все так и есть! Никакого подтекста и экивоков! Саркастический постмодернизм, в данном случае отображающий исключительно реальность!

Смысл стихов Игоря Иртеньев незачем, да и некуда переносить. И сокровенный смысл этот- в качестве искусства, а вовсе не китча! - на высочайшем художественном уровне, удачно и намертво вошел в плоть и кровь явлений, событий и характеров. Пресловутый подспудный смысл - на интонационном уровне! - вплоть до кухонной лексики стал даже свойством предметов:

Куда безмозглый вихрь событий

Влечет тебя, безвольный росс?

Лишь в зыбкой области наитий

Лежит ответ на тот вопрос.

...................................................

И тверди нет, чтоб опереться

И час последний недалек.

…Но это — если присмотреться.

А так-то в целом нормалек.

О своем друге пишет художник Андрей Бильжо: «Стихи Иртеньева лишены всякого пафоса. Пафос – враг поэта. В начале стихотворения, как правило, Иртеньев играет с пафосом, а в последних строчках крошит его острыми ножницами. Иртеньев-поэт, иронизируя над сентиментальностью, трогателен и беззащитен. В стихах Иртеньева-поэта на злобу дня всегда тесно в рамках этого дня. Стихи о большем, чем об этой злобе. Да и злобы вообще нет. Есть сарказм. Ирония».

Журналист Юрий Рост делится: «Вы повнимательнее читайте. Жить легче не станет, но вы ощутите, что есть добрая и умная душа, которой не все равно, что происходит вокруг. Он постоянно вытряхивает из себя смешную и серьезную жизнь, как Золушка, перебирая события и ощущения. Черненькие – в одну сторону, беленькие – в другую, потом смешивает все, как велит его уникальный дар, – и на зубах не хрустит. Ну да, горчат тексты, иной раз сердцебиение вызывают, страх, смех. Что поделать. Редкий и дорогой талант у Иртеньева, очень дорогой. Потому еще, что добрый, неопасный для обитателей».

Один из самых востребованных сейчас поэтов: он выступает вместе со своей женой Аллой Боссарт - тоже замечательным поэтом - и проводит поэтические вечера по всему русскому эмигрантскому миру.

Недавно, на вручении премий нового журнала «Этажи», мне посчастливилось сделать видео - Игорь Иртеньев читает стихи:

Премии журнала «Этажи» - слайд шоу –

До этой же встречи мне довелось видеть его почти четверть века назад в «Новой газете», когда, кого-то разыскивая, я открыл не ту дверь, и услышал как на междусобойчике, празднуя конец суровой эпохи, сотрудники, а среди них Игорь Иртеньев, в полный голос распевали «Марш Артиллеристов».

Тогда это веселье вовсе не казалось преждевременным. Сейчас же безо всяких лишних слов всем фигурантам давно понятно, что дела уже находятся в производстве, и, благодаря непрерывной прослушке, набирают нескончаемые обороты. И стихи поэта Игоря Иртеньева, словно тикающие счетчики, ставят каждого из нас в известность:

В те ухнувшие в Лету времена,

Когда мобилен был я и неистов,

Всех космонавтов помнил имена,

И хоккеистов всех, и шахматистов.

Толкни бы кто меня во мгле ночной,

Как на духу бы выдал, не запнулся –

Гагарин, братья Холики, Корчной –

И на другой бы бок перевернулся.

Их фотки из журналов вырезал,

Любил всех по отдельности и списком,

Но долго жить тот мир нам приказал,

Навек накрывшись черным обелиском.

И кто теперь тот космос бороздит,

Кто в чьи ворота шайбу загоняет,

Кто над доской там, скрючившись, сидит,

Один лишь Бог, и тот нетвердо, знает.

Все поросло забвения травой,

Прибилось пылью, лишь один Гагарин

Стоит передо мною как живой –

Румян, удал, смекалист, легендарен.

Какую б я не выбрал из дорог,

К каким бы новым не шагал победам

За мной его развязанный шнурок,

Как тот сурок, тащиться будет следом.

БАЛЛАДА О ЗДОРОВОМ РЕЖИМЕ

Свободы идеей святой одержим,

Трудов не жалея и сил,

Я стрелы метал в ненавистный режим,

Но ветер их вдаль относил.

Но, словно отважный герой Чингачгук,

Я снова, в который уж раз,

Натягивал туго свой репчатый лук

И левый прищуривал глаз.

И ворон кружил в небесах надо мной,

Почуяв поживу свою,

И конь подо мною плясал вороной,

Не раз выручавший в бою.

Но снова со мной приключалась беда

Все та же, хотя и одна,

И снова летела стрела не туда,

Куда, по идее, должна.

Мой конь притомился, и я постарел,

И ворон от голода сдох,

И, сколько на ветер тех пущено стрел,

Один только ведает бог.

И сколько напрасно наломано дров,

Им счет на вагоны идет,

А что же режим? Он румян и здоров

И нового лучника ждет.

Ночь на пятки наступает,

Лечь бы спать – да с ног долой,

Что ж мне сердце колупает

Заржавелою иглой?

В чем тоски моей причина?

В чем погрешности мои?

Обаятельный мужчина,

Постоянный член семьи.

Чист душою, нравом кроток,

Денег выше головы,

Плюс участок десять соток

В часе лету от Москвы.

Жить да жить, несясь сквозь годы

На каком-нибудь коне,

Но гражданские свободы

Не дают покоя мне.

Оттого-то до рассвета

Не смыкаю карих глаз,

И не зря меня за это

Ненавидит средний класс.

Начну по порядку – я жив и здоров,

Что в сумме не так уж и мало,

А если мой облик излишне суров,

Что сделаешь – жизнь обломала.

В нелегких условиях трудной борьбы

Прошли мои лучшие годы –

Невзгоды, лишенья, удары судьбы,

Лишенья и снова невзгоды.

Порою, в глазах становилось темно,

Порой застилали их слезы,

Короче, не жизнь, а сплошное го…-

Виньетка сорокинской прозы.

Как Пушкин из ссылки однажды писал

В письме, адресованном теще:

«Другой бы давно уж все нафиг послал,

Нашел бы занятье попроще».

Другой бы – возможно,

Но я не другой, хотя и не Байрон при этом,

Который, не будь он с хромою ногой,

Не стал бы известным поэтом.

А я им являюсь и этим горжусь,

Иначе – зачем и рожаться?

А я на ногах своих крепко держусь,

И дальше намерен держаться.

Чтоб ими свершать предначертанный путь,

Еще они ходят покуда,

А если кому он не нравится – пусть,

С козлами я спорить не буду.

Движение воздушных масс

В отдельно взятый миг

Нас поражает всякий раз

И ставит нас в тупик.

Но можно палец послюнить

И вверх его поднять,

Чтоб цель движенья объяснить

И смысл его понять.

Странный гость

Как-то утром за обедом

засиделся я с соседом,

Что живет со мною рядом

на другом конце страны,

Был сырой осенний вечер

зимней скукою отмечен,

Но вплетались краски лета

в синь зеленой белизны.

Не в преддверье ли весны?

Помню, темой разговора

были тезы Кьеркегора

И влияние кагора

на движение светил.

Нить беседы прихотливо

извивалась и на диво

Обстановка климатила

и сосед был очень мил —

Он практически не пил.

Словом, было все прекрасно,

но, однако, не напрасно

Я от тяжести неясной

все отделаться не мог.

Тишину моей гостиной

вдруг нарушил очень длинный

И достаточно противный

электрический звонок.

Кто вступил на мой порог?

Кто же этот гость нежданный,

что с настойчивостью странной

В этот вечер столь туманный

нарушает мой покой?

Это кто возник из ночи

и на кнопку давит очень?

Неужели на мерзавца

нет управы никакой?

А милиция на кой?!

Звон меж тем раздался снова.

