Инна домрачева стихи


Стихи — Журнальный зал

Инна Домрачева. Родилась в 1977 г. Живёт и не работает в г. Екатеринбурге

 

Инна Домрачева

Отчисление с истфака

Ты думал: “Руку бы сломать,

Но это ересь…”

Когорта шла в военкомат,

Как сельдь на нерест.

Забудь, чему тебя, легат,

Учила story;

Пылился, путался закат

В атласной шторе.

Еще в учебке ты не знал,

Что будет дальше,

Вас разослали, как журнал,

Как “Ридер Дайджест”.

Там, на зубах, в дыму и тьме,

Хрустело лето;

И фотография в письме,

В блине берета…

И пара строчек, что жара

Страшней проказы,

Но будет 3-е брюмера,

Число приказа.

А мама 3-е — в киноварь,

И, маме вторя,

Горит на кухне календарь,

И в коридоре.

* * *

Д. Новикову

Неделя — week, неделя — век,

Пока погода прояснится,

На шею ищут Том и Гек,

И Чук и Гек — на поясницу.

Учитель слеп, экзамен строг,

Покуда не ожгли — не ожил.

Крик просочился между строк,

Как яд, впитавшийся под кожу.

Пальто — на вырост, мир — на врост,

Вид из окна тяжел и плосок,

Но ты становишься на мост

Из разбегающихся досок.

* * *

Заломит скулы от оскомины

В осеннем грушевом дворе,

Очередное Anno Domini

Прозрачнее гравюр Доре.

Нам лето, прошлому воздав, нести,

Что было жизнь тому, и две…

Одиннадцатилетней давности

Секунды катятся в траве.

Возьму и, надкусив, обрадуюсь,

Что правда, именно такой

Дичок воспоминанья, паданец,

С примятой ржавою щекой.

На ухо

Я знаю (тратишь время зря),

Что солнце всходит на востоке

И что любимые друзья

Непреднамеренно жестоки.

Что ранен зеленью левад

Не поменявший кожу поезд,

Что волжской стерляди плевать

На весь каспийский мегаполис.

Что это мелочи, не суть,

Что кто-то может удивиться:

Друг другу падая на грудь,

Мы отворачиваем лица.

Круг подсчета

Ритмический рисунок трепа,

Субординация etc,

Мы обо всем расскажем оба,

Но в третьем как-нибудь лице.

Фрегат пускает из мортиры

Предупредительный дымок,

Но волк на зимние квартиры

Расквартирован быть не мог.

Куда ни шло — распятой шкурой

В избушке окнами на лес,

Где барагоз, приятель бурый,

Все грезит озером Лох-Несс.

Не глядя, вычеркни в итоге,

Чего не ищут от добра,

Порожняком гоняя строки.

Et cetera, et cetera…

* * *

Пока играет “Yesterday”,

Планета, сни меня и высни

В столбец к фамилиям людей,

Кем я хочу быть в прошлой жизни;

Чтоб не держать в одной реке

Дождей солодких и кислотных,

И говорить на языке

Непарносовестных животных.

И разразится небо плачем,

Зайдя за линию огня,

Но тот, кто будет приаттачен,

Куда весомее меня.

Птеродактиль

Правотой и ядом налитая

Гибель зазевавшихся химер —

Птеродактиль — вяленько летает,

Неуравновешенный размер.

Оттого и горькая обида

На витой верлибр соловья,

Особь вымирающего вида,

Маршевая пташечка моя.

Мы ль тебя не приняли на веру?

Мы ль тебе не выстроили клеть?

Вот и полезай в свою вольеру,

Будет, будет на небо глядеть.

…Словно полотняные рубахи

Белые, светлее вожака,

Птероямб и птероамфибрахий

Улетают в теплые века.

* * *

Сердцу ребра к восемнадцати малы,

Мы считали, спотыкаясь о длинноты:

Сколько ангелов на кончике иглы,

И вселенных на листочке из блокнота.

Лебединая порода, дети Леды,

Обозначенные прелестью уродства,

За родительский полтинник на обеды

Покупали где-то право первородства.

Уж какие, к черту, правила игры

И фри лав на дискотеке “Белый соболь”,

Если, брезгуя донашивать миры

За другими, мы построили особый.

Мимо Гадеса, Аида и Эреба

Проскочили — и упали, типа-опа,

В совершенно одинаковое небо

Из стандартного набора “Photoshop’а”.

* * *

Я давно не люблю вас, не верьте,

Вы висите у нас на трюмо.

Вам грозит обнаружить в конверте

То, что вряд ли сойдет за письмо:

Голубую соседскую кошку

(Удивительно мерзкую тварь),

Катерок, голосящий истошно,

Марсиано-испанский словарь,

Фотографию старого кэпа,

Разводившего в трюме цыплят;

И дешевое синее небо —

По ведру поцелуев за взгляд;

И закат, написавший аллею,

Да не вставший потом с полотна…

А на белый конверт я наклею

Негашеную марку окна.

magazines.gorky.media

Поэзия Инны Домрачевой — «БУКВА»

Автор: Инна Домрачева

* * *

У меня одна голова и два колеса,

Один мой брат — жаба, другой — вообще лиса,

Планшет  научил меня не смотреть  в глаза,

Но я до сих пор могу творить чудеса.

 

Я рисую снежинки на зеркале зубным порошком,

Я отказываюсь бить словом — только пыльным мешком,

У меня одной нет почты на gmail.com,

Я не хочу бояться зомби, это мой город, пошли пешком.

 

Но ты слишком серьезен, даже когда ты пьян,

Ты настолько хороший, что это уже изъян,

Был бы ты лихоимец, подонок, злодей, смутьян, —

А с  тобой даже как-то совестно пасть в бурьян.

 

* * *

Сердце бьётся как пустая канистра,

Грохоча внутри багажного блока.

То ли время стало течь слишком быстро,

То ли ярость стала жечь слишком много.

 

За рассыпанные фраз шлакоблоки,

За сознанья пересохшее море

Мне придётся расплатиться в итоге,

Только разве я жалею и спорю?

