Иннокентий федорович анненский стихи


Все стихи Иннокентия Анненского


8

Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. * В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Canzone

Если б вдруг ожила небылица, На окно я поставлю свечу, Приходи... Мы не будем делиться, Всё отдать тебе счастье хочу! Ты придешь и на голос печали, Потому что светла и нежна, Потому что тебя обещали Мне когда-то сирень и луна. Но... бывают такие минуты, Когда страшно и пусто в груди... Я тяжел — и немой и согнутый... Я хочу быть один... уходи!

Notes: Canzone — Песня (ит.). — Ред.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Ego

Я — слабый сын больного поколенья И не пойду искать альпийских роз, Ни ропот волн, ни рокот ранних гроз Мне не дадут отрадного волненья. Но милы мне на розовом стекле Алмазные и плачущие горы, Букеты роз увядших на столе И пламени вечернего узоры. Когда же сном объята голова, Читаю грез я повесть небылую, Сгоревших книг забытые слова В туманном сне я трепетно целую.

Notes: Ego — Я (лат.).

Иннокентий Анненский. Трактир жизни. Домашняя библиотека поэзии. Москва, Эксмо-пресс, 1998.


Notturno

Другу моему С.К.Буличу Тёмную выбери ночь и в поле, безлюдном и голом В сумрак седой окунись... пусть ветер, провеяв, утихнет, Пусть в небе холодном звёзды, мигая, задремлют... Сердцу скажи, чтоб ударов оно не считало... Шаг задержи и прислушайся! Ты не один... Точно крылья Птицы, намокшие тяжко, плывут средь тумана. Слушай... это летит хищная, властная птица, В р е м я ту птицу зовут, и на крыльях у ней твоя сила, Радости сон мимолётный, надежд золотые лохмотья...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Pace

Статуя мира Меж золоченых бань и обелисков славы Есть дева белая, а вкруг густые травы. Не тешит тирс ее, она не бьет в тимпан, И беломраморный ее не любит Пан, Одни туманы к ней холодные ласкались, И раны черные от влажных губ остались. Но дева красотой по-прежнему горда, И трав вокруг нее не косят никогда. Но знаю почему — богини изваянье Над сердцем сладкое имеет обаянье... Люблю обиду в ней, ее ужасный нос, И ноги сжатые, и грубый узел кос. Особенно, когда холодный дождик сеет, И нагота ее беспомощно белеет... О, дайте вечность мне,— и вечность я отдам За равнодушие к обидам и годам. * Мир (ит.).

Иннокентий Анненский. Стихотворения. Поэтическая Россия. Москва: Советская Россия, 1987.


Traumerei

Сливались ли это тени, Только тени в лунной ночи мая? Это блики или цветы сирени Там белели, на колени Ниспадая? Наяву ль и тебя ль безумно И бездумно Я любил в томных тенях мая? Припадая к цветам сирени Лунной ночью, лунной ночью мая, Я твои ль целовал колени, Разжимая их и сжимая, В томных тенях, в томных тенях мая? Или сад был одно мечтанье Лунной ночи, лунной ночи мая? Или сам я лишь тень немая? Иль и ты лишь мое страданье, Дорогая, Оттого, что нам нет свиданья Лунной ночью, лунной ночью мая... * Мечтанье, грезы (нем.).

Иннокентий Анненский. Трактир жизни. Домашняя библиотека поэзии. Москва, Эксмо-пресс, 1998.


Villa nazionale

Смычка заслушавшись, тоскливо Волна горит, а луч померк,- И в тени душные залива Вот-вот ворвется фейерверк. Но в мутном чаяньи испуга, В истоме прерванного сна, Не угадать Царице юга Тот миг шальной, когда она Развяжет, разоймет, расщиплет Золотоцветный свой букет И звезды робкие рассыплет Огнями дерзкими ракет. * Villa Nazionale - парк в Неаполе. Упоминается в одной из записных книжек поэта во время путешествия по Италии.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Август

Еще горят лучи под сводами дорог, Но там, между ветвей, все глуше и немее: Так улыбается бледнеющий игрок, Ударов жребия считать уже не смея. Уж день за шторами. С туманом по земле Влекутся медленно унылые призывы... А с ним всё душный пир, дробится в хрустале Еще вчерашний блеск, и только астры живы... Иль это - шествие белеет сквозь листы? И там огни дрожат под матовой короной, Дрожат и говорят: "А ты? Когда же ты?"- На медном языке истомы похоронной... Игру ли кончили, гробница ль уплыла, Но проясняются на сердце впечатленья; О, как я понял вас: и вкрадчивость тепла, И роскошь цветников, где проступает тленье...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Аметисты

Когда, сжигая синеву, Багряный день растет неистов, Как часто сумрок я зову, Холодный сумрак аметистов. И чтоб не знойные лучи Сжигали грани аметиста, А лишь мерцание свечи Лилось там жидко и огнисто. И, лиловея и дробясь, Чтоб уверяло там сиянье, Что где-то есть не наша с в я з ь, А лучезарное с л и я н ь е...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Бабочка газа

Скажите, что сталось со мной? Что сердце так жарко забилось? Какое безумье волной Сквозь камень привычки пробилось? В нем сила иль мука моя, В волненьи не чувствую сразу: С мерцающих строк бытия Ловлю я забытую фразу... Фонарь свой не водит ли тать По скопищу литер унылых? Мне фразы нельзя не читать, Но к ней я вернуться не в силах... Не вспыхнуть ей было невмочь, Но мрак она только тревожит: Так бабочка газа всю ночь Дрожит, а сорваться не может...

Три века русской поэзии. Составитель Николай Банников. Москва: Просвещение, 1968.