— Что за наглость, право слово?! —

И нахмурив бровь сурово,

повернул я ключ в замке.

Предо мною на пороге

неулыбчивый и строгий

Вырос странник одинокий

в старомодном сюртуке

С черной птицей на руке.

Позабытые страницы

мне напомнил облик птицы,

Утлой памяти границы

вдруг раздвинулись на миг,

Вспомнил я: все это было —

«…мрак, декабрь, ненастье выло…»

И как будто из могилы

доносился хриплый крик,

Вызывавший нервный тик.

Уловив мое смятенье,

он шагнул вперед из тени:

— Извините, вы Иртеньев?

У меня к вам разговор:

Мой кисет, увы, непрочен,

а табак дождем подмочен,

Что вы курите, короче?

Я ответил: — «Беломор».

— Боже мой, какой позор, —

Прошептал он с возмущеньем

и, обдав меня презреньем,

Устремился по ступеням

темной лестницы во двор.

Хлопнув дверью что есть мочи,

из подъезда вышел прочь он

И исчез. Но с этой ночи

не курю я «Беломор».

Никогда. О, nevermore!

Есть точка в космосе с названьем кратким «ru»,

В которой я завис давно и прочно.

Боюсь, что в этой точке и помру.

Боюсь, что весь. Хотя не знаю точно.

Что-то не вставляет Мураками,

И не прет от группы «Ленинград»,

Так вот и помрем мы дураками,

Тыкаясь по жизни наугад.

Друг мой милый и бесценный даже,

Может, будя лапками сучить,

В этом историческом пейзаже

Без бинокля нас не различить.

Интеллектуальные калеки,

Смолоду небыстрые умом,

Мы с тобою в том застряли веке,

И в глазу у этого бельмом.

Тут иная младость зажигает

И, рискуя дом спалить дотла,

От стола беззлобно нас шугает,

Не для нас накрытого стола.

Все бы мне сидеть да стишки кропать,

Нет бы мне пойти огород вскопать,

Подковать коня, обогреть жену,

Ой-да честь воздать зелену вину.

Что за, братцы, я за такой урод,

Коий год бегу земляных работ,

На коне жена без меня давно,

И на вкус говно зелено вино.

За лэп-топом я напролет сижу,

В монитор гляжу, злой табак сажу,

Мне никто не мил, ни один не люб,

Был лихой казак, стал сидячий труп.

То не тонус мой от годов ослаб,

То хандры моей наступил этап,

А хандру-печаль разогнать бы чтоб

И всего-то дел – запалить лэп-топ.

На «Горбушке» я тот лэп-топ купил,

Семь потов, покуда их цену сбил,

Шапку в грязь бросал, злы кричал слова,

Чем спалить такой, удавлюсь сперва.

Пусть идет оно, как идет оно,

Ну их – конь с женой, зелено вино.

Огород копать – червяка удел,

А стишки кропать мне Господь велел.

Мне с населеньем в дружном хоре,

Боюсь, не слиться никогда,

С младых ногтей чужое горе

Меня, вот именно что да.

Не так чтобы совсем уж прямо,

Чтоб раскаляться добела,

Но за соседней стенкой драма,

Всегда хоть малость, но скребла.

Прижавшись чутким ухом к стенке,

Фантазмы отгоняя сна,

Я драмы той ловил оттенки,

Вникал в ее полутона.

Какое варево варилось

На том невидимом огне,

Что там заветное творилось,

Доныне неизвестно мне.

Случайно вырванная фраза,

Внезапный скрип, чуть слышный вздох...

И все же катарсис два раза

Я испытал, простит мне Бог.

Кто там мчится на помощи скорой

Загорелый, в веселых носках,

Уж не он ли, тот самый, который

Под трамвай залетел впопыхах?

Ну какого рожна или фига,

Или хрена – не в терминах суть -

Пересекся с твоим, торопыга,

Железяки бессмысленной путь?

Объясни мне простыми словами,

Пусть последними будут они,

Много ль общего было меж вами,

Но с ответом, прошу, не тяни.

Понимаю, тебе тут несладко,

Не такой уж я идиот,

Только жизни и смерти загадка

Мне покоя давно не дает.

Ты к разгадке значительно ближе

Подобрался сегодня, чем я,

Не печалься – откидывать лыжи

Завтра очередь выйдет моя.

Перед этой таинственной тайной

В разной степени все мы равны,

Жаль, талон не пробитый трамвайный

Не имеет обратной цены.

Мне не забыть то чудное мгновенье,

Хотя немало лет прошло с тех пор,

Как я услышал ангельское пенье,

С визитом посетивши папский двор.

Меня водил под ручку, словно ровню

(«Ну что, любезный… Как вам Ватикан?»),

Какой-то Пий. Я номера не помню,

Но помню, что забавный старикан.

Он показал свою библиотеку,

Оранжерею и бильярдный зал,

Казалось бы, чужому человеку,

А все как есть хозяйство показал.

Потом спросил какого-то аббата

(Их там вертелась целая толпа):

«А может, показать ему кастрата?»

«Конечно, – тот воскликнул, – mon papa!»

Есть здесь один по кличке Фаринелли,

Обычный с виду вроде бы скопец,

Но тут слушок разнесся по капелле,

Что он еще к тому же и певец.

Он раньше у султана был в гареме,

Но, видимо, султану надоел,

И тот его нам одолжил на время,

А этот вдруг с тоски, видать, запел».

Пий удивился: «Что вы, неужели?

А я-то думал, он гермафродит,

Но если это так на самом деле,

Пусть свой талант немедля подтвердит».

Через минуту привели кастрата,

Росточком мне по пояс аккурат.

Ну что могу сказать я вам, ребята:

Кастрат и в Ватикане, он кастрат.

Будь он хоть Иванов, хоть Фаринелли,

В нем половой отсутствует запал.

Но он запел – и тут все охренели,

А папа чуть с балкона не упал.

Восторгам бурным не было предела,

Аплодисментам не было конца,

Всех за живое, видимо, задело

Искусство зарубежного певца.

И, вдруг ко мне оборотясь с поклоном,

Он произнес, не поднимая глаз:

«Гостеприимства следуя законам,

Хотел бы спеть я что-нибудь для вас.

Что гость предпочитает из России?

Есть из «Мадам отрывок Баттерфляй»,

Хотите, можно что-то из Россини».

«Нет, – говорю, – Газманова валяй!»

«Ну что ж, извольте, если вам угодно,

Мне с детства песня русская мила,

Особенно когда она народна. Итак:

«Москва. Звонят колокола!»

…И подхватили песню кардиналы,

Дрозды в саду, ромашки на лугу,

Мне что-то это все напоминало,

Но что, припомнить точно не могу.

Возможно, что грозу в начале мая,

Хотя, возможно, и девятый вал.

Как это называется, не знаю,

Я лично бы катарсисом назвал.

…Уж нет в живых великого кастрата,

Но в память тех давно минувших дней

Я весь их род люблю любовью брата

И даже, может быть, еще сильней.

Минздрав, Минфин, Минтруд, Минэконом,

Минтоп, Минторг, Минкульт, Минюст, Минатом…

О, сколько их в Отечестве родном –

Богатом, тороватом, вороватом.

И всяк на свой манер необходим,

И всякий сектор в меру управляем,

А мы, мы что – живем себе, едим,

Пьем, курим, производим, потребляем.

Без нас они обходятся вполне,

И мы без них горюем не особо,

И оттого-то, думаю, в стране

Гораздо лучше все, чем быть могло бы.

Яви, Господь, милосердье,

Жалость ко мне прояви,

Ты ж видишь мое усердье

На ветхом ложе любви.

Призвал к населения росту

Мой президент меня,

Думаешь, это просто

Так вот день изо дня?

И не гляди так сурово,

Я лишнего не хочу,

Пошли мне, Господь, второго,

А я уж тебе откачу.