 

На асфальт небрежно сгружены строфы,

Раздроблённые под бутовый камень.

Я стою у берегов катастрофы

И творю её своими руками.

 

* * *

Есть вещи страшные. К примеру, быть в метро,

Глядеть в окно, от доплера слепое,

И звуку оправдание любое,

Когда с карниза капает в ведро,

 

Придумывать. Или увидеть тварь

Среди малины и нечастых елок,

Когда идешь домой через поселок,

Скрипит полуоторванный фонарь,

 

А за рабицей кто-то «Отче наш»

Наоборот читает торопливо,

Вокруг темно, пустынно и дождливо,

И домики всего в один этаж.

 

Мне страшно, бес. Но не тебя — того

Кто ждет тебя, чье дергается веко,

Нет ничего страшнее человека

И слишком человечности его.

 

* * *

Искала нужные слова в шкафу и за диваном,

Из сумки вытряхнула всё, но тоже не нашла,

И говорила языком сухим и деревянным,

Как будто пафосом язык и нёбо обожгла.

 

А настоящих главных слов никак не находилось.

Я посмотрела их везде, где видела вчера.

Скажи, ты можешь мне помочь? Скажи. Скажи на милость,

Какие странные дрова лежат среди двора!

 

У этих дров, у этих слов, армированных блоков

Такой в сечении квадрат, что половина фраз

Из эпитафий состоит, на край — из эпилогов,

А половину, вообще, не выговорить враз.

 

Опять при сборке тишины останутся детали,

И я опять не помню, как мы клали их тогда,

Когда слова горели так, что счётчики мотали,

А под землёй кипела нефть и плавилась руда,

 

Когда подстанция, мигнув, устало вырубалась,

Когда во всем районе свет ошеломлённо гас,

И только главных слов тепло светиться оставалось:

О том, как в смерть врывалась  жизнь, оттаивая нас.

 

* * *

Александре Кайгородовой

Осенью люди похожи на пароходы,

Облако пара возносится изо рта,

Смутны их лица, величественны обводы,

Близко им небо, неведома маета.

 

Тополь роняет сухие дынные корки,

Августом тянет, нежно и тяжело,

У снегиря на разбитой железной горке

Ноет в пути натруженное крыло.

 

Солнце находит улицу медным зондом,

Шторами сонно помаргивают дома,

Завтра подходит к городу снежным фронтом,

Завтра уже октябрь, уже зима.

 

Только в апреле, когда заскучаем очень

И наконец-то сделается светлей,

Люди вернутся, выплывут из-за ночи,

Вновь превращаясь в люди из кораблей.

* * *

Чертополох и струнные концерты

Не допускают фальши ни на пядь,

И Каменск не тревожится, что церковь

На Революционной, 45.

 

Дыши листвой, поняв — уже не тяжко,

Расскажешь золоченым небесам

О том, как рисовальщик взял шабашку,

А через год художник принял сан.

 

Система строп и меток карандашных,

Свет, кисти в банке, булка, молоко,

И рисовать под куполом не страшно,

Когда в обоих смыслах высоко.

 

По этой тишине, как по зарубке,

Находишь церковь около реки,

В притворе грудой ситцевые юбки

И легкие цветастые платки.

 

От глаз, что знают, жаля и жалея,

Губами к роднику в нещадный зной,

Льнешь к вазе возле фрески Пантелея

С залеченною трещиной сквозной,

 

В ней белые растрёпанные астры.

У Пантелея святости печать

Неявственна, но из-под алебастра

Мерцает сила верить и прощать.

 

Рубцуется растравленная рана,

Выходишь, дышишь, затворяешь вход.

Там у двери с табличкою «Охрана»

Лежит обычный полосатый кот.

 

Он сердца страж, сюда такой и нужен,

Здесь человек пройдет, а сволота,

А гниль его останется снаружи,

Не просочится поперёк кота.

 

notamag.ru

Инна Домрачева. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ "Образ №2, 2018"

***
Наш разговор бессмыслен и нарочит,
Хоть умывай тебя из 0,5 боржоми,
Я бы любила небо, оно молчит,
И вообще хорошее, и большое.

Старый квартал приземист и коренаст,
Эта небрежность стиля — в его природе,
Я бы любила время, оно у нас
Местное, и, что приятно, всегда приходит.

Если продолжить сущностей этих ряд:
Пусть поцелуи долго саднят на коже –
Я бы тебя любила, но, говорят,
Будто с живыми, – с мертвыми так негоже.

***
Душ выключи. Забудь о феврале.
Взгляни в окно расслабленно и бегло:
Там зной решился в паспортном столе
Переменить фамилию на пекло.

Река мелела, погибал ручей,
Бежала прочь вечерняя прохлада,
И небо становилось горячей
Сковороды обещанного ада.

Безветрие играло в города,
Жара крошила скулы истукана,
И высыхала горькая вода
В глазницах мирового океана.

***
Когда срывает кромку у конька,
Мир выглядит пугающе и просто:
Выходишь из кручёного прыжка
На скорости
не ниже девяноста.

И — лезвием раскинувшийся лёд,
Точильным камнем, фугой фортепьянной,
Кто ты себе, когда тебя ведёт
Власть
гравитационной постоянной?

Последний метр колюч и серебрист,
Миг перед болью взвешен и сосчитан,
Но ты не хоккеист, а фигурист,
И бьёшься в лёд
без маски и защиты.

***
Плеснуло изнутри — обида, ряска, плесень,
Скорее отвернись и в сторону плыви,
Пока он был живой — он был неинтересен,
Я покажу тебе гниющий труп любви.

Чем глубже режет нож и слово — тем дороже,
Кто чашу не пронёс — упал вблизи стола,
Когда рассвет шипит и падает на кожу —
Неважно, карамель кипит или смола.

Беспамятства напалм честнее, чем холера,
Реестр округли до первой запятой,
Так было у Рабле, так было у Бодлера,
Так сбудется у всех, кто обведён чертой.