Бессонница ребенка

От душной копоти земли Погасла точка огневая, И плавно тени потекли, Контуры странные сливая. И знал, что спать я не могу: Пока уста мои молились, Те, неотвязные, в мозгу Опять слова зашевелились. И я лежал, а тени шли, Наверно зная и скрывая, Как гриб выходит из земли И ходит стрелка часовая.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Бессонные ночи

Какой кошмар! Всё та же повесть... И кто, злодей, ее снизал? Опять там не пускали совесть На зеркала вощеных зал... Опять там улыбались язве И гоготали, славя злость... Христа не распинали разве, И то затем, что не пришлось... Опять там каверзный вопросик Спускали с плеч, не вороша. И всё там было — злобность мосек И пустодушье чинуша. Но лжи и лести отдал дань я. Бьет пять часов — пора домой; И наг, и тесен угол мой... Но до свиданья, до свиданья! Так хорошо побыть без слов; Когда до капли оцет допит... Цикада жадная часов, Зачем твой бег меня торопит? Всё знаю — ты права опять, Права, без устали токуя... Но прав и я,— и дай мне спать, Пока во сне еще не лгу я.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Братские могилы

Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень. Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы. Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья... Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Бронзовый поэт

На синем куполе белеют облака, И четко ввысь ушли кудрявые вершины, Но пыль уж светится, а тени стали длинны, И к сердцу призраки плывут издалека. Не знаю, повесть ли была так коротка, Иль я не дочитал последней половины?.. На бледном куполе погасли облака, И ночь уже идет сквозь черные вершины... И стали - и скамья и человек на ней В недвижном сумраке тяжеле и страшней. Не шевелись - сейчас гвоздики засверкают, Воздушные кусты сольются и растают, И бронзовый поэт, стряхнув дремоты гнет, С подставки на траву росистую спрыгнёт.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Будильник

Обручена рассвету Печаль ее рулад... Как я игрушку эту Не слушать был бы рад... Пусть завтра будет та же Она, что и вчера... Сперва хоть громче, глаже Идет ее игра. Но вот, уж не читая Давно постылых нот, Гребенка золотая Звенит, а не поет... Цепляясь за гвоздочки, Весь из бессвязных фраз, Напрасно ищет точки Томительный рассказ, О чьем-то недоборе Косноязычный бред... Докучный лепет горя Ненаступивших лет, Где нет ни слез разлуки, Ни стылости небес, Где сердце - счетчик муки, Машинка для чудес... И скучно разминая Пружину полчаса, Где прячется смешная И лишняя Краса.

Иннокентий Анненский. Трактир жизни. Домашняя библиотека поэзии. Москва, Эксмо-пресс, 1998.


* * *

В ароматном краю в этот день голубой Песня близко: и дразнит, и вьется; Но о том не спою, что мне шепчет прибой, Что вокруг и цветет, и смеется. Я не трону весны — я цветы берегу, Мотылькам сберегаю их пыль я, Миг покоя волны на морском берегу И ладьям их далекие крылья. А еще потому, что в сияньи сильней И люблю я сильнее в разлуке Полусвет-полутьму наших северных дней, Недосказанность песни и муки...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


В вагоне

Довольно дел, довольно слов, Побудем молча, без улыбок, Снежит из низких облаков, А горний свет уныл и зыбок. В непостижимой им борьбе Мятутся черные ракиты. "До завтра,- говорю тебе,- Сегодня мы с тобою квиты". Хочу, не грезя, не моля, Пускай безмерно виноватый, Глядеть на белые поля Через стекло с налипшей ватой. А ты красуйся, ты - гори... Ты уверяй, что ты простила, Гори полоской той зари, Вокруг которой все застыло.

Поэзия серебряного века. Москва: Художественная литература, 1991.


В дороге

Перестал холодный дождь, Сизый пар по небу вьется, Но на пятна нив и рощ Точно блеск молочный льется. В этом чаяньи утра И предчувствии мороза Как у черного костра Мертвы линии обоза! Жеребячий дробный бег, Пробы первых свистов птичьих И кошмары снов мужичьих Под рогожами телег. Тошно сердцу моему От одних намеков шума: Всё бы молча в полутьму Уводила думу дума. Не сошла и тень с земли, Уж в дыму овины тонут, И с бадьями журавли, Выпрямляясь, тихо стонут. Дед идет с сумой и бос, Нищета заводит повесть: О, мучительный вопрос! Наша совесть... Наша совесть.. * По автографу под загл. "На рассвете", с зачеркнутым загл. "Когда закроешь глаза". Вар. ст. 1: "Рассветает. Будет дождь."

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


В марте

Позабудь соловья на душистых цветах, Только утро любви не забудь! Да ожившей земли в неоживших листах Ярко-черную грудь! Меж лохмотьев рубашки своей снеговой Только раз и желала она,- Только раз напоил ее март огневой, Да пьянее вина! Только раз оторвать от разбухшей земли Не могли мы завистливых глаз, Только раз мы холодные руки сплели И, дрожа, поскорее из сада ушли... Только раз... в этот раз...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


* * *

В небе ли меркнет звезда, Пытка ль земная все длится; Я не молюсь никогда, Я не умею молиться. Время погасит звезду, Пытку ж и так одолеем... Если я в церковь иду, Там становлюсь с фарисеем. С ним упадаю я нем, С ним и воспряну, ликуя... Только во мне-то зачем Мытарь мятется, тоскуя?..

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


В открытые окна

Бывает час в преддверьи сна, Когда беседа умолкает, Нас тянет сердца глубина, А голос собственный пугает, И в нарастающей тени Через отворенные окна, Как жерла, светятся одни, Свиваясь, рыжие волокна. Не Скуки ль там Циклоп залег, От золотого зноя хмелен, Что, розовея, уголек В закрытый глаз его нацелен? * По автографу под загл. "Летним вечером", с зачеркнутым загл. "Огонек папиросы".

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Ванька-ключник в тюрьме

Крутясь-мутясь да сбилися Желты пески с волной, Часочек мы любилися, Да с мужнею женой. Ой, цветики садовые, Да некому полить! Ой, прянички медовые! Да с кем же вас делить? А уж на что уважены: Проси - не улечу, У стеночки посажены, Да не плечо к плечу. Цепочечку позванивать Продели у ноги, Позванивать, подманивать: "А ну-тка, убеги!" А мимо птицей мычется Злодей - моя тоска... Такая-то добытчица, Да не найти крюка?! * По автографу под загл. "Из песен Ваньки-Каина". Написано на распространенный в русском фольклоре сюжет о любви княгини и ее ключника и трагической гибели обоих. Ванька-Каин - Иван Осипов, по прозвищу каин, р. в 1718 г., вор и разбойник; устроился на службу "доносителем" в московском сыскном приказе, изобличен в преступлениях и отправлен на каторгу в 1755 г.; в фольклоре ему приписываются популярные в народе песни.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Вербная неделя

В. П. Xмара-Барщевскому В желтый сумрак мертвого апреля, Попрощавшись с звездною пустыней, Уплывала Вербная неделя На последней, на погиблой снежной льдине; Уплывала в дымаx благовонныx, В замираньи звонов поxоронныx, От икон с глубокими глазами И от Лазарей, забытыx в черной яме. Стал высоко белый месяц на ущербе, И за всеx, чья жизнь невозвратима, Плыли жаркие слезы по вербе На румяные щеки xерувима.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Весенний романс