Чем жить, как лох, на тощую зарплату,

На рынке покупая барахло,

Махну-ка я на остров Вануату,

Где сытно, чисто, сухо и тепло.

Туземцы там любому гостю рады,

Будь он хоть самым распоследним чмо,

Там ВВП удваивать не надо,

Оно и так удвоится само.

Там нет ни электричества, ни газа,

И радио с утра не голосит,

Случайно кем-то брошенная фраза

Порой неделю в воздухе висит.

На Вануату нет проблем с квартирой,

Там навсегда с жильем решен вопрос –

Лежи себе под пальмой, медитируй,

Покуда не пришиб тебя кокос.

– Зачем, поэт, ты чуждый берег славишь?! –

Вдруг грянул голос неизвестно чей.

– Ужели ты родной свой край оставишь

На эту свору псов и палачей?!

Ну, ладно, хрен бы с ними, с палачами,

Не так уж и страдаешь ты от них,

Но кто там будет долгими ночами

Читать облитый горечью твой стих?

И ясно стало, что на райский остров

Не суждено ступить при жизни мне.

Ведь только здесь необходим я остро

И плюс к тому востребован вполне.

Куда безмозглый вихрь событий

Влечет тебя, безвольный росс?

Лишь в зыбкой области наитий

Лежит ответ на тот вопрос.

Конечный пункт не именую,

Вселенским ужасом объят,

Но зрю сквозь толщу временную,

Как прахи с косами стоят,

Как вскачь по каменистым тропам,

Неся народам глад и мор,

Четыре всадника галопом

Несутся к нам во весь опор.

И тверди нет, чтоб опереться

И час последний недалек.

…Но это — если присмотреться.

А так-то в целом нормалек.

На улице Желябова

В былые времена

Была-жила, жила-была

Красавица одна.

Во всякий час надушена,

Насурьмлена всегда,

Чем сильно грела души нам

В бесцветные года.

Богиня белотелая,

Прекрасна как заря,

Таких уже не делают

Давно у нас, а зря.

Процесс изготовления

Не сложен, говорят,

Да видно населению

Прискучил сей обряд.

Я в плане дистрибуции

Проблем не вижу тут,

Да их же в той же Турции

С руками оторвут.

И дело-то нехитрое —

Всей мебели — кровать,

Да время все не выкроют,

Им только б водку жрать.

…На улице Желябова

Красавица жила,

Была-жила, жила-была,

А тут вдруг померла.

Красавицы надушенной

На свете больше нет,

Но на Большой Конюшенной

В окне не гаснет свет.

Собрав в кулак терпение,

Еще я жду хорошего.

Еще не все камения

Ко мне в окошко брошены.

Еще не все фекалии

Мне вылиты на голову,

Еще сулят реалии

Немало мне веселого.

Все повернется к лучшему

На девяносто градусов,

И со счастливым случаем

Обнимемся мы радостно.

И пусть весь мир провалится

С концами в преисподнюю

Не мне о том печалиться

Под елкой новогоднею.

Как отмечал неоднократно

По разным поводам и без —

Умчалась юность безвозвратно —

Неоценимый дар небес.

Не по наследству, не по праву,

Не в изнурительной борьбе —

Она досталась на халяву

Сама буквально по себе.

Вчера была — сегодня нету,

Раз — исчезла в никуда,

Ее за чистую монету

Не принимал я никогда,

И где она теперь пасется,

В каких неведомых лугах,

Молва об том не разнесется

В демократических кругах.

newizv.ru

Стихи. «Стихи и проза» | ИРТЕНЬЕВ ИГОРЬ Моисеевич

 

Вертикальный срез

Я лежу на животе

С папиросою во рте,

Подо мной стоит кровать,

Чтоб я мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем одной дощечки нет,

И я вижу сквозь паркет,

Как внизу лежит сосед.

Он лежит на животе

С папиросою во рте,

И под ним стоит кровать,

Чтоб он мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем другой дощечки нет,

И он видит сквозь паркет,

Как внизу другой сосед

На своем лежит боке

С телевизором в руке.

По нему идет футбол,

И сосед не смотрит в пол.

Но футбол не бесконечен -

Девяносто в нем минут,

Не считая перерыва

На пятнадцать на минут.

Вот уж больше не летает

Взад-вперед кудрявый мяч,

И служитель запирает

Расписныя ворота.

И сосед, разжавши пальцы,

Уроняет на паркет

Совершенное изделье

Из фанеры и стекла.

И, следя усталым взглядом

Телевизора полет,

Он фиксирует вниманье

На отверстии в полу.

Но напрасно устремляет

Он в него пытливый взор,

Потому что в нашем доме

Этажей всего лишь три.

litresp.ru

Игорь Иртеньев. Империя добра | СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Игорь Иртеньев — стихи, Андрей Бильжо — рисунки.