***
Для чего бы им огарки?
Души стёрты до мездры.
То ли мойры, то ли парки,
Три ли чеховских сестры.

Им не жарко, им не жалко,
Здесь они для всех закон:
Три — кусцы, кудель и прялка.
Камень, ножницы, картон.

Смотрят манко, пахнут манго,
И поди поразличай,
Кто вакханка, кто шаманка,
Кто вселенская печаль.

***
Когда понимаешь, на что обречён,
Вы все не спасаете, где вам, —
Ни Зигмунд,
стоящий за правым плечом,
Ни Эрик,
стоящий за левым.
В укрытие, сердце, дыши невзатяг
И не выходи из-за тела,
Решительно ясно, что делать,
и так
Не хочется этого делать.

***
Рябины много — к тягостной зиме,
А мы ещё не осознали солнца,
Слова внахлёст ложатся, как в письме
Четырнадцатилетнего веронца.

Фонема из асфальта проросла
И потянулась вечности навстречу,
Но не хватает света и тепла
На кубометры скошенных наречий.

Земля больна и потому строга,
Не отравись, идя по ней босая,
И снова осыпается строка,
Выветриваясь и перемерзая.

***
Заведено на сорок оборотов
Не самое астральное из тел,
Оскалившихся в крике, криворотых,
Рывком переползающих предел.

А дальше мир становится картонней,
С обрывками акцизного клейма,
И линиями жизни на ладони
Утра прошита линия ума.

Она вскипает — белая, простая,
И лопасти взбивают молоко,
А жизнь — она тут часто пролетает,
Должно, аэропорт недалеко.

Опубликовано в Образ №2, 2018

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net

Авторы Белого Ворона - Инна Домрачева: je_nny — LiveJournal

Sergey Ivkin: Авторы Белого Ворона - Инна Домрачева
http://www.facebook.com/groups/320718391296552/permalink/511097522258637/

Персона(ж) 2. Инна Домрачева.

Однажды Маша Ботева (или это была Маша Маркова) спросили на фестивале меня и Инну, почему если мы так давно дружим, понимаем друг друга и вообще уживаемся рядом, мы не вместе. Инка корректно ответила: из-за того, что нам друг от друга нужны только мозги, а для этого достаточно дружбы. А я сейчас понимаю, что тут действует гуляющая по просторам сети фишка: «Дорогой, я – женщина, я не хочу принимать решения, и если ты тоже не хочешь их принимать, то давай останемся подругами и найдём себе мужиков». Вот так мы с Инной всегда и были «подругами», она опять же корректно говорила «гешвистеры».
На самом деле я был влюблён в её подругу – миниатюрную еврейку, первым комплиментом которой от меня было, что Таня внешне похожа на маленького Высоцкого. Очень смешно. И общался-то изначально, потому что Инна всегда была рядом с Таней. А Таня любила человека по прозвищу Харрисон. А я потому не любил Битлз (тогда), но тем не менее умудрялся прятаться в Танином шкафу, ночевать в электрощитовой, случайно выходящей форточкой на Танин балкон, да и ключ от родительской квартиры подошёл к двери хозблока. Я был светлым, смешным и необязательным. Мной можно было любоваться. Но не больше. Инка выяснила, что со мной можно ещё говорить. Я неплохой (как потом определила Ася Аксёнова) «пи***бол-собеседник», неплохой прежде всего тем, что не только сам говорю, а слушаю и слышу, говоримое мне. Вот так мы и жили, мечтал я о Таниной постели, а вечера проводил на Инкином диване в беседах о поэзии и рок-н-ролле. Потом Таня куда-то девалась, а наши разговоры остались.
Менялись мужчины рядом с Инной (в том числе и мои друзья, мироздание любит зеркала), менялись женщины рядом со мной, ко многим Инна прикипала душой, они тоже становились её подругами. А мы сами бережно хранили нашу дистанцию и были ей рады.
Сейчас у меня жена Татьяна (другая, совсем на ту не похожая, но тоже любящая Джорджа Харрисона, оригинального), которая не ревнует, а просто не очень понимает наше с Инкой общение. Оно странноватое. Потому что на свет извлекаются такие особые рецепторы и отростки, обычно от людей скрываемые.
Инна у меня всегда ассоциировалась с тем самым Бодлеровским альбатросом (тема Бодлера в её творчестве – отдельная сказка), которому крылья мешают ходить по земле, вечно о них окружающие запинаются. Потому для Инны есть два режима: безудержный полёт-общение с родными по духу и затворничество. Работа и жизненно необходимые вещи не в счёт, их мы не рассматриваем, там другая социальная роль, а мы – о поэте говорим.
И вот как поэт Инна то появляется всюду, ярко, пёстро, громко, то полная тишина. И даже книги у неё не вышло, хотя лет 20 как её стихи ходят в списках. цитируются, кажутся совершенно естественными («у Ирки в дневнике прочитала» (с) Венечка Ерофеев) цитатами.
Если Андрей Мансветов нивелирует авторское я на фоне культуры, то Инна Домрачева воспитавшую её культуру старательно в собственное лирическое я утрамбовывает. Ну, словно женский шкаф, в котором живёт зверь Нечегонадеть, а доски выгнулись наружу и дверцы стулом припёрты.
Ещё в бытность учёбы на журфаке Инку предупреждали преподаватели, что эрудиция её погубит. Что она настолько умна, что её напрягают слишком явные аллюзии или банальные ходы. Ей хочется всё сделать тоньше. Ещё тоньше. И в своём стремлении она неожиданно становится настолько прямолинейной, что доходит почти до грубости. Но эта грубость – такой же миф, ход, глянец. Самое важное не здесь, не в этом. Вы опять прошли мимо.
Стихи Инны – борхесианский лабиринт из прямой линии. Нужно пройти десяток сложных ловушек, чтобы понять эту единственную линию. И Бодлер её живёт не во Франции, а на кассете группы «Алиса». И нравственности мы с ней учились по Высоцкому, на которого лицом была похожа её подруга. И умение терпеть и выживать у меня с Инной воспитано братьями Стругацкими. Гребенщиков говорит: «Я пишу свою песню, вы слушаете собственную». Так и Инна на многие обвинения в неполиткорректности или хамстве улыбалась: «Я о своём, вы – о своём». Потому что все её стихи – о ней самой, о том, что с ней происходит, у неё болит, у её близких болит, пусть даже и фантомной болью. Но как-то выходит, что читают и говорят: это не твоё, а моё. «Ну и пожалуйста», - отвечает Инна.
Приведу несколько важных для меня лично текстов:
*
Я свою принцессу Лею
Понимаю и жалею.
Я вожу принцессу в рейды
Поутру и ввечеру,
А когда умрёт Дарт Вейдер,
Я с игрой её сотру.