Еще не царствует река, Но синий лед она уж топит; Еще не тают облака, Но снежный кубок солнцем допит. Через притворенную дверь Ты сердце шелестом тревожишь... Еще не любишь ты, но верь: Не полюбить уже не можешь...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Ветер

Люблю его, когда, сердит, Он поле ржи задернет флёром Иль нежным лётом бороздит Волну по розовым озерам; Когда грозит он кораблю И паруса свивает в жгутья; И шум зеленый я люблю, И облаков люблю лоскутья... Но мне милей в глуши садов Тот ветер теплый и игривый, Что хлещет жгучею крапивой По шапкам розовым дедов. * Дед, деды - репейник, чертополох.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Впечатление

(Из Артюра Рембо) Один из голубых и мягких вечеров... Стебли колючие и нежный шелк тропинки, И свежесть ранняя на бархате ковров, И ночи первые на волосах росинки. Ни мысли в голове, ни слова с губ немых, Но сердце любит всех, всех в мире без изъятья, И сладко в сумерках бродить мне голубых, И ночь меня зовет, как женщина в объятья...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Второй мучительный сонет

Не мастер Тира иль Багдата, Лишь девы нежные персты Сумели вырезать когда-то Лилеи нежные листы,- С тех пор в отраве аромата Живут, таинственно слиты, Обетованье и утрата Неразделенной красоты, Живут любовью без забвенья Незаполнимые мгновенья... И если чуткий сон аллей Встревожит месяц сребролукий, Всю ночь потом уста лилей Там дышат ладаном разлуки.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Второй фортепьянный сонет

Над ризой белою, как уголь волоса, Рядами стройными невольницы плясали, Без слов кристальные сливались голоса, И кастаньетами их пальцы потрясали... Горели синие над ними небеса, И осы жадные плясуний донимали, Но слез не выжали им муки из эмали, Неопалимою сияла их краса. На страсти, на призыв, на трепет вдохновенья Браслетов золотых звучали мерно звенья, Но, непонятною не трогаясь мольбой, Своим властителям лишь улыбались девы, И с пляской чуткою, под чашей голубой, Их равнодушные сливалися напевы.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Гармонные вздохи

Фруктовник. Догорающий костер среди туманной ночи под осень. Усохшая яблоня. Оборванец на деревяшке перебирает лады старой гармоники. В шалаше на соломе разложены яблоки. . . . . . . . . . . . . . Под яблонькой, под вишнею Всю ночь горят огни,- Бывало, выпьешь лишнее, А только ни-ни-ни. Под яблонькой кудрявою Прощались мы с тобой,- С японскою державою Предполагался бой. С тех пор семь лет я плаваю, На шапке "Громобой",- А вы остались павою, И хвост у вас трубой... . . . . . . . . . . . . . Как получу, мол, пенцию, В Артуре стану бой, Не то, так в резиденцию Закатимся с тобой... . . . . . . . . . . . Зачем скосили с травушкой Цветочек голубой? А ты с худою славушкой Ушедши за гульбой? . . . . . . . . . . . Ой, яблонька, ой, грушенька, Ой, сахарный миндаль,- Пропала наша душенька, Да вышла нам медаль! . . . . . . . . . . . На яблоне, на вишенке Нет гусени числа... Ты стала хуже нищенки И вскоре померла. Поела вместе с листвием Та гусень белый цвет... . . . . . . . . . . . . . Хоть нам и всё единственно, Конца японцу нет. . . . . . . . . . . . . . Ой, реченька желты-пески, Куплись в тебе другой... А мы уж, значит, к выписке. С простреленной ногой... . . . . . . . . . . . . . Под яблонькой, под вишнею Сиди да волком вой... И рад бы выпить лишнее, Да лих карман с дырой.

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Далеко... далеко...

Когда умирает для уха Железа мучительный гром, Мне тихо по коже старуха Водить начинает пером. Перо ее так бородато, Так плотно засело в руке... . . . . . . . . . . . Не им ли я кляксу когда-то На розовом сделал листке? Я помню - слеза в ней блистала, Другая ползла по лицу: Давно под часами усталый Стихи выводил я отцу... . . . . . . . . . . . Но жаркая стынет подушка, Окно начинает белеть... Пора и в дорогу, старушка, Под утро душна эта клеть. Мы тронулись... Тройка плетется, Никак не найдет колеи, А сердце... бубенчиком бьется Так тихо у потной шлеи...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Два паруса лодки одной

Нависнет ли пламенный зной Иль, пенясь, расходятся волны, Два паруса лодки одной, Одним и дыханьем мы полны. Нам буря желанья слила, Мы свиты безумными снами, Но молча судьба между нами Черту навсегда провела. И в ночи беззвездного юга, Когда так привольно-темно, Сгорая, коснуться друг друга Одним парусам не дано...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Две любви

С.В. ф.-Штейн Есть любовь, похожая на дым; Если тесно ей - она одурманит, Дать ей волю - и ее не станет... Быть как дым,- но вечно молодым. Есть любовь, похожая на тень: Днем у ног лежит - тебе внимает, Ночью так неслышно обнимает... Быть как тень, но вместе ночь и день...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Двойник

Не я, и не он, и не ты, И то же, что я, и не то же: Так были мы где-то похожи, Что наши смешались черты. В сомненьи кипит еще спор, Но, слиты незримой четою, Одной мы живем и мечтою, Мечтою разлуки с тех пор. Горячешный сон волновал Обманом вторых очертаний, Но чем я глядел неустанней, Тем ярче себя ж узнавал. Лишь полога ночи немой Порой отразит колыханье Мое и другое дыханье, Бой сердца и мой и не мой... И в мутном круженьи годин Всё чаще вопрос меня мучит: Когда наконец нас разлучат, Каким же я буду один?

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Декорация

Это - лунная ночь невозможного сна, Так уныла, желта и больна В облаках театральных луна, Свет полос запыленно-зеленых На бумажных колеблется кленах. Это - лунная ночь невозможной мечты. Но недвижны и странны черты: - Это маска твоя или ты? Вот чуть-чуть шевельнулись ресницы... Дальше... вырваны дальше страницы. * Вариант последней строки: "Дальше вырваны в пьесе страницы".

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Дети

Вы за мною? Я готов. Нагрешили, так ответим. Нам — острог, но им — цветов... Солнца, люди, нашим детям! В детстве тоньше жизни нить, Дни короче в эту пору... Не спешите их бранить, Но балуйте... без зазору. Вы несчастны, если вам Непонятен детский лепет, Вызвать шепот — это срам, Горший — в детях вызвать трепет. Но безвинных детских слез Не омыть и покаяньем, Потому что в них Христос, Весь, со всем своим сияньем. Ну, а те, что терпят боль, У кого как нитки руки... Люди! Братья! Не за то ль И покой наш только в муке...