 Это кто? (считалочка для одного) Это кто такой красивый вдоль по улице идет? Это я такой красивый вдоль по улице иду. Это кто такой везучий кошелек сейчас найдет? Это я такой везучий кошелек сейчас найду. Это кто такой проворный кошелечек подберет? Это я такой проворный кошелечек подберу. Это кто его, чистюля, аккуратно оботрет? Это я его, чистюля, аккуратно оботру. Это кто его откроет, от волненья чуть дыша? Это я его открою, от волненья чуть дыша. Это кто такой наивный не найдет там ни гроша? Это я такой наивный не найду там ни гроша. Это кто такой поникший вдоль по улице идет? Это я такой поникший вдоль по улице иду. Это кто свою находку тихо за угол кладет? Это я свою находку тихо за угол кладу. 1982 Чей старичок? Вот раздался страшный стук, А за ним ужасный крик, Потому что это вдруг На асфальт упал старик. Вот упал он и лежит, Словно с сыром бутерброд, А вокруг него спешит По делам своим народ. Я поднял его с земли, И спросил я напрямик: — Чей, товарищи, в пыли Тут валяется старик? Кто владелец старичка? Пусть сейчас же заберет! Он живой еще пока, Но, того гляди, помрет. Это все же не бычок, Не троллейбусный билет, Это все же старичок И весьма преклонных лет. Тут из тела старичка Тихо выползла душа, Отряхнулась не спеша И взлетела в облака. Прислонив его к стене, Я побрел печально прочь. Больше нечем было мне Старичку тому помочь. 1989 Иван Петрович и какаду Как-то раз Иван Петрович Летним днем гулял в саду И увидел там на ветке Попугая какаду. — Добрый день, Иван Петрович, — Вдруг промолвил какаду, — Что-то вас давно не видно В нашем маленьком саду. Ничего Иван Петрович Не ответил какаду — Не привык он с кем попало Разговаривать в саду. 1982 Автобус По улице идет автобус, В нем едет много человек. У каждого — свои заботы, Судьба у каждого — своя. Вот инженер тире строитель. Он строит для людей дома, И в каждый дом, что им построен, Души частицу он вложил. А рядом с ним в большой зюйдвестке Отважный едет китобой. Он кашалотов беспощадно Разит чугунным гарпуном. А рядом с ним стоит рабочий. Его глаза огнем горят. Он выполнил четыре нормы, А захотел бы — смог и шесть. А рядом женщина рожает, Еще мгновенье — и родит! И тут же ей уступят место Для пассажиров, что с детьми. А рядом — футболист известный С богиней Никою в руках. Под иберийским жарким небом Ее он в честном взял бою. А рядом — продавщица пива С косою русою до пят. Она всех пивом напоила, И вот теперь ей хорошо. А рядом в маске Дед Мороза Коварный едет контролер. Ее надел он специально, Чтоб всеми узнанным не быть. Но этой хитрою уловкой Он не добьется ничего, Поскольку есть у всех билеты, Не исключая никого. 1983 * * * Идет по улице скелет, На нас с тобой похож, Ему совсем немного лет, И он собой хорош. Возможно, он идет в кино, А может, из гостей, Где пил игристое вино И был не чужд страстей. А может, дома сигарет Закончился запас, И в магазин решил скелет Сходить в полночный час. Идет себе, ни на кого Не нагоняя страх, И все в порядке у него, Хоть с виду он и прах. Идет он на своих двоих Дорогою своей, Идет, живее всех живых И мертвых всех мертвей. 1990 * * * Я шел к Смоленской по Арбату, По стороне его по правой, И вдруг увидел там Булата, Он оказался Окуджавой. Хотя он выглядел нестаро, Была в глазах его усталость, Была в руках его гитара, Что мне излишним показалось. Акын арбатского асфальта Шел в направлении заката… На мостовой крутили сальто Два полуголых акробата. Долговолосые пииты Слагали платные сонеты, В одеждах диких кришнаиты Конец предсказывали света. И женщины, чей род занятий Не оставлял сомнений тени, Раскрыв бесстыжие объятья, Сулили гражданам забвенье. — Ужель о том звенели струны Моей подруги либеральной?! — Воскликнул скальд, меча перуны В картины адрес аморальной. Был смех толпы ему ответом, Ему, обласканному небом… Я был, товарищи, при этом, Но лучше б я при этом не был. 1989 * * * Ероплан летит германский — Сто пудов сплошной брони. От напасти бусурманской Матерь Божья, сохрани! Кружит, кружит нечестивый Над Престольной в небеси, Отродясь такого дива Не видали на Руси. Не боится сила злая Никого и ничего, Где ж ты, Троица Святая? Где родное ПВО? Где же ты, Святой Егорий? Или длинное твое Православию на горе Затупилося копье? Кружит адово страшило, Ищет, где б ловчее сесть… Клим Ефремыч Ворошилов, Заступись за нашу честь! Острой шашкою своею Порази врага Руси, Чтоб не смог у Мавзолея Супостат раскрыть шасси. А и ты, Семен Буденный, Поперек твою и вдоль! Иль не бит был Первой конной Федеральный канцлер Коль? Невский-князь, во время оно У Европы на виду Иль не ты крошил тевтона На чудском неслабом льду?! Но безмолвствуют герои, Крепок их могильный сон… Над притихшею Москвою Тень простер Армагеддон. 1987 * * * А. Еременко На Павелецкой-радиальной Средь ионических колонн Стоял мужчина идеальный И пил тройной одеколон. Он был заниженного роста, С лицом, похожим на кремень. Одет решительно и просто — Трусы, Галоши И ремень. В нем все значение имело, Допрежь неведомое мне, А где-то музыка гремела И дети падали во сне. А он стоял Мужского рода В своем единственном числе, И непредвзятая свобода Горела на его челе. 1991 * * * Как на площади Таганской, Возле станции метро, Ветеран войны афганской Мне в живот воткнул перо. Доконала, вероятно, Парня лютая тоска, Мне тоска его понятна И печаль его близка. Жалко бедного афганца — Пропадет за ерунду, И себя мне жаль, поганца, К превеликому стыду. 1990 * * * Вот человек какой-то мочится В подъезде дома моего. Ему, наверно, очень хочется, Но мне-то, мне-то каково? Нарушить плавное течение Его естественной струи Не позволяют убеждения Гуманитарные мои. Пройти спокойно мимо этого Не в силах я, как патриот… Что делать, кто бы посоветовал, Но вновь безмолвствует народ. 1989 Страшная картина Какая страшная картина, Какой порыв, какой накал! По улице бежит мужчина, В груди его торчит кинжал. — Постой, постой, мужчина резвый, Умерь стремительный свой бег! — Вослед ему кричит нетрезвый В измятой шляпе человек. — Не для того тебя рожала На божий свет родная мать, Чтоб бегать по Москве с кинжалом И людям отдых отравлять! 1980 * * * Бывают в этой жизни миги, Когда накатит благодать, И тут берутся в руки книги И начинаются читать. Вонзив пытливые зеницы В печатных знаков черный рой, Сперва одну прочтешь страницу, Потом приступишь ко второй, А там, глядишь, уже и третья Тебя поманит в путь сама… Ах, кто придумал книги эти — Обитель тайную ума? Я в жизни их прочел с десяток, Похвастать большим не могу, Но каждой третьей отпечаток В моем свирепствует мозгу. Вот почему в часы досуга, Устав от мирного труда, Я книгу — толстую подругу — Порой читаю иногда. 1986 Отец и сын — Скажи мне, отец, Что там в небе горит, Ночной озаряя покров? — Не бойся, мой сын, Это метеорит — Посланец далеких миров. — Я слова такого не слышал, отец, И мне незнакомо оно, Но, чувствую, свету приходит конец И, стало быть, нам заодно. — Не бойся, мой милый, Авось пронесет, Не даст нас в обиду Господь, Он наши заблудшие души спасет, А если успеет — и плоть. — А вдруг не успеет? Отец, я дрожу, Сковал меня гибельный страх. — Уж больно ты нервный, как я погляжу, Держи себя, сын мой, в руках. — Отец, он все ближе, Минут через пять Наступит последний парад, Не в силах я больше на месте стоять, Настолько здоровый он, гад! — Не бойся, мой сын, Я когда-то читал, Теперь уж не помню когда, Что это всего лишь железный металл, Отлитый из вечного льда. — С небесным железом, отец, не шути, С обычным-то шутки плохи, Похоже, что нету другого пути, Давай-ка рванем в лопухи. — В какие, мой сын? — Да вон, за бугром, Отсюда шагах в двадцати. Да что ты стоишь, Разрази тебя гром! Нам самое время идти. — Скажу тебе, сын, Как тунгусу тунгус, Чем шкуру спасать в лопухах, Я лучше сгорю, как последний Ян Гус, И ветер развеет мой прах. Найду себе гибель в неравном бою, Прости, коли был я суров, Дай, сын, на прощанье мне руку твою. — Как знаешь, отец. Будь здоров. 