*
Самое трудное после развода –
Не выбирать ему новые туфли.
Я не сюда, просто детское – дальше,
И вообще не смотрю, так, на ценник –
Надо же знать, сколько я сэкономлю.
Ну-ка, ага, вот такие он любит,
42-е уже разобрали,
Сущее гадство, а эти? Конечно,
Есть, странно было бы, если иначе,
Именно эти ему натирают, -
Девушка, будьте добры, покажите...
Точно! - рельефными жесткими швами,
А подскажите, когда поступленье…
Черт! Извините. Спасибо, не надо.

*
Учись довольствоваться малым –
Он жив, хотя в другой стране,
Хотя не станет генералом
Науки, с Тойнби наравне.

В твоем негласном протоколе –
Не улыбнись, не позови,
Лишь юность не боится боли
И не стесняется любви.

«Мы не котята, - пишет Бисмарк, -
Нас все любить и не должны».
Не шли ему такие письма,
Что нужно прятать от жены.

Оно не то что низко - мелко,
И душу ржавчиной проест,
Но в сердце вкрученная стрелка
Всегда направлена нах вест.

И там, где запах апельсина
Зимой отчетливей всего,
Он скоро воспитает сына.
Не твоего.
Но ничего.

*
Представляете – август, плюс тридцать один в тени,
Гимнастерки кусают в шею, висят ремни, -
Рота срочников курит, каждому двадцать лет,
Старшина ушел оформлять на бойцов билет,

Электричка вот-вот к пути подойти должна,
Но подходит – без объявленья войны - она.
Элегантно кушает белое эскимо,
Выжигая каплей внутри декольте клеймо.

Рота ест эскимо глазами, идет ко дну,
По команде, синхронно, сглатывая слюну.
Я сказала: «Послушай, Ирская, черт возьми,
Перестань издеваться над маленькими детьми!»

Слава Богу, мальчишки эти не знают, нет,
Что и в спальне у ней дрожит приглушенный свет,
Репродукции Мухи смотрят в ее кровать,
Шкаф разорван давленьем, но нечего надевать.

Если кран проржавел, говорит она: «Дорогой…»,
И до мужа тянется смуглой своей ногой.
Улыбается, шпильки падают изо рта…
Вы все поняли? Вы не поняли ни черта.

И хотя она вообще не забьет гвоздя,
Она больше папина дочка, чем даже я,
И сильней большинства мужчин хорошо - на треть.
Вот поэтому именно к ней я хожу реветь.

*
Глобализация - это когда Алена пишет в аське,
Что бомбят вокзал,
А он - рядом.
Глобализация - это когда Алену могут убить
Младшие братья твоих одноклассников.
Глобализация - это когда мирное население страны-агрессора
Рассказывает про новую кофточку,
А потом замолкает, и ты не можешь дышать.
Две минуты, до нового сообщения.
Глобализация - это когда зона поражения при бомбежке
Больше, чем расстояние от Алены
До стратегического объекта страны-агрессора.
Глобализация - это когда любая война - гражданская.
Глобализация - это когда любая война - твоя.

День открытых дверей

Мы сегодня были в школе,
В той, в которую решили,
И, чтоб мы решили точно,
Нам со сцены пели дети.
Третьей справа пела Саша,
Я ее немного знаю:
Саша первой тянет руку,
Если спросят на уроке,
Ерзает от нетерпенья,
И, дорвавшись, отвечает.
А еще она дерется,
Но сугубо на татами,
У нее уже нашивка…
Стало быть, еще поет.
У нее на сарафане
Темно-школьном, густо-синем –
Шерсть от очень белой кошки
И на туфлях лак облез.
Вот их целая шеренга.
Настоящие такие,
Галстучки перекосились,
Гольфы, бантики сползли…
И когда они запели
Так серьезно и пискляво
О любви к родной России,
Я едва не заревела.
Видимые только мною,
Из-за плеч аналоговых
Сыновей и дочек злобно
Ржали лица цифровые
И кричали стоголосо:
«Надо сваливать из Рашки».
«Сцуко, жгут аборигены!»
«Опа-оп, вперде, Роисся!» -
Это мамы, это папы.

Интернеты, интернеты,
А я вымерший такой…

То ли мне должно быть стыдно
За свою сентиментальность,
То ли мне должно быть страшно
Оттого, что стало стыдно?

(с) Инна Домрачева

je-nny.livejournal.com

Авторы журнала "Белый ворон", Инна Домрачева

Персона(ж) 2. Инна Домрачева.