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


* * *

Для чего, когда сны изменили, Так полны обольщений слова? Для чего на забытой могиле Зеленей и шумнее трава? Для чего эти лунные выси, Если сад мой и темен и нем?.. Завитки ее кос развилися, Я дыханье их слышу... зачем?

Иннокентий Анненский. Стихотворения. Поэтическая Россия. Москва: Советская Россия, 1987.


Дочь Иаира

Слабы травы, белы плиты, И звонит победно медь: "Голубые льды разбиты, И они должны сгореть!" Точно кружит солнце, зимний Долгий плен свой позабыв; Только мне в пасхальном гимне Смерти слышится призыв. Ведь под снегом сердце билось, Там тянулась жизни нить: Ту алмазную застылость Надо было разбудить... Для чего ж с контуров нежной, Непорочной красоты Грубо сорван саван снежный, Жечь зачем ее цветы? Для чего так сине пламя, Раскаленность так бела, И, гудя, с колоколами Слили звон колокола? Тот, грехи подъявший мира, Осушивший реки слез, Так ли дочерь Иаира Поднял некогда Христос? Не мигнул фитиль горящий, Не зазыбил ветер ткань... Подошел Спаситель к спящей И сказал ей тихо: "Встань".

Иннокентий Анненский. Стихотворения и трагедии. Сер.: Библиотека поэта. Большая серия. Ленинград: Советский писатель, 1990.


Другому

Я полюбил безумный твой порыв, Но быть тобой и мной нельзя же сразу, И, вещих снов иероглифы раскрыв, Узорную пишу я четко фразу. Фигурно там отобразился страх, И как тоска бумагу сердца мяла, Но по строкам, как призрак на пирах, Тень движется так деланно и вяло; Твои мечты - менады по ночам, И лунный вихрь в сверкании размаха Им волны кос взметает по плечам. Мой лучший сон - за тканью Андромаха. На голове ее эшафодаж, И тот прикрыт кокетливо платочком, Зато нигде мой строгий карандаш Не уступал своих созвучий точкам. Ты весь - огонь. И за костром ты чист. Испепелишь, но не оставишь пятен, И бог ты там, где я лишь моралист, Ненужный гость, неловок и невнятен. Пройдут года... Быть может, месяца... Иль даже дни, и мы сойдем с дороги: Ты - в лепестках душистого венца, Я просто так, задвинутый на дроги.

rupoem.ru

Иннокентий Анненский. Лучшие стихи Иннокентия Анненского на портале ~ Beesona.Ru

Анненский Иннокентий Фёдорович (1855 - 1909, Санкт-Петербург, Российская империя) — русский поэт, драматург, переводчик.

НазваниеТемаДата
Сюлли Прюдом. Тени
Утро
Стефан Малларме. Дар поэмы Стихи о поэзии
В. В. Уманову-Каплуновскому в альбом автографов Стихи о поэзии
Просвет Серебряный век Под вечер 17 мая 1906 г., Вологодский поезд
Генри Лонгфелло. Дня нет уж… Стихи о природе, Стихи о поэзии
Далеко... далеко... Серебряный век
Минута Серебряный век
Тоска Серебряный век
Зимние лилии Серебряный век
Еврипид. Вакханки (перевод)
Ель моя, былинка Стихи о природе 1906
Смычок и струны Серебряный век
Поэзия (Творящий дух и жизни случай...) Серебряный век
Дочь Иаира Серебряный век
Л. И. Микулич. Там на портретах строги лица Стихи о поэзии
С балкона Стихи о природе, Стихи о весенней природе, Стихи о всех временах года
Второй фортепьянный сонет Серебряный век
Контрафакции Стихи о природе, Стихи о весенней природе, Стихи о березе
Творящий дух и жизни случай...
В море любви
Ego Серебряный век
Сюлли Прюдом. Посвящение Стихи о поэзии
Он и я Стихи о природе, Стихи о цветах
Еврипид. Геракл (перевод)
У св. Стефана
Ямбы Серебряный век
Первый фортепьянный концерт
Пусть для ваших открытых сердец...
Опять в дороге (Луну сегодня выси...
Моя тоска М. А. Кузмину Стихи о природе 1909
За оградой
Второй мучительный сонет Серебряный век, Стихи о любви
Солнечный сонет Стихи о природе 1904
Песни с декорацией. Колокольчики 1906
Под новой крышей Серебряный век
Электрический свет в аллее Стихи о природе, Стихи о всех временах года, Стихи про осень
Если больше не плачешь, то слезы сотри
Одуванчики Серебряный век 26 июня 1909 г., Куоккала
Трилистник огненный Стихи о природе
Canzone Стихи о природе
Трилистник в парке Стихи о поэзии
Мухи как мысли Стихи о поэзии
Октябрьский миф Серебряный век
Шарль Бодлер. Привидение
Перед закатом Стихи о природе, Стихи о поэзии
Ненужные строфы Серебряный век
С кровати Стихи о природе
Зимний сон Серебряный век
В дороге Стихи о природе
Старая шарманка Серебряный век
Ноябрь Стихи о природе, Стихи о всех временах года, Стихи про осень
Сверкание
Парки — бабье лепетанье Стихи о природе
Шарль Бодлер. Сплин
Три слова
Там
Ванька-ключник в тюрьме Серебряный век
Из поэмы «Mater dolorosa» (мать скорбящая) 1874
Царь Иксион. Трагедия в 5 действиях с музыкальными антрактами 1902
Двойник
Листы Стихи о природе
Старые эстонки Серебряный век, Стихи о любви 1906 г.
Decrescendo (ослабевая) Стихи о природе
Из окна Серебряный век
То и это Серебряный век
Франсис Жамм. Когда для всех меня не станет меж живыми
К моему портрету Серебряный век
Поэту Серебряный век
Ноша жизни светла и легка мне Стихи о природе, Стихи о цветах 1906
Генрих Гейне. Мне снилась царевна
Еврипид. Киклоп драма сатиров (перевод)
Гораций
Бабочка газа Серебряный век
Молот и искры 1901
Артюр Рембо. Впечатление Стихи о природе
Не могу понять, не знаю…
Анри де Ренье. Прогулка Стихи о природе
Еврипид. Финикиянки (перевод)
Сонет (Когда весь день свои костры...) Серебряный век
Бесконечность
Человек Серебряный век
Но для меня свершился выдел
Молот и искры Серебряный век, Стихи о любви 1901 г.
Первый фортепьянный сонет Серебряный век 1904 г.
Падение лилий Серебряный век 3 февраля 1901 г.
Желанье жить Стихи о природе
Рождение и смерть поэта (кантата) Стихи о поэзии 1899
Шарль Бодлер. Старый колокол
Зимнее небо Серебряный век

www.beesona.ru

Иннокентий Фёдорович Анненский — Викитека

Материал из Викитеки — свободной библиотеки

Перейти к навигации Перейти к поиску
Иннокентий Фёдорович Анненский
Иннокентій Ѳёдоровичъ Анненскій
Псевдоним — Ник. T—о
р. 20 августа (1 сентября) 1855, Омск
ум. 30 ноября (13 декабря) 1909 (54 года), Санкт-Петербург
русский поэт, переводчик, литературный критик
ведущий представитель Серебряного века русской поэзии