1985 Странный гость А. Кучаеву Как-то утром за обедом засиделся я с соседом, Что живет со мною рядом на другом конце страны, Был сырой осенний вечер зимней скукою отмечен, Но вплетались краски лета в синь зеленой белизны. Не в преддверье ли весны? Помню, темой разговора были тезы Кьеркегора И влияние кагора на движение светил. Нить беседы прихотливо извивалась и на диво Обстановка климатила и сосед был очень мил — Он практически не пил. Словом, было все прекрасно, но, однако, не напрасно Я от тяжести неясной все отделаться не мог. Тишину моей гостиной вдруг нарушил очень длинный И достаточно противный электрический звонок. Кто вступил на мой порог? Кто же этот гость нежданный, что с настойчивостью странной В этот вечер столь туманный нарушает мой покой? Это кто возник из ночи и на кнопку давит очень? Неужели на мерзавца нет управы никакой? А милиция на кой?! Звон меж тем раздался снова. — Что за наглость, право слово?! — И нахмурив бровь сурово, повернул я ключ в замке. Предо мною на пороге неулыбчивый и строгий Вырос странник одинокий в старомодном сюртуке С черной птицей на руке. Позабытые страницы мне напомнил облик птицы, Утлой памяти границы вдруг раздвинулись на миг, Вспомнил я: все это было — „…мрак, декабрь, ненастье выло…“ И как будто из могилы доносился хриплый крик, Вызывавший нервный тик. Уловив мое смятенье, он шагнул вперед из тени: — Извините, вы Иртеньев? У меня к вам разговор: Мой кисет, увы, непрочен, а табак дождем подмочен, Что вы курите, короче? Я ответил: — „Беломор“. — Боже мой, какой позор, — Прошептал он с возмущеньем и, обдав меня презреньем, Устремился по ступеням темной лестницы во двор. Хлопнув дверью что есть мочи, из подъезда вышел прочь он И исчез. Но с этой ночи не курю я „Беломор“. Никогда. О, nevermore! 1979 Сюжет впотьмах Какая ночь, едрит твою! Черней Ремарка обелиска, Стоит звезда, склонившись низко У бездны мрачной на краю. Звезда стоит… А что Ремарк? Он пиво пьет, поскольку немец. При чем тут пиво?.. Вечер темец… Уже теплей… Пустынный парк Спит, как сурок; без задних ног, Тот, от которого Бетховен Никак отделаться не мог, Поскольку не был бездуховен, Не то, что нынешние мы… Но тут опять отход от темы, От темы ночи… темы тьмы… Никак в проклятой темноте мы Повествование загнать Не можем в заданное русло…. Ах, отчего душе так грустно Рукой усталой окунать Перо в чернильницыно лоно?.. Опять знакомо все до стона… Как там? „…волшебницыных уст“. Там вроде все куда-то плыли… По направленью к Свану… Или В том направленье плавал Пруст?.. Марсельцы не забудут Пруста, Который чуть не сбился с курса ВКП(б), что Верном был, Пока компас не подложил Ему в топор один предатель, Но, впрочем, видел все Создатель, И тот потом недолго жил. Короче ночь… чем день зимой… Зимой короче день, а летом Короче ночь… Ах, боже мой, Не проще ль написать об этом, Сюжет направив в колею, Куда-то сносит все с которой Рукой уверенной и скорой: „Какая ночь, едрит твою!“ 1989 Поэт и прозаик (А. Кабакову) Квартира Прозаика. Появляется Поэт, приглашенный по случаю дня рождения хозяина. Поэт (светясь) Какие, друг мой, наши годы! Нам генетические коды Сулят на много лет вперед, Что жизнь внутри нас не умрет. Прозаик (брюзгливо) Такие, друг мой, наши годы, Что ломит кости от погоды, И атмосферы перепад Душевный нарушает лад. Поэт (с идиотским энтузиазмом) Какие, друг мой, перепады, Когда стихов моих громады И прозаический твой дар В сердцах людей рождают пар! Прозаик (сварливо) Такие, друг мой, перепады, Что большей нет душе отрады, Чем, ноги войлоком обув, Их водрузить на мягкий пуф. Поэт (пламенея) Какие, друг мой, наши ноги, Когда бессмертье на пороге? Оно звонит в дверной звонок, Держа под мышкою венок. Прозаик (страдальчески морщась) Такие, друг мой, наши ноги, Что не поднять мне с пуфа ноги, А что касается венка, То шутка явно не тонка. Поэт (из последних сил) Какие, друг мой, наши шутки! Вставай, в прудах проснулись утки, Заря за окнами горит И радость в воздухе парит. Прозаик (прислушиваясь к себе) Такие, друг мой, наши шутки, Что мне седьмые кряду сутки Пищеварительный мой тракт Не может краткий дать антракт. Поэт (внезапно обмякнув) Какие, друг мой, наши тракты! Всего возвышенного враг ты. До глубины душевных пор Меня измучил этот спор. (падает) Прозаик (не меняя позы) Такие, друг мой, наши тракты Что частые со мной контакты Иных служителей искусств Лишить способны многих чувств. Поэт (помертвевшими губами чуть слышно) Какие? Прозаик (с раздражением) Такие. ЗАНАВЕС 1985 Городским поэтам Люблю я городских поэтов, Ну что поделаешь со мной. Пусть дикой удали в них нету, Пусть нет раздольности степной, Пусть нету стати в них былинной, Пусть попран дедовский завет, Пусть пересохла пуповина, Пусть нет корней, пусть стержня нет. Зато они в разгаре пьянки Не рвут трехрядку на куски И в нос не тычут вам портянки, Как символ веры и тоски. 1983 * * * Подайте, граждане, поэту! Ему на гордость наплевать. Гоните, граждане, монету, Поэтам нужно подавать. Остановись на миг, прохожий, И очи долу опусти — Перед тобой посланник Божий, Поиздержавшийся в пути. Отброшен силой центробежной За социальную черту, Сидит он в позе безмятежной На трудовом своем посту. Под ним струя, Но не лазури, Над ним амбре — Ну нету сил. Он, все отдав литературе, Сполна плодов ее вкусил. Гони, мужик, пятиалтынный И без нужды не раздражай. Свободы сеятель пустынный Сбирает скудный урожай. 1987 Прощание Попрощаемся, что ли, родная, Уезжаю в чужие края. Эх, кровать ты моя раскладная, Раскладная подруга моя! Не стираются в памяти даты, Знаменуя истории ход. Я купил тебя в семьдесят пятом У Петровских тесовых ворот. Дело было двадцатого мая, Запоздалой московской весной. Чем ты мне приглянулась, не знаю, Но вполне допускаю — ценой. Пусть не вышла ты ростом и статью, Нет причины о том горевать, Ты была мне хорошей кроватью, Это больше, чем просто кровать. Я не брошу тебя на помойку И не сдам в металлический лом. Пусть покрытая славою койка Под музейным хранится стеклом. И пока не остыла планета, Свой последний свершив оборот, У музея-кровати поэта Будет вечно толпиться народ. 1987 Клеветнику Твоих стихов охульных звуки До слуха чуткого дошли, Была охота пачкать руки, А то б наелся ты земли. Но не покину пьедестала, Хоть мести жар в груди горит, С зоилом спорить не пристало Любимцу ветреных харит. Тебе отпущено немного, Так задирай, лови момент, Свою завистливую ногу На мой гранитный постамент! 1984 * * * Когда в вечернем воздухе порой Раздастся вдруг щемящий голос флейты, О днях прошедших, друг мой, не жалей ты, Но флейты звуку сердце приоткрой. Когда в вечернем воздухе порой Раздастся вдруг призывный голос горна, Ты сердце приоткрой свое повторно Звучанью горна, друг бесценный мой. Когда ж в вечернем воздухе порой Раздастся вдруг громовый глас органа, Не шарь в серванте в поисках нагана, Но и органу сердце приоткрой. И всякий раз так поступай, мой друг, Когда очередной раздастся звук, Не важен тут источник колебанья… Ну, я пошел. Спасибо за вниманье. 1990 Забытый вальс Вы играли на рояле, Тонкий профиль наклоня, Вы меня не замечали, Будто не было меня. Из роскошного „Стейнвея“ Дивных звуков несся рой, Я стоял, Благоговея Перед вашею игрой. И все то, что в жизни прежней Испытать мне довелось, В этой музыке нездешней Странным образом сплелось. Страсть, Надежда, Горечь, Радость, Жар любви И лед утрат, Оттрезвонившая младость, Наступающий закат. Слезы брызнувшие пряча, Я стоял лицом к стене, И забытый вальс Собачий Рвал на части Душу мне. 1984 Танго в стиле кич В лазурь залива солнце село, Стояли вы, глаза закрыв, Я вашу руку взял несмело, Сдержать не в силах свой порыв. Пьянящий аромат азалий Все тайной наполнял вокруг. Вы с дрожью в голосе сказали: — Я умоляю вас, без рук. Волна ласкала, набегая, Покров прибрежного песка. И я ответил: — Дорогая, То лишь рукав от пиджака. Вы мне в лицо захохотали, Сверкая золотом зубов: — А я-то думала вначале, Что вы способны на любов. Вам не хватает безрассудства, Вас не манит страстей игра. Нет, я не верю в ваше чувство, К тому же мне домой пора. Блестело море под луною, Молчал о чем-то кипарис. Я повернулся к вам спиною, И мы навеки разошлись. 1983 Цветы и чувства Когда я нюхаю цветы, Живой рассадник аромата, Мне вспоминается, как ты Со мной их нюхала когда-то. Мы подносили их к лицу И, насладясь благоуханьем, Сдували с пестиков пыльцу Совместным трепетным дыханьем. Ты обрывала лепестки, Народным следуя приметам, Любовь до гробовой доски Тебе мерещилась при этом. Но я-то знал, что жизнь — обман И должен поздно или рано Любви рассеяться туман, Как это свойственно туману. И я решил начистоту Поговорить тогда с тобою, Поставить жирную черту Под нашей общею судьбою. Наш откровенный разговор Вошел в критическую фазу, И в результате с этих пор Тебя не видел я ни разу. Но вновь несут меня мечты, Когда в саду в часы заката Один я нюхаю цветы, Что вместе нюхали когда-то. 1986 Невольное Я Аллу люблю Пугачеву, Когда, словно тополь стройна, В неброском наряде парчовом Выходит на сцену она. Когда к микрофону подходит, Когда его в руки берет И песню такую заводит, Которая вряд ли умрет. От диких степей Забайкалья До финских незыблемых скал Найдете такого едва ли, Кто песню бы эту не знал. Поют ее в шахтах шахтеры, И летчики в небе поют, Солдаты поют и матросы, И маршалы тоже поют. О чем эта песня — не знаю, Но знаю — она хороша. Она без конца и без края, Как общая наша душа. Пою я, и каждое слово Мне сердце пронзает иглой. Да здравствует А. Пугачева, А все остальное — долой! 