Однажды Маша Ботева (или это была Маша Маркова) спросила на фестивале меня и Инну, почему если мы так давно дружим, понимаем друг друга и вообще уживаемся рядом, мы не вместе. Инка корректно ответила: из-за того, что нам друг от друга нужны только мозги, а для этого достаточно дружбы. А я сейчас понимаю, что тут действует гуляющая по просторам сети фишка: «Дорогой, я – женщина, я не хочу принимать решения, и если ты тоже не хочешь их принимать, то давай останемся подругами и найдём себе мужиков». Вот так мы с Инной всегда и были «подругами», она опять же корректно говорила «гешвистеры».
На самом деле я был влюблён в её подругу – миниатюрную еврейку, первым комплиментом которой от меня было, что Таня внешне похожа на маленького Высоцкого. Очень смешно. И общался-то я с Инной изначально, потому что Инна всегда была рядом с Таней. А Таня любила человека по прозвищу Харрисон. А я потому не любил Битлз (тогда), но тем не менее умудрялся прятаться в Танином шкафу, ночевать в электрощитовой, случайно выходящей форточкой на Танин балкон, да и ключ от родительской квартиры подошёл к двери хозблока. Я был светлым, смешным и необязательным. Мной можно было любоваться. Но не больше. Инна выяснила, что со мной можно ещё говорить. Я неплохой (как потом определила Ася Аксёнова) «пи***бол-собеседник», неплохой прежде всего тем, что не только сам говорю, а слушаю и слышу, говоримое мне. Вот так мы и жили: мечтал я о Таниной постели, а вечера проводил на Инкином диване в беседах о поэзии и рок-н-ролле. Потом Таня куда-то девалась, а наши разговоры остались.
Менялись мужчины рядом с Инной (в том числе и мои друзья, мироздание любит зеркала), менялись женщины рядом со мной, ко многим Инна прикипала душой, они тоже становились её подругами. А мы сами бережно хранили нашу дистанцию и были ей рады.
Сейчас у меня жена Татьяна (другая, совсем на ту не похожая, но тоже любящая Джорджа Харрисона, оригинального), которая не ревнует, а просто не очень понимает наше с Инкой общение. Оно странноватое. Потому что на свет извлекаются такие особые рецепторы и отростки, обычно от людей скрываемые.
Инна у меня всегда ассоциировалась с тем самым Бодлеровским альбатросом (тема Бодлера в её творчестве – отдельная сказка), которому крылья мешают ходить по земле, вечно о них окружающие запинаются. Потому для Инны есть два режима: безудержный полёт-общение с родными по духу и затворничество. Работа и жизненно необходимые вещи не в счёт, их мы не рассматриваем, там другая социальная роль, а мы – о поэте говорим.
И вот как поэт Инна то появляется всюду, ярко, пёстро, громко, то полная тишина. И даже книги у неё не вышло, хотя лет 20 как её стихи ходят в списках. цитируются, кажутся совершенно естественными («у Ирки в дневнике прочитала» (с) Венечка Ерофеев) цитатами.
Если Андрей Мансветов нивелирует авторское я на фоне культуры, то Инна Домрачева воспитавшую её культуру старательно в собственное лирическое я утрамбовывает. Ну, словно женский шкаф, в котором живёт зверь Нечегонадеть, а доски выгнулись наружу и дверцы стулом припёрты.
Ещё в бытность учёбы на журфаке Инку предупреждали преподаватели, что эрудиция её погубит. Что Инна настолько умна, что её напрягают слишком явные аллюзии или банальные ходы. Ей хочется всё сделать тоньше. Ещё тоньше. И в своём стремлении она неожиданно становится настолько прямолинейной, что доходит почти до грубости. Но эта грубость – такой же миф, ход, глянец. Самое важное не здесь, не в этом. Вы опять прошли мимо.
Стихи Инны – борхесианский лабиринт из прямой линии. Нужно пройти десяток сложных ловушек, чтобы понять эту единственную линию. И Бодлер её живёт не во Франции, а на кассете группы «Алиса». И нравственности мы с ней учились по Высоцкому, на которого лицом была похожа её подруга. И умение терпеть и выживать у меня с Инной воспитано братьями Стругацкими. Гребенщиков говорит: «Я пишу свою песню, вы слушаете собственную». Так и Инна на многие обвинения в неполиткорректности или хамстве улыбалась: «Я о своём, вы – о своём». Потому что все её стихи – о ней самой, о том, что с ней происходит, у неё болит, у её близких болит, пусть даже и фантомной болью. Но как-то выходит, что читают и говорят: это не твоё, а моё. «Ну и пожалуйста», - отвечает Инна.
Приведу несколько важных для меня лично текстов:

*
Я свою принцессу Лею
Понимаю и жалею.
Я вожу принцессу в рейды
Поутру и ввечеру,
А когда умрёт Дарт Вейдер,
Я с игрой её сотру.

*
Самое трудное после развода –
Не выбирать ему новые туфли.
Я не сюда, просто детское – дальше,
И вообще не смотрю, так, на ценник –
Надо же знать, сколько я сэкономлю.
Ну-ка, ага, вот такие он любит,
42-е уже разобрали,
Сущее гадство, а эти? Конечно,
Есть, странно было бы, если иначе,
Именно эти ему натирают, -
Девушка, будьте добры, покажите...
Точно! - рельефными жесткими швами,
А подскажите, когда поступленье…
Черт! Извините. Спасибо, не надо.

*
Учись довольствоваться малым –
Он жив, хотя в другой стране,
Хотя не станет генералом
Науки, с Тойнби наравне.

В твоем негласном протоколе –
Не улыбнись, не позови,
Лишь юность не боится боли
И не стесняется любви.

«Мы не котята, - пишет Бисмарк, -
Нас все любить и не должны».
Не шли ему такие письма,
Что нужно прятать от жены.

Оно не то что низко - мелко,
И душу ржавчиной проест,
Но в сердце вкрученная стрелка
Всегда направлена нах вест.

И там, где запах апельсина
Зимой отчетливей всего,
Он скоро воспитает сына.
Не твоего.
Но ничего.

*
Представляете – август, плюс тридцать один в тени,
Гимнастерки кусают в шею, висят ремни, -
Рота срочников курит, каждому двадцать лет,
Старшина ушел оформлять на бойцов билет,

Электричка вот-вот к пути подойти должна,
Но подходит – без объявленья войны - она.
Элегантно кушает белое эскимо,
Выжигая каплей внутри декольте клеймо.

Рота ест эскимо глазами, идет ко дну,
По команде, синхронно, сглатывая слюну.
Я сказала: «Послушай, Ирская, черт возьми,
Перестань издеваться над маленькими детьми!»

Слава Богу, мальчишки эти не знают, нет,
Что и в спальне у ней дрожит приглушенный свет,
Репродукции Мухи смотрят в ее кровать,
Шкаф разорван давленьем, но нечего надевать.