Анненский, Иннокентий Фёдорович

См. также стихотворения в алфавитном порядке (254)

Тихие песни (1904)[править]

  • Поэзия («Над высью пламенной Синая…»)
  • ∞ («Девиз Таинственной похож…»)
  • У гроба («В квартире прибрано. Белеют зеркала…»)
  • Двойник («Не я, и не он, и не ты…»)
  • Который? («Когда на бессонное ложе…»)
  • На пороге («Дыханье дав моим устам…»)
  • Листы («На белом фоне всё тусклей…»)
  • В открытые окна («Бывает час в преддверье сна…»)
  • Идеал («Тупые звуки вспышек газа…»)
  • Май («Так нежно небо зацвело…»)
  • Июль
    1. Сонет («Когда весь день свои костры…»)
    2. «Палимая огнём недвижного светила…»
  • Август
    1. Хризантема («Облака плывут так низко…»)
    2. Электрический свет в аллее («О, не зови меня, не мучь!..»)
  • Сентябрь («Раззолочённые, но чахлые сады…»)
  • Ноябрь («Как тускло пурпурное пламя…»)
  • Ветер («Люблю его, когда, сердит…»)
  • Ненужные строфы («Нет, не жемчужины, рожденные страданьем…»)
  • В дороге («Перестал холодный дождь…»)
  • Среди нахлынувших воспоминаний
    1. Перед закатом («Гаснет небо голубое…»)
    2. Под новой крышей («Сквозь листву просвет оконный…»)
  • Трактир жизни («Вкруг белеющей Психеи…»)
  • Там («Ровно в полночь гонг унылый…»)
  • ? («Пусть для ваших открытых сердец…»)
  • Первый фортепьянный сонет («Есть книга чудная, где с каждою страницей…»)
  • Ещё один («И пылок был, и грозен День…»)
  • С четырёх сторон чаши («Нежным баловнем мамаши…»)
  • Villa Nazionale («Смычка заслушавшись, тоскливо…»)
  • Опять в дороге («Когда высоко под дугою…»)
  • На воде («То луга ли, скажи, облака ли, вода ль…»)
  • Конец осенней сказки («Неустанно ночи длинной…»)
  • Утро («Эта ночь бесконечна была…»)
  • Ванька-ключник в тюрьме («Крутясь-мутясь да сбилися…»)
  • Свечка гаснет («В тёмном пламени свечи…»)
  • Декорация («Это — лунная ночь невозможного сна…»)
  • Бессонницы
    1. Бессонница ребёнка («От душной копоти земли…»)
    2. «Парки — бабье лепетанье» («Я ночи знал. Мечта и труд…»)
    3. Далеко… Далеко… («Когда умирает для уха…»)
  • Лилии
    1. Второй мучительный сонет («Не мастер Тира иль Багдата…»)
    2. Зимние лилии («Зимней ночи путь так долог…»)
    3. Падение лилий («Уж чёрной Ночи бледный День…»)
  • С балкона («Полюбила солнце апреля…»)
  • Молот и искры («Молот жизни, на пле́чах мне камни дробя…»)
  • Тоска возврата («Уже лазурь златить устала…»)
  • Рождение и смерть поэта («Над Москвою старой златоглавою…»)
  • «Мухи как мысли» («Я устал от бессонниц и снов…»)
  • Под зелёным абажуром («Короли, и валеты, и тройки!..»)
  • Третий мучительный сонет («Нет, им не суждены краса и просветленье…»)
  • Второй фортепьянный сонет («Над ризой белою, как уголь волоса…»)
  • Параллели
    1. «Под грозные речи небес…»
    2. «Золотя заката розы…»
  • Тоска («По бледно-розовым овалам…»)
  • Желание («Когда к ночи усталой рукой…»)

Кипарисовый ларец (1910)[править]

Трилистники[править]
  • Трилистник сумеречный
  • Трилистник соблазна
  • Трилистник сентиментальный
  • Трилистник осенний
  • Трилистник лунный
  • Трилистник обречённости
  • Трилистник огненный
  • Трилистник кошмарный
  • Трилистник проклятия
  • Трилистник победный
  • Трилистник траурный
  • Трилистник тоски
  • Трилистник дождевой
  • Трилистник призрачный
  • Трилистник ледяной
  • Трилистник вагонный
  • Трилистник бумажный
  • Трилистник в парке
  • Трилистник из старой тетради
  • Трилистник толпы
  • Трилистник балаганный
  • Трилистник весенний
  • Трилистник шуточный
  • Трилистник замирания
  • Трилистник одиночества
Складни[править]
Размётанные листы[править]
Стихотворения, не вошедшие в авторские сборники[править]
  • Из поэмы «Mater dolorosa»
  • Notturno
  • «Падает снег…»
  • «Для чего, когда сны изменили…»
  • Кэк-уок на цимбалах
  • На северном берегу
  • Черное море
  • Солнечный сонет
  • «В ароматном краю этот день голубой…»
  • Братские могилы
  • Сирень на камне
  • Опять в дороге («Луну сегодня выси…»)
  • Ель моя, елинка
  • Просвет
  • «Ноша жизни светла и легка мне…»
  • Лира часов
  • Ego
  • «Когда, влача с тобой банальный разговор…»
  • Еще лилии
  • «Сила господняя с нами…»
  • Печальная страна
  • С кровати
  • Из окна («За картой карта пали биты…»)
  • Зимний сон
  • Сон и нет
  • «Не могу понять, не знаю…»
  • Мой стих
  • «Развившись, волос поредел…»
  • Тоска кануна
  • Тоска синевы
  • Желанье жить
  • Дымные тучи
  • Тоска сада
  • Поэзия («Творящий дух и жизни случай…»)
  • Миг
  • Завещанье
  • На полотне
  • К портрету Достоевского
  • К портрету
  • Майская гроза
  • Любовь к прошлому
  • Что счастье?
  • «Нет, мне не жаль цветка, когда его сорвали…»
  •  Петербург
  • Decreschendo
  • За оградой
  • «Если больше не плачешь, то слезы сотри…»
  • «В небе ли меркнет звезда…»
  • Мелодия для арфы («Мечту моей тоскующей любви…»), опубл. 1906
  • «Когда б не смерть, а забытье…»
  • Песни с декорацией
  • Три слова
  • Зимний романс
  • Бессонные ночи
  • Тоска миража
  • Л. И. Микулич
  • «Я думал, что сердце из камня…»
  • На закате
  • Минута
  • Аметисты («Глаза забыли синеву…»)
  • «Только мыслей и слов…»
  • Осенняя эмаль («Сад туманен. Сад мой донят…»)
  • Сверкание
  • У св. Стефана
  • Последние сирени
  • Сумрачные слова
  • Старые эстонки
  • «Но для меня свершился выдел…»
  • К моему портрету
  • К портрету А. А. Блока
  • Поэту