1984 Прощание матроса с женой Уходит в плаванье матрос, На берегу жена рыдает. Его удача ожидает, Ее судьба — сплошной вопрос. На нем широкие штаны. Он в них прошел огонь и воду, Но моде не принес в угоду Их непреклонной ширины. На ней забот домашних груз, Ночей бессонных отпечаток, Да пара вытертых перчаток, Да полкило грошовых бус. Мгновений бег неумолим. В преддверьи горестной разлуки Она заламывает руки, Расстаться не желая с ним. Со лба откинув прядь волос, В глаза его глядит с мольбою. Перекрывая шум прибоя, Целует женщину матрос. И утерев бушлатом рот, Он говорит, прощаясь с нею, Что море вдаль его зовет, Причем чем дальше, тем сильнее. Матрос уходит в океан. Его шаги звучат все глуше, А женщина стоит на суше, Как недописанный роман. Мне эту сцену не забыть — Она всегда передо мною. Я не хочу матросом быть И не могу — его женою. 1987 Песнь Словно коршун в синем небе, Кружит серый самолет. А во ржи, срывая стебель, Дева юная поет. Песнь ее летит с мольбой В неба кумпол голубой, И слова ее просты, Как репейника цветы: „Летчик, летчик, ты могуч, Ты летаешь выше туч, Ты в воздушный океан Устремляешь свой биплан. Гордо реешь в облаках ты, Распыляя химикаты. Ты возьми меня с собой В неба кумпол голубой. Там в ужасной вышине Ты поженишься на мне. Обязательно должна Быть у летчика жена!“ Но не слышит авиатор Девы пламенный напев. От вредителей проклятых Опыляет он посев, Чтоб не смел коварный враг Портить наш могучий злак. 1982 Застойная песнь Не говори мне про застой, Не береди больную душу, Мне прожужжали им все уши, Меня тошнит от темы той. Не говори мне про застой, Про то, что Брежнев в нем виновен, А я-то думал, что Бетховен, Ну, в крайнем случае, Толстой. Не говори мне про застой, Про то, что нет в стране валюты, Ведь нашей близости минуты Летят со страшной быстротой. Не говори мне про застой, И про инфляцию не надо, И в даль арендного подряда Мечтою не мани пустой. Не говори мне про застой, Не объясняй его причину, Не убивай во мне мужчину Своей наивностью святой, Дай мне отпить любви настой! 1989 Песнь о юном кооператоре Сраженный пулей рэкетира, Кооператор юных лет Лежит у платного сортира С названьем гордым „туалет“. О перестройки пятом годе, В разгар цветения ея, Убит при всем честном народе Он из бандитского ружья. Мечтал покрыть Страну Советов, Душевной полон чистоты, Он сетью платных туалетов, Но не сбылись его мечты. На землю кровь течет из уха, Застыла мука на лице, А где-то рядом мать-старуха, Не говоря уж об отце, Не говоря уже о детях И о жене не говоря… Он мало жил на этом свете, Но прожил честно и не зря. На смену павшему герою Придут отважные борцы И в честь его везде построят Свои подземные дворцы. 1989 Старинная казачья песня Как в Ростове-на-Дону, На Дону в Ростове Встретил бабу я одну С шашкой наготове. Ой ты, конь мой вороной, Звонкая подкова, Уноси меня, родной, Срочно из Ростова. Ждут с тобой в родном дому Жены нас да дети, А в Ростове-на-Дону Только шашки светят. 1991 * * * Дружно катятся года С песнями под горку, Жизнь проходит, господа, Как оно ни горько. Елки-палки, лес густой, Трюфели-опята, Был я раньше мен крутой, Вышел весь куда-то. Ноу смокинг, ноу фрак, Даже хау ноу, У меня один пиджак Да и тот хреновый. Нету денег, нету баб, Кончилась халява, То канава, то ухаб, То опять канава. Пыльной грудою в углу Свалена посуда, Ходит муха по столу, Топает, паскуда. На гвозде висит Ватто, Подлинник к тому же, На Ватто висит пальто, Рукава наружу. У дороги две ветлы, Вдоль дороги просо, Девки спрыгнули с иглы, Сели на колеса. Не ходите, девки, в лес По ночам без мамки, Наберете лишний вес, Попадете в дамки. Не ходите с козырей, Не ходите в баню, Ты еврей и я еврей, Оба мы цыгане. 1992 Про Петра (опыт синтетической биографии) Люблю Чайковского Петра! Он был заядлый композитор, Великий звуков инквизитор, Певец народного добра. Он пол-России прошагал, Был бурлаком и окулистом, Дружил с Плехановым и Листом, Ему позировал Шагал. Он всей душой любил народ, Презрев чины, ранжиры, ранги, Он в сакли, чумы и яранги Входил — простой, как кислород. Входил, садился за рояль И, нажимая на педали, В такие уносился дали, Какие нам постичь едва ль. Но, точно зная, что почем, Он не считал себя поэтом И потому писал дуплетом С Модестом, также Ильичом. Когда ж пришла его пора, Что в жизни происходит часто, Осенним вечером ненастным Недосчитались мы Петра. Похоронили над Днепром Его под звуки канонады, И пионерские отряды Давали клятву над Петром. Прощай, Чайковский, наш отец! Тебя вовек мы не забудем. Спокойно спи На радость людям, Нелегкой музыки творец. 1986 Так и живу Когда родился я на свет, Не помню от кого, Мне было очень мало лет, Точней, ни одного. Я был беспомощен и мал, Дрожал, как студень, весь И, хоть убей, не понимал, Зачем я нужен здесь. Больное детство проплелось, Как нищенка в пыли, Но дать ответ на тот вопрос Мне люди не смогли. Вот так, умом и телом слаб, Живу я с той поры — Ни бог, ни червь, ни царь, ни раб, А просто — хрен с горы. 1988 Мой ответ Альбиону Еще в туманном Альбионе Заря кровавая встает, А уж в Гагаринском районе Рабочий день копытом бьет. Встают дворцы, гудят заводы, Владыкой мира правит труд И окружающей природы Ряды радетелей растут. Мне все знакомо здесь до боли И я знаком до боли всем, Здесь я учился в средней школе. К вопросам — глух, в ответах — нем. Здесь колыбель мою качали, Когда исторг меня роддом, И где-то здесь меня зачали, Что вспоминается с трудом. Здесь в комсомол вступил когда-то, Хоть нынче всяк его клеймит, Отсюда уходил в солдаты, Повесток вычерпав лимит. Прошел с боями Подмосковье, Где пахнет мятою травой, Я мял ее своей любовью В период страсти роковой. Сюда с победою вернулся, Поскольку не был победим И с головою окунулся В то, чем живем и что едим. Я этим всем как бинт пропитан, Здесь все, на чем еще держусь, Я здесь прописан и прочитан, Я здесь затвержен наизусть. И пусть в кровавом Альбионе Встает туманная заря, В родном Гагаринском районе Мне это все — до фонаря! 1989 Похвала движению О. Чугай По небу летят дирижабли, По рельсам бегут поезда, По синему морю корабли Плывут неизвестно куда. Движенье в природе играет Большое значенье, друзья, Поскольку оно составляет Основу всего бытия. А если в процессе движенья Пройдешь ты, товарищ, по мне, То это свое положенье Приму я достойно вполне. И, чувствуя вдавленной грудью Тепло твоего каблука, Я крикну: „Да здравствуют люди, Да будет их поступь легка!“ 1979 * * * О чем мечтаешь ты, товарищ, Когда в рассветный тихий час Себе яйцо на кухне варишь, Включив для этой цели газ? В каких ты эмпиреях реешь, Когда, на завтрак съев яйцо, Электробритвой „Харьков“ бреешь Еще не старое лицо? Какие жгучие проблемы Терзают твой пытливый мозг В тот миг Когда посредством крема На обувь ты наводишь лоск? Какой пленительной надеждой Ты тешишь мысленный свой взор, Когда, окутав плоть одеждой, Упругим шагом меришь двор? Мой друг, Мой брат, Мой современник, Что мне сказать тебе в ответ? Конечно, плохо жить Без денег. А где их взять, Когда их нет? 1983 Вертикальный срез Посвящается А. С. Я лежу на животе С папиросою во рте, Подо мной стоит кровать, Чтоб я мог на ней лежать. Под кроватию паркет, В нем одной дощечки нет, И я вижу сквозь паркет, Как внизу лежит сосед. Он лежит на животе С папиросою во рте, И под ним стоит кровать, Чтоб он мог на ней лежать. Под кроватию паркет, В нем другой дощечки нет, И он видит сквозь паркет, Как внизу другой сосед На своем лежит боке С телевизором в руке. По нему идет футбол, И сосед не смотрит в пол. Но футбол не бесконечен — Девяносто в нем минут, Не считая перерыва На пятнадцать на минут. Вот уж больше не летает Взад-вперед кудрявый мяч, И служитель запирает Расписныя ворота. И сосед, разжавши пальцы, Уроняет на паркет Совершенное изделье Из фанеры и стекла. И, следя усталым взглядом Телевизора полет, Он фиксирует вниманье На отверстии в полу. Но напрасно устремляет Он в него пытливый взор, Потому что в нашем доме Этажей всего лишь три. 1979 * * * Когда сгорю я без остатка В огне общественной нужды, Идущий следом вспомнит кратко Мои невнятные труды. И в этот миг сверкнет багрово Во тьме кромешной и густой Мое мучительное слово Своей суровой наготой. Причинно-следственные связи Над миром потеряют власть, И встанут мертвые из грязи, И упадут живые в грязь. И торгаши войдут во храмы, Чтоб приумножить свой барыш, И воды потекут во краны, И Пинском явится Париж. И сдаст противнику без боя Объект секретный часовой, И гайка с левою резьбою Пойдет по стрелке часовой. И Север сделается Югом, И будет Западом Восток, Квадрат предстанет взору кругом, В лед обратится кипяток. И гильза ляжет вновь в обойму, И ярче света станет тень, И Пиночет за Тейтельбойма Опустит в урну бюллетень. И дух мой, гордый и бесплотный, Над миром, обращенным вспять, Начнет туда-сюда витать, Как перехватчик беспилотный. 