Если кран проржавел, говорит она: «Дорогой…»,
И до мужа тянется смуглой своей ногой.
Улыбается, шпильки падают изо рта…
Вы все поняли? Вы не поняли ни черта.

И хотя она вообще не забьет гвоздя,
Она больше папина дочка, чем даже я,
И сильней большинства мужчин хорошо - на треть.
Вот поэтому именно к ней я хожу реветь.

*
Глобализация - это когда Алена пишет в аське,
Что бомбят вокзал,
А он - рядом.
Глобализация - это когда Алену могут убить
Младшие братья твоих одноклассников.
Глобализация - это когда мирное население страны-агрессора
Рассказывает про новую кофточку,
А потом замолкает, и ты не можешь дышать.
Две минуты, до нового сообщения.
Глобализация - это когда зона поражения при бомбежке
Больше, чем расстояние от Алены
До стратегического объекта страны-агрессора.
Глобализация - это когда любая война - гражданская.
Глобализация - это когда любая война - твоя.

День открытых дверей

Мы сегодня были в школе,
В той, в которую решили,
И, чтоб мы решили точно,
Нам со сцены пели дети.
Третьей справа пела Саша,
Я ее немного знаю:
Саша первой тянет руку,
Если спросят на уроке,
Ерзает от нетерпенья,
И, дорвавшись, отвечает.
А еще она дерется,
Но сугубо на татами,
У нее уже нашивка…
Стало быть, еще поет.
У нее на сарафане
Темно-школьном

foxword.livejournal.com

Стихи Инны Домрачевой — Зона критики

© Инна Домрачева


Держусь, надеясь на ничью,
Но понимаю, что не выйдет.
Мне кажется, я состою
Из ужаса тебя обидеть, —

Ни в яблочко, ни в молоко,
Насмешки падают в болотце, —
Из вида, будто мне легко
Твоё отсутствие даётся,

Из оговорок на бегу:
«Богиня, гнев поди воспой мне»...
Я не беззуба, я могу
Почти любому сделать больно.

Но вижу, слабость осознав
И от отчаянья дичая,
Как застывает слов расплав
В бесплотном космосе молчанья.

***

Приходится стоять, и кто б меня избавил?
Свернулась кровь, но боль на выдумки хитра.
По правилам игра, но драка паче правил,
И это хорошо для данного двора.

У квантовой струны мелодия забойней,
Но здесь не до неё, послушаем потом.
Выталкивать: «Слабак. Мне всё равно не больно».
Дышать открытым ртом. Дышать открытым ртом.

Удерживать скулёж и тремор плеч стрекозий
В сведённом кулаке, в квадратном феврале,
И ждать жестоких слов, как драки на морозе,
Прикладывая ложь к рассаженной скуле.

***

Дождаться с серьёзным лицом, чтоб отщёлкал рапид,
И медленно-медленно падать в туман деградации.
Хоть кто бы сказал мне, что можно тебя не любить,
Сама я об этом никак не могла догадаться.

Я падаю, пада... пора выходить из пике,
Но надо очнуться, и как обойдёшься ста граммами?
Ты видишь, я та же песчанка в живом уголке,
Ночами тихонько грызу деревянную раму

Вольера, а ты — с катаральной ангиной юннат,
На улице ешь и домой не заходишь с мороженым...
Послушай, откуда, откуда же было мне знать
О том, что тебя не любить вообще-то возможно?

***

За сходство с настоящими людьми
Мы прокляты недугом имитаций:
Нам сметь не дай и хлебом не корми,
Но дай вины до скотства наглотаться.

Как милосердны те, кто распознав
Бессилье, приходящее всё чаще,
Находит нас у стен и у канав,
Лицом в вину и бедствие лежащих,

Расхристанных и плачущих навзрыд
И права не имеющих позвать их.
Они берутся от вины отмыть
Нас, так непоправимо виноватых.

Безлунные, безрадостные сны
Не пробегают больше по контактам.
Я знаю, ты зашился от вины.
И как там?

***

Засчитан закос под задрота,
Спасибо, товарищ курсант.
Какая девятая рота,
Какой ещё, к чёрту, десант?
Не следует драться и злиться,
Нам нравятся хлопок и льны,
И наши прекрасные лица
Тактически очень верны.
Залитые бронзой по пояс,
Сыгравшие драму и фарс,
Мы люди, но наш бронепоезд
Рывками
уходит
на Марс.

***

Не деконструируй волшебства,
Там внутри токсичные отходы,
Спитый чай, морковная ботва,
Грязь, опилки, шламовые воды.
Блистер вышелушивая, йод
Ешь, но помогает это слабо,
Не влезай, написано, убьёт,
Ну или попробует хотя бы.
Щипчики лесковского Левши
Трогают реторту с аква вита,
Я же говорила — не дыши,
Для него дыханье ядовито.
Ломкие ссыхаются слова,
Крошатся фаланги дыр бул щила.
Не деконструируй волшебства,
Разве мама в детстве не учила?

***

Аввакум да Никон, все два — мордвины,
Он не даст соврать, а и то соврём,
У осенней ночи глаза совины
И подбит лес вытертым октябрём.
Ничего багрицкого, глушь да зона,
Выл — не приведи, а глядишь — привёл,
Треплет золотое руно Ясона
Ветер, обрывая листву по ствол.
Спирт и чай, плодовые то есть вина,
Дождь стучит кирзой о железный бак,
Покатилась с неба звезда мордвина,
Как сторожевые глаза собак.

***

Мотылёк говорит второму: смотри, смотри!
Или нет, догоняй скорее, лети за мной,
Мы уснём поиграть в людей, у кого внутри
Осыпается звон хрустальный и медвяной.
Мы не знали — мелодию глушит любая дрянь,
И того, что твердеет воздух, произнесён,
И всё жальче к рассвету людьми оставаться впрямь,
Хорошо бы уснуть и увидеть, что это сон.
Всё, что пело, летало, бегало и росло,
Не забудь, и вот этот камень ещё возьми.
Ты досадливо говоришь: потянул крыло.
Но ещё минуту мы снимся себе людьми.