Надписи на книгах и шуточные стихи[править]

Стихотворения в прозе (1908)[править]

ru.wikisource.org

Иннокентий Анненский - Лирика читать онлайн

Иннокентий Анненский

Лирика

В ОТКРЫТЫЕ ОКНА

Бывает час в преддверьи сна,
Когда беседа умолкает,
Нас тянет сердца глубина,
А голос собственный пугает,

И в нарастающей тени
Через отворенные окна,
Как жерла, светятся одни,
Свиваясь, рыжие волокна.

Не Скуки ль там Циклоп залег,
От золотого зноя хмелен,
Что, розовея, уголек
В закрытый глаз его нацелен?

Один из голубых и мягких вечеров...
Стебли колючие и нежный шелк тропинки,
И свежесть ранняя на бархате ковров,
И ночи первые на волосах росинки.

Ни мысли в голове, ни слова с губ немых,
Но сердце любит всех, всех в мире без изъятья,
И сладко в сумерках бродить мне голубых,
И ночь меня зовет, как женщина в объятья...

1904

Из Артюра Рембо

На белом небе всё тусклей
Златится горняя лампада,
И в доцветании аллей
Дрожат зигзаги листопада.

Кружатся нежные листы
И не хотят коснуться праха...
О, неужели это ты,
Всё то же наше чувство страха?

Иль над обманом бытия
Творца веленья не звучало,
И нет конца и нет начала
Тебе, тоскующее я?

СВЕЧКА ГАСНЕТ

В темном пламени свечи
Зароившись как живые,
Мигом гибнут огневые
Брызги в трепетной ночи,
Но с мольбою голубые
Долго теплятся лучи
В темном пламени свечи.

Эх, заснуть бы спозаранья,
Да страшат набеги сна,
Как безумного желанья
Тихий берег умиранья
Захлестнувшая волна.
Свечка гаснет. Ночь душна...
Эх, заснуть бы спозаранья...

СВЕЧКУ ВНЕСЛИ

Не мерещится ль вам иногда,
Когда сумерки ходят по дому,
Тут же возле иная среда,
Где живем мы совсем по-другому?

С тенью тень там так мягко слилась,
Там бывает такая минута,
Что лучами незримыми глаз
Мы уходим друг в друга как будто.

И движеньем спугнуть этот миг
Мы боимся, иль словом нарушить,
Точно ухом кто возле приник,
Заставляя далекое слушать.

Но едва запылает свеча,
Чуткий мир уступает без боя,
Лишь из глаз по наклонам луча
Тени в пламя сбегут голубое.

Раззолочённые, но чахлые сады
С соблазном пурпура на медленных недугах,
И солнца поздний пыл в его коротких дугах,
Невластный вылиться в душистые плоды.

И желтый шелк ковров, и грубые следы,
И понятая ложь последнего свиданья,
И парков черные, бездонные пруды,
Давно готовые для спелого страданья...

Но сердцу чудится лишь красота утрат,
Лишь упоение в завороженной силе;
И тех, которые уж лотоса вкусили,
Волнует вкрадчивый осенний аромат.

Бывают дни - с землею точно спаян,
Так низок свод небесный, так тяжел,
Тоска в груди проснулась, как хозяин,
И бледный день встает, с похмелья зол,

И целый мир для нас одна темница,
Где лишь мечта надломленным крылом
О грязный свод упрямо хочет биться,
Как нетопырь, в усердии слепом.

Тюремщик - дождь гигантского размера
Задумал нас решеткой окружить,
И пауков народ немой и серый
Под черепа к нам перебрался жить...

И вдруг удар сорвался как безумный,
Колокола завыли и гудят,
И к облакам проклятья их летят
Ватагой злобною и шумной.

И вот... без музыки за серой пеленой
Ряды задвигались... Надежда унывает,
И над ее поникшей головой
Свой черный флаг
Мученье развевает...

1904

Из Шарля Бодлера

Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя...
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной молю ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.

3 апреля 1909

ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ СВЕТ В АЛЛЕЕ

О, не зови меня, не мучь!
Скользя бесцельно, утомленно,
Зачем у ночи вырвал луч,
Засыпав блеском, ветку клена?

Ее пьянит зеленый чад,
И дум ей жаль разоблаченных,
И слезы осени дрожат
В ее листах раззолоченных,

А свод так сладостно дремуч,
Так миротворно слиты звенья...
И сна, и мрака, и забвенья...
О, не зови меня, не мучь!


libking.ru

Анненский Иннокентий Федорович

Жизнь и творчество Иннокентия Федоровича Анненского

 

Родился И.Ф. Анненский в Омске. Отец его - советник, затем начальник отделения Главного управления Западной Сибири. Мать - отдаленная родственница Ганнибала, а значит, Пушкина. В 1860 году отца перевели в Петербург чиновником по особым поручениям в Министерстве внутренних дел. Отличаясь предприимчивым характером, он ввязался в торговые спекуляции, наделал долгов, в итоге потерял службу, тяжело заболел. Из-за всех этих жизненных неурядиц Анненский не любил вспоминать детство. 

 


В 1875 году он поступил в Петербургский университет - на историко-филологическое отделение. Французским и немецким Анненский владел с детских лет, в университете добавил к этим языкам - латинский, греческий, английский, итальянский, польский, санскрит, древнееврейский.