1986 Попытка к тексту Снег падал, падал и упал, На юг деревья улетели, Земли родной в здоровом теле Зимы период наступал. Проснулись дворников стада, К рукам приделали лопаты И, жаждой действия объяты, На скользкий встали путь труда. Зима входила в существо Вопросов, лиц, организаций И в результате дней за двадцать Установился статус-кво. Застыл термический процесс На первой степени свободы… Зимы ждала, ждала природа, Как Пушкин отмечал, А. С., И дождалась… 1987 Монолог на выдохе В. Долиной Нет, мы империя добра! А не империя мы зла, Как мы тут слышали вчера От одного тут мы козла. Не будем называть страну, Главой которой был козел, Мечтавший развязать войну, От наших городов и сел Чтоб не осталось и следа, Но мы ему сказали: „Нет!“ И он был вынужден тогда, Чтоб свой спасти авторитет Козлиный, с нами заключить Один известный договор, Который должен исключить Саму возможность всякий спор Решать насильственным путем, А нам такой не нужен путь, Поскольку к миру мы идем, А если вдруг когда-нибудь Другой козел захочет вдруг С пути нас этого свернуть, Ему мы скажем: „Знаешь, друг, Вали, откудова пришел!“, И он отвалит — тот козел. 1982 Приглашение в Мытищи Г. Кружкову Если дома нету пищи, Газа, света и воды — Приезжайте к нам в Мытищи, Полчаса до нас езды. Вас накормят, и напоят, И оставят ночевать, Обогреют, успокоят, Руки будут целовать. Все недуги вам излечат, Все условья создадут, И работой обеспечат, И семьей обзаведут. И детей пристроят в ясли, Как родятся, сей же час, Словно сыр, кататься в масле Вы здесь будете у нас. А когда на этом свете Вы устанете душой, Напечатают в газете Некролог про вас большой. Место тихое подыщут, Добрым словом помянут, Приезжайте к нам в Мытищи Хоть на несколько минут! 1988 Случай в больнице (художественная быль) Острым скальпелем хирург Разрезал больного, И узнал в несчастном вдруг Он отца родного. Бросил тот свое дитя В жизни час суровый, И вот много лет спустя Свел их случай снова. Инструмент в руках дрожит, Сын глядит не видя, Перед ним отец лежит В искаженном виде. Распростерся недвижим, К жизни вкус утратив, И не знает, что над ним Человек в халате. И не ведает того, Что внутри халата Сын находится его, Брошенный когда-то. Много лет искал отца Он, чтоб расплатиться, И нашел в конце конца В собственной больнице. Вот сейчас злодей умрет От меча науки! Но хирург себя берет В золотые руки, Ощущает сил прилив, Все отцу прощает И, аппендикс удалив, К жизни возвращает. Со стола отец встает, Взор смущенный прячет, Сыну руку подает И от счастья плачет. Мы не скажем, случай тот Был в какой больнице. Ведь подобный эпизод В каждой мог случиться. 1987 * * * Я женщину одну любил Тому назад лет двадцать, Но у нее был муж дебил И нам пришлось расстаться. А может быть, не прав я был? Ведь если разобраться: Ну эка невидаль, дебил, Так что ж теперь, стреляться? Нет, все же прав тогда я был, Хоть и обидно было, А то б он точно нас прибил, Ну что возьмешь с дебила? 1989 * * * Кончался век, XX век, Мело, мело во все пределы, Что характерно, падал снег, Причем, что интересно, белый. Среди заснеженных равнин, Как клякса на листке тетради, Чернел какой-то гражданин, Включенный в текст лишь рифмы ради. Он был беспомощен и мал На фоне мощного пейзажа, Как он на фон его попал, Я сам не представляю даже. Простой советский имярек, Каких в стране у нас немало. Увы, забвению обрек Мой мозг его инициалы. Лишенный плоти аноним, Больной фантазии причуда, Диктатом авторским гоним, Брел в никуда из ниоткуда. Вот так и мы — бредем, бредем, А после — раз! — и умираем, Ловя бесстрастный окоем Сознанья гаснущего краем. И тот, кто вознесен над всеми, И отмеряет наше время, На этом месте ставит крест И за другой садится текст. 1989 Пастораль Гляжу в окно. Какое буйство красок! Пруд — синь, Лес — зелен, Небосклон — голуб. Вот стадо гонит молодой подпасок, Во рту его златой сияет зуб. В его руках „Спидола“ именная — Награда за любимый с детства труд. Волшебным звукам Трепетно внимая, Ему вослед животные идут. На бреге водоема плачет ива, Плывет по небу облаков гряда, Симптом демографического взрыва — Белеет аист В поисках гнезда. Младые девы Пестрым хороводом Ласкают слух, А также тешат глаз… Все это в сумме Дышит кислородом, А выдыхает — углекислый газ. 1985 Электромонтерам До чего же электромонтеры В электрическом деле матеры! Невозможно понять головой, Как возможно без всякой страховки, Чудеса проявляя сноровки, Лезть отверткою в щит силовой. С чувством страха они незнакомы, Окрылены заветами Ома Для неполной и полной цепей, Сжав зубами зачищенный провод, Забывают про жажду и голод. Есть ли в мире работа святей?! Нету в мире святее работы! Во всемирную книгу Почета Я б занес ее, будь моя власть. Слава тем, кто в пределах оклада Усмиряет стихию заряда, Чтобы людям во тьме не пропасть! Слава им, незаметным героям, Энергичным в оценках порою, Что поделаешь, служба не мед… В некрасивых штанах из сатина Электрический строгий мужчина По огромной планете идет. 1985 Пловец Плывет пловец в пучине грозной моря, Разбился в щепки ненадежный плот, А он себе плывет, с волнами споря, Плывет и спорит, спорит и плывет. Над ним горят бесстрастные Плеяды, Под ним ставрида ходит косяком, А он, считай, шестые сутки кряду Живет в открытом море босиком. В морской воде процент высокий соли, К тому ж она довольно холодна. Откуда в нем такая сила воли, Что он никак достичь не может дна? Быть может, воспитание причиной? А может быть, с рожденья он такой? Факт тот, что с разъяренною пучиной Он борется уверенной рукой. Он будет плыть, Покуда сердце бьется, Он будет плыть, Покуда дышит он, Он будет плыть, Покуда не спасется Либо не будет кем-либо спасен. 1985 Ёлка в Кремле В. Коркии Объявлен Новый год в Кремле Декретом ВЧК. Играет Ленин на пиле Бессмертного „Сурка“. Смешались нынче времена За праздничным столом, Идет Столетняя война, Татары под Орлом. Какая ель, какая ель В Кремле под Новый год! Такой не видывал досель Видавший все народ. На ней усиленный наряд Из пулеметных лент, Висит матрос, висит солдат, Висит интеллигент. Метет, метет по всей земле Железная метла, Играет Ленин на пиле, Чудны его дела. Его аршином не понять И не объять умом, Он сам себе отец и мать В лице своем одном. В ночи печатая шаги, Проходит через двор До глаз закутан в плащ пурги Лубянский командор. Железный лях, а может Лех, Руси Первочекист, Он принял грех за нас за всех, Но сам остался чист. Подводит к елке Дед Мороз Снегурочку-Каплан, Он в белом венчике из роз, Она прошла Афган. В носу бензольное кольцо, Во лбу звезда горит, Ее недетское лицо О многом говорит. Играет Ленин на пиле Заветы Ильича, Плутает разум мой во мгле, Оплавилась свеча. На хорах певчие блюют, И с криками „ура!“ Часы на Спасской башне бьют Бухие любера. 1989 * * * Человек сидит на стуле, Устремив в пространство взгляд, А вокруг летают пули, Кони бешено храпят. Рвутся атомные бомбы, Сея ужас и печаль, Мог упасть со стула он бы И разбиться невзначай. Но упорно продолжает Никуда не падать он, Чем бесспорно нарушает Равновесия закон. То ли здесь числа просчеты, Что сомнительно весьма, То ли есть на свете что-то Выше смерти и ума. 1989 Элегия Он тихо умер на рассвете Вдали от бога и людей. Светило солнце, Пели дети, Омыта струями дождей, Планета мерно совершала Свой долгий повседневный путь. Ничто страдальцу не мешало Спокойно ноги протянуть. 1984 # # # 