***

О ком написано гвоздём,
Под Спартаком, в тени парадной,
Мы — тоже встанем и уйдём
Вверх по сварной,
по невозвратной.
Четыре варежки, и дым,
И в швах панелей стекловата, —
Они останутся двоим,
Целующимся
воровато.

***

О, Дитмар Эльяшевич Р.,
Я рада нечаянной встрече,
Поведайте мне, например,
О тайнах обыденной речи.

Пойдёмте скорей убивать,
Не разом, а снова и снова,
Дубиной, японская мать,
Волшебного русского слова!

***

Слишком холодно здесь, чтобы тратить слова,
Открывая обветренный рот,
Немота принимает печать вещества
И дыхание ветхое рвёт.

Угольки из грудного отдела спины,
Отогрев, конденсируют боль
В липкий воздух ненастья, в кошмарные сны,
В капли пота над верхней губой.

Но когда эта боль превращается в яд,
И глаза закрываются днём,
Мне подносят к дыханью листок и глядят,
Проступают ли буквы на нём.

***

Получается, нам и правда о многом врали,
Если мной, изучающей биоценоз по книгам,
Обретён вид на жительство в гэмбловском сериале,
Не кошмарном даже, просто каком-то диком.

Затаившись там, среди шуток за сто и триста,
В толчее полагавших, что юмор у них убойный,
Я, ей-богу, поймаю этого сценариста,
Потому что мне уже даже смеяться больно.

***

На столе — «Защита Лужина»
И монета в 2 рубля,
Я замёрзла и простужена,
Мне противно от себя.

Омываемая креслом, но
Только с трёх, увы, сторон,
Я совсем неинтересная,
То знобит, то клонит в сон.

Этот сон идёт-качается,
Обрывая провода,
Кто боится окочуриться —
Не рождается сюда.

***

Свет. Камера. Мотор. Египетская сила,
Гоморра и потом зыбучий первомай,
Но свет ложится так, как будто это было
Не далее вчера, и хоть переснимай.

Мне нравится твой стаж паденья без аварий,
Хотя душа тобой, по слухам, не больна,
Забудется, но мы — земной природы твари.
Ну ладно, ты не тварь. Ну ладно, я волна.

В сиянии светил изменится за лето
Немногое, а я — в другие сени прыг...
Да кто тебе сказал? Дай адрес, я поеду
И вырву грешный их неправедный язык.

Мигает за окном развёртка гиперкуба,
И мне не отвести ошеломлённых глаз.
Ты даже не инкуб, зачем тебе Гекуба?
Гори, гори, звезда, меняй спектральный класс.

***

Читаю по слогам, живу по букварю,
Весь опыт — каталог с ошибками в системе.
Мне холодно молчать, я жадно говорю,
Печально и тепло ты дуешь мне на темя,

На сагиттальный шов. Ты смотришь эти швы
Как старый театрал — классическую пьесу.
Звериный поворот лобастой головы
В глуши метаметаллургического леса.

Родиться и не знать иного ремесла,
Чем веточку волочь из-за моря оливью
Над сомкнутой водой, но я не поняла,
Когда вся эта явь внезапно стала тывью.

Температура слов приблизилась к нулю,
Поди перемолчи упрямого зануду.
Ты только мне не верь, что я тебя люблю.
Ты только мне не верь, что я тебя забуду.

***

В ленте внезапно вопрос: "Что, по-вашему, убивает великую русскую литературу?"

Великую русскую литературу с гарантией убивает одно. Стеклянные пуговицы глаз и придыхание на словах "великая русская литература".
Нечитающие дети с жаргонной речью — вторая производная.


***

Отмцырели бешеные очи,
Яблоки догнили на снегу.
Знаешь, я давно уже не очень
Говорить умею и могу.

Взрощенные таской стали фреской,
Положи игрушку, крысолов,
Мы легко наводимся на резкость,
Но не видим очертанья слов.

Скомканного в гневе не разгладить,
По рисунку тянется залом,
На обложке выцветшей тетради —
Схема обращения со злом.

***

Даже облаком, даже теперь
Я к тебе непременно приеду,
Потому что идут через Пермь
Все дороги, ведущие к свету.

Потому что хрустальная нить
Зажигается там, где опасно,
Потому что пускают звонить
С колокольни на Светлую Пасху.

Мой фонарик, театрик, вертеп,
Где усталому угол постелен,
Этот город окон и судеб
Вдоль мигающей Камы прострелен.

С зоопарком лицом на отель,
С дирижаблем, садящимся криво,
Город Молотов, город-коктейль
За восьмую секунды до взрыва.

***

Уют чужой известной переменной,
Пустой избы, протопленной дотла,
Внутри летящей в стороны Вселенной
Ещё вполне достаточно тепла.

И голос сел, и вызов неотвечен,
И все аккумуляторы мертвы,
Когда тепло прижалось к стенкам печи,
Хотя уже почти не держат швы.

Когда ты птиц, в лицо не узнавая,
Имеешь власть свергать в нетопыри,
И распирает бездна ледяная
Весёлую гранату изнутри, —

Иной звезды спасение не празднуй,
Не дуй на небо, просто думай впредь,
Во мне горит костёр рябины красной,
Но никого не может он согреть.

***

История закончилась.
Давайте,
наследуйте дорожной полосе!
Но вы росли сквозь трещины в асфальте,
а мы — в сыром овраге за шоссе.

Упрямые, лобастые, все — вызов,
замри стеной
и стой как неродной.
Что ваша виза?
Мы и сами с ВИЗа,
с кольца трамвая возле проходной.

***

Ни хрен не знает, ни пастернак,
Ни чабер, ни эстрагон,
С какого образа ты — хренак,
И вот уже эпигон,

И вот ты даже и не толмач.
Ты илист и каменист,
Ты — днище. Будет тебе, не плачь,
Утешься, постмодернист.

critic-all-zone.ru

Инна Домрачева - Ольга Верн — LiveJournal

*
Я свою принцессу Лею
Понимаю и жалею.
Я вожу принцессу в рейды
Поутру и ввечеру,
А когда умрёт Дарт Вейдер,
Я с игрой её сотру.