 

«Так как в те годы еще не знали слова символист, - вспоминал он позже, - то был я мистиком в поэзии и бредил религиозным жанром Мурильо. Черт знает что! В университете - как отрезало со стихами. Я влюбился в филологию и ничего не писал, кроме диссертаций...» 


В 1879 году Анненский окончил университет со званием кандидата историко-филологического факультета. Преподавал латынь и греческий язык в частной гимназии Ф.Ф. Бычкова. Еще студентом третьего курса страстно влюбился в Надежду Валентиновну Хмара-Барщевскую. Несмотря на ответное чувство, осторожная тридцатишестилетняя вдова, мать двоих сыновей, не спешила становиться женой студента, который был на четырнадцать лет моложе ее. Они поженились лишь после того, как Анненский закончил университет. Чтобы содержать увеличивающуюся семью (скоро родился сын), Анненский, кроме уроков в гимназии, начал преподавать в Павловском институте, читал лекции на Высших женских (Бестужевских) курсах. 

 


В 1891 году Анненского перевели в Киев на пост директора «Коллегии Павла Галагана» - частного закрытого учебного заведения, учрежденного супругами Галаганами в память об их рано умершем сыне. В Киеве Анненский решил перевести на русский язык все трагедии любимого им Еврипида, дав к ним подробный комментарий. Этот план он, кстати, выполнил - перевел все семнадцать дошедших до нас трагедий. Правда, занимался этим он уже в Петербурге после конфликта с почетной попечительницей «Коллегии», Анненский вернулся в столицу. 


В Петербурге Анненского назначили директором 8-й мужской гимназии, находившейся на 9-й линии Васильевского острова, но вскоре перевели в Царское Село - директором Николаевской мужской гимназии.

 

«Время от времени, - вспоминал позже искусствовед Н.Н. Пунин, - мы видели директора в гимназических коридорах; он появлялся там редко и всегда необыкновенно торжественно. Открывалась большая белая дверь в конце коридора первого этажа, где помещались старшие классы, и оттуда сперва выходил лакей Арефа, распахивая дверь, а за ним Анненский; он шел очень прямой и как бы скованный какой-то странной неподвижностью своего тела, в вицмундире, с черным пластроном вместо галстуха; его подбородок уходил в высокий, крепко-накрепко накрахмаленный, с отогнутыми углами воротничок; по обеим сторонам лба спадали слегка седеющие пряди волос, и они качались на ходу; широкие брюки болтались вокруг мягких, почти бесшумно ступавших штиблет; его холодные и вместе с тем добрые глаза словно не замечали расступавшихся перед ним гимназистов, и, слегка кивая головой на их поклоны, он торжественно проходил по коридору, как бы стягивая за собой пространство...» 


В 1901 году вышла в свет трагедия Анненского «Меланиппа-философ», в 1902 году - «Царь Иксион», а в 1906 году - «Лаодамия». А за два года до выхода «Лаодамии» Анненский издал (под псевдонимом «Ник. Т-о») сборник стихов - «Тихие песни». Правда, кроме В. Брюсова и А. Блока никто «Тихих песен» не заметил, но в письме к А.В. Бородиной Анненский скромно заметил «Нисколько не смущаюсь тем, что работаю исключительно для будущего». 

 

 


В 1906 году Анненского назначили инспектором Петербургского учебного округа. Близкая дружба связывала его в эти годы с женой старшего пасынка - Ольгой Петровной Хмара-Барщевской.

 

«Меж теней погасли солнца пятна на песке в загрезившем саду. Все в тебе так сладко-непонятно, но твое запомнил я «Приду»... Черный дым, но ты воздушней дыма, ты нежней пушинок у листа, я не знаю, кем, но ты любима, я не знаю, чья ты, но мечта... За тобой в пустынные покои не сойдут алмазные огни, для тебя душистые левкои здесь ковром раскинулись одни..

 

Эту ночь я помню в давней грезе, но не я томился и желал сквозь фонарь, забытый на березе, теплый воск и плакал и пылал...» Через восемь лет после смерти поэта Ольга Петровна написала близкому ей человеку «Вы спрашиваете, любила ли я Иннокентия Федоровича Господи! Конечно, любила, люблю. И любовь моя «plus fort la mort». Была ли я его «женой» Увы, нет! Видите, я искренне говорю «увы», потому что не горжусь этим ни мгновения той связи, которой покровительствует «Змея-Ангел», между нами не было. И не потому, что я греха боялась, или не решалась, или не хотела, или баюкала себя лживыми уверениями, что «можно любить двумя половинами сердца», - нет, тысячу раз нет! Поймите, родной, он того не хотел, хотя, может быть, настояще любил только одну меня... Но он не мог переступить... Его убивала мысль «Что же я Прежде отнял мать (у пасынка), а потом возьму жену Куда же я от своей совести спрячусь..» 


В 1906 году в товариществе «Просвещение» вышел первый том трагедий Еврипида, переведенных Анненским. Отдельным томом вышли статьи о русских писателях XIX века и о некоторых современниках - «Книга отражений». Разделяя взгляды символистов, Анненский утверждал:

 

«В поэзии есть только относительности, только приближения, потому никакой, кроме символической, она не была, да и быть не может...» 

 


Тогда же Анненский закончил «вакхическую драму» «Фамира-кифарэд». «Лет шесть назад, - писал он Бородиной, - я задумал трагедию. Не помню, говорил ли я Вам ее заглавие. Мысль забывалась мною, затиралась другими планами, поэмами, статьями, событиями, потом опять вспыхивала. В марте я бесповоротно решил или написать своего «Фамиру» к августу, или уже отказаться навсегда от этой задачи, которая казалась мне то непосильной, то просто нестоящей. Меня что-то давно влекло к этой теме. Между тем в этом году, весной, мой старый ученик написал на этот миф прелестную сказку под названием «Фамирид». Он мне ее посвятил. Еще года полтора тому назад Кондратьев говорил мне об этом намерении, причем я сказал ему, что и у меня в голове набросан план «Фамиры», - но совсем в ином роде - трагическом. И вот теперь уже состоялось чтение». 

 

История жизни Иннокентия Федоровича  Анненского


Второй сборник стихов Анненского - «Кипарисовый ларец» - вышел уже после смерти поэта. Книга эта произвела чрезвычайно сильное впечатление. 


«То было на Валлен-Коски. Шел дождик из дымных туч, и желтые мокрые доски сбегали с печальных круч... Мы с ночи холодной зевали, и слезы просились из глаз; в утеху нам куклу бросали в то утро в четвертый раз...