modernpoetry.ru

Стихи и проза - ИГОРЬ ИРТЕНЬЕВ

 

Вертикальный срез

Я лежу на животе

С папиросою во рте,

Подо мной стоит кровать,

Чтоб я мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем одной дощечки нет,

И я вижу сквозь паркет,

Как внизу лежит сосед.

Он лежит на животе

С папиросою во рте,

И под ним стоит кровать,

Чтоб он мог на ней лежать.

Под кроватию паркет,

В нем другой дощечки нет,

И он видит сквозь паркет,

Как внизу другой сосед

На своем лежит боке

С телевизором в руке.

По нему идет футбол,

И сосед не смотрит в пол.

Но футбол не бесконечен -

Девяносто в нем минут,

Не считая перерыва

На пятнадцать на минут.

Вот уж больше не летает

Взад-вперед кудрявый мяч,

И служитель запирает

Расписныя ворота.

И сосед, разжавши пальцы,

Уроняет на паркет

Совершенное изделье

Из фанеры и стекла.

И, следя усталым взглядом

Телевизора полет,

Он фиксирует вниманье

На отверстии в полу.

Но напрасно устремляет

Он в него пытливый взор,

Потому что в нашем доме

Этажей всего лишь три.

litresp.ru

Игорь Иртеньев - Какое это счастье: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Какое это счастье — гости в доме!
Без них он скучен, холоден и пуст,
Довольно, свет и воду экономя,
Гостей не принимать, пусть едут, пусть

Их смех задорный наполняет своды,
Веселая клубится кутерьма,
Пусть ощущенье радостной свободы
Нам пищу даст для сердца и ума.

Отныне для гостей открыты двери,
Любому место здесь сегодня есть,
Что все материальные потери,
Когда моральных выгод нам не счесть!

Осталась череда унылых буден
В далеком прошлом. Нынче ж, погляди,
Дымится борщ, дрожит в тарелке студень,
Молочный поросенок посреди

Стола лежит, прищурившись лукаво,
Не так уж, мол, он страшен, мир иной…
В кругу друзей, какое счастье, право,
Сбить жар душевный стопкой ледяной.

А после танцы, игры и шарады
От Петросяна свежий анекдот,
Ну что тебе еще для счастья надо,
Когда оно само буквально — вот.

…Ах, зимний день, как он истаял скоро,
Сгустился зимний вечер за окном,
Но вот уже и первый луч Авроры,
Пора, друзья забыться сладким сном.

Хоть не для всех найдутся здесь кровати,
Но это, согласитесь, не беда,
Кто хочет, может спать лицом в салате,
Условности — такая ерунда.

Но вот и утро. Боже, эти лица
Не описать нерусским языком.
Друзья мои, пора опохмелиться.
Кто как не знаю, лично я — пивком.

А на столе, как в зимнем поле, пусто,
Посуды грязной высится гора,
И у хозяйки зримо крепнет чувство,
Что кой-кому давно домой пора.

Хозяин с этим внутренне согласен,
Хоть виду до поры не подает,
Момент подобный для семьи опасен,
Он для конфликта почву создает.

Да и гостям обрыдли эти пляски
И, сдерживая ненависть с трудом
К хозяевам, кто в шубы, кто в «аляски»
Одевшись, гости покидают дом.

Какое это счастье! Снова трое
Нас в доме нашем — дочь, жена и я,
Не ценим мы, товарищи, порою
Понятие такое, как семья.

Сейчас мне дочь запрыгнет на колени,
Жена склонится головой к плечу,
И в сладостном семейном этом плене
Готов уж оказаться я, но чу!

Вновь слышу за калиткою шаги я,
И чей-то бодрый, идиотский смех.
Одни уехали. Приехали другие.
Когда ж их, блин, поубивает всех!

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.