 

Разбухшая кукла ныряла послушно в седой водопад, и долго кружилась сначала, все будто рвалась назад... Но даром лизала пена суставы прижатых рук, - спасенье ее неизменно для новых и новых мук... Гляди, уж поток бурливый желтеет, покорен и вял; чухонец-то был справедливый, за дело полтину взял... И вот уж кукла на камне, и дальше идет река. Комедия эта была мне в то серое утро тяжка... Бывает такое небо, такая игра лучей, что сердцу обида куклы обиды своей жалчей... Как листья тогда мы чутки нам камень седой, ожив, стал другом, а голос друга, как детская скрипка, фальшив... И в сердце сознанье глубоко, что с ним родился только страх, что в мире оно одиноко, как старая кукла в волнах...» 

 


В 1909 году вышла «Вторая книга отражений». 


В марте того же года в Царское Село к Анненскому приехали художественный критик С.К. Маковский и поэт М. Волошин. Они пригласили поэта к сотрудничеству в новом ежемесячном литературно-художественном журнале «Аполлон», и поэт принял предложение. «Высокий, сухой, - вспоминал его Маковский, - он держался необыкновенно прямо (точно «аршин проглотил»). Прямизна зависела отчасти от недостатка шейных позвонков, не позволявшего ему свободно вращать головой. Будто привязанная к шее, голова не сгибалась, и это сказывалось в движениях и в манере ходить прямо и твердо, садиться навытяжку, поджав ноги, и оборачиваться к собеседнику всем корпусом, что на людей, мало его знавших, производило впечатление какой-то начальнической позы.

 

Черты лица и весь бытовой облик подчеркивали этот недостаток гибкости. Он постоянно носил сюртук, черный шелковый галстук был завязан по старомодному широким, двойным, «дипломатическим» бантом. Очень высокие воротнички подпирали подбородок с намеком на колючую бороду, и усы были подстриженные, жесткие, прямо торчавшие над припухлым, капризным ртом. С некоторой надменностью заострялся прямой, хотя и по-русски неправильный нос, глубоко сидевшие глаза стального цвета смотрели пристально, не меняя направления, на прекрасно очерченный прямой лоб свисала густая прядь темных волос с проседью. Вид бодрый, подтянутый. Но неестественный румянец и одутловатость щек (признак сердечной болезни) придавали лицу оттенок старческой усталости - минутами, несмотря на моложавость и даже молодцеватость фигуры, он казался гораздо дряхлее своих пятидесяти пяти лет...» 


Летом 1909 года Анненский написал большую статью «О современном лиризме» - критический обзор русской поэзии последних лет. В первом номере «Аполлона» вместе с этим обзором появились и его оригинальные стихи.

Но во второй номер журнала ни стихи, ни вторая статья поэта, как это планировалось, не попали - С. Маковский (по разным причинам) снял предложенные поэтом материалы. Анненскому пришлось объясниться. «Моя статья «О современном лиризме», - написал он Маковскому, - порождает среди читателей «Аполлона», а также и его сотрудников немало недоумений так, одни и те же фразы, по мнению иных, содержат глумление, а для других являются неумеренным дифирамбом. Если бы дело касалось только меня, то я воздержался бы от объяснений, но так как еще больше, чем меня, упрекают редакцию «Аполлона», то я и считаю необходимым просить Вас о напечатании в «Аполлоне» следующих строк...

 

 

Я поставил себе задачей рассмотреть нашу современную лирику лишь эстетически, как один из планов в перспективе, не считаясь с тем живым, требовательным настоящим, которого она является частью. Самое близкое, самое дразнящее я намеренно изображал прошлым или, точнее, безразлично преходящим; традиции, credo, иерархия, самолюбия, завоеванная и оберегаемая позиция, - все это настоящее или не входило в мою задачу, или входило лишь отчасти. И я не скрывал от себя неудобств положения, которое собирался занять, трактуя литературных деятелей столь независимо от условий переживаемого нами времени. Но все равно, мне кажется, что современный лиризм достоин, чтобы его рассматривали не только исторически, т. е. в целях оправдания, но и эстетически, т. е. по отношению к будущему, в связи с той перспективой, которая за ним открывается. Это я делал - и только это...» 

 


Совершенно по-своему, может, глубже, чем другие, увидел поэта Максимилиан Волошин «Его (Анненского) торжественность скрывала детское легкомыслие; за гибкой подвижностью его идей таилась окоченелость души, которая не решалась переступить известные грани познания и страшилась известных понятий; за его литературной скромностью пряталось громадное самолюбие; его скептицизмом прикрывалась открытая доверчивость и тайная склонность к мистике, свойственная умам, мыслящим образами и ассоциациями; то, что он называл своим «цинизмом», было одной из форм нежности его души; его убежденный модернизм застыл и остановился на определенной точке начала девяностых годов...

 

Он был филолог, потому что любил произрастания человеческого слова нового настолько же, как старого. Он наслаждался построением фразы современного поэта, как старым вином классиков; он взвешивал ее, пробовал на вкус, прислушивался к перезвону звуков и к интонациям ударений, точно это был тысячелетний текст, тайну которого надо было разгадать. Он любил идею, потому что она говорит о человеке, но в механизме фразы таились для него еще более внятные откровения об ее авторе. Ничто не могло укрыться в этой области от его изощренного уха, от его явно видящей наблюдательности. И в то же время он совсем не умел видеть людей и никогда не понял ни одного автора как человека. В каждом произведении, в каждом созвучии он понимал только себя...» 

 


«Последний день его сложился очень утомительно, - вспоминал сын поэта. - Утром и днем - лекции на Высших женских курсах Раева, Учебный округ, заседание Учебного комитета; вечером - заседание в Обществе классической филологии, где был назначен его доклад о «Таврической жрице у Еврипида, Руччелаи и Гёте», и, наконец, отец обещал своим слушательницам-курсисткам побывать перед отъездом в б. Царское, на их вечеринке. В промежутке он должен был обедать у одной дамы, близкого друга нашей семьи, жившей неподалеку от вокзала. Уже там, у О.А. Васильевой, он почувствовал себя нехорошо, и настолько нехорошо, что даже просил разрешения прилечь. От доктора, однако ж, отец категорически отказался, принял каких-то домашних безразличных капель и, полежав немного, уехал, сказав, что чувствует себя благополучно. А через несколько минут упал мертвым на подъезде вокзала в запахнутой шубе и с зажатым в руке красным портфельчиком с рукописью доклада о Таврической жрице...» 

tunnel.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.