*
Самое трудное после развода –
Не выбирать ему новые туфли.
Я не сюда, просто детское – дальше,
И вообще не смотрю, так, на ценник –
Надо же знать, сколько я сэкономлю.
Ну-ка, ага, вот такие он любит,
42-е уже разобрали,
Сущее гадство, а эти? Конечно,
Есть, странно было бы, если иначе,
Именно эти ему натирают, -
Девушка, будьте добры, покажите...
Точно! - рельефными жесткими швами,
А подскажите, когда поступленье…
Черт! Извините. Спасибо, не надо.

*
Учись довольствоваться малым –
Он жив, хотя в другой стране,
Хотя не станет генералом
Науки, с Тойнби наравне.

В твоем негласном протоколе –
Не улыбнись, не позови,
Лишь юность не боится боли
И не стесняется любви.

«Мы не котята, - пишет Бисмарк, -
Нас все любить и не должны».
Не шли ему такие письма,
Что нужно прятать от жены.

Оно не то что низко - мелко,
И душу ржавчиной проест,
Но в сердце вкрученная стрелка
Всегда направлена нах вест.

И там, где запах апельсина
Зимой отчетливей всего,
Он скоро воспитает сына.
Не твоего.
Но ничего.

*
Представляете – август, плюс тридцать один в тени,
Гимнастерки кусают в шею, висят ремни, -
Рота срочников курит, каждому двадцать лет,
Старшина ушел оформлять на бойцов билет,

Электричка вот-вот к пути подойти должна,
Но подходит – без объявленья войны - она.
Элегантно кушает белое эскимо,
Выжигая каплей внутри декольте клеймо.

Рота ест эскимо глазами, идет ко дну,
По команде, синхронно, сглатывая слюну.
Я сказала: «Послушай, Ирская, черт возьми,
Перестань издеваться над маленькими детьми!»

Слава Богу, мальчишки эти не знают, нет,
Что и в спальне у ней дрожит приглушенный свет,
Репродукции Мухи смотрят в ее кровать,
Шкаф разорван давленьем, но нечего надевать.

Если кран проржавел, говорит она: «Дорогой…»,
И до мужа тянется смуглой своей ногой.
Улыбается, шпильки падают изо рта…
Вы все поняли? Вы не поняли ни черта.

И хотя она вообще не забьет гвоздя,
Она больше папина дочка, чем даже я,
И сильней большинства мужчин хорошо - на треть.
Вот поэтому именно к ней я хожу реветь.

*
Глобализация - это когда Алена пишет в аське,
Что бомбят вокзал,
А он - рядом.
Глобализация - это когда Алену могут убить
Младшие братья твоих одноклассников.
Глобализация - это когда мирное население страны-агрессора
Рассказывает про новую кофточку,
А потом замолкает, и ты не можешь дышать.
Две минуты, до нового сообщения.
Глобализация - это когда зона поражения при бомбежке
Больше, чем расстояние от Алены
До стратегического объекта страны-агрессора.
Глобализация - это когда любая война - гражданская.
Глобализация - это когда любая война - твоя.

День открытых дверей

Мы сегодня были в школе,
В той, в которую решили,
И, чтоб мы решили точно,
Нам со сцены пели дети.
Третьей справа пела Саша,
Я ее немного знаю:
Саша первой тянет руку,
Если спросят на уроке,
Ерзает от нетерпенья,
И, дорвавшись, отвечает.
А еще она дерется,
Но сугубо на татами,
У нее уже нашивка…
Стало быть, еще поет.
У нее на сарафане
Темно-школьном, густо-синем –
Шерсть от очень белой кошки
И на туфлях лак облез.
Вот их целая шеренга.
Настоящие такие,
Галстучки перекосились,
Гольфы, бантики сползли…
И когда они запели
Так серьезно и пискляво
О любви к родной России,
Я едва не заревела.
Видимые только мною,
Из-за плеч аналоговых
Сыновей и дочек злобно
Ржали лица цифровые
И кричали стоголосо:
«Надо сваливать из Рашки».
«Сцуко, жгут аборигены!»
«Опа-оп, вперде, Роисся!» -
Это мамы, это папы.

Интернеты, интернеты,
А я вымерший такой…

То ли мне должно быть стыдно
За свою сентиментальность,
То ли мне должно быть страшно
Оттого, что стало стыдно?

(с) Инна Домрачева

нашла здесь: http://foxword.livejournal.com/215194.html

olga-vern.livejournal.com

Счастливая встреча с поэтом Инной Домрачевой | Библиотечная система

По осокам и крапивам

Саша бегал что есть сил.

Как ты стал таким счастливым? —

Грустный дяденька спросил.

(стихотворение «Как стать счастливым» И. Домрачева)

 

23 мая в Центральной библиотеке для детей и юношества состоялись две встречи юных читателей детского абонемента с поэтом Екатеринбурга Инной Борисовной Домрачевой. Уже давно зарекомендовав себя как серьёзный взрослый поэт со своим стилем, творческой стратегией и манерой, год назад Инна Борисовна, неожиданно для себя самой решила попробовать писать стихи для детей. Ребятам на встрече поэт объяснила, что приехав на одну из запланированных встреч, она попала в детскую аудиторию вместо обещанной взрослой… Так родились первые замыслы о детских стихах.

В своей «Автобиографии» опубликованной в томе 3 «Антологии современной уральской поэзии» Инна Домрачева сообщала, что роднит её с детства с книгой, чтением и библиотекой:

«Я принадлежу к поколению, жадному до печатного слова, к поколению, которое читало классиков уже потому, что библиотечную книгу все равно придется отдать после прочтения, а подписные издания дома есть всегда.»

(из Автобиографии)

«Я с детства страстно хотела петь. Петь от восторга, петь в знак любви и приязни, петь, делясь. Но не сложилось, болезнь развела слух и голос по разным углам. Правда, во сне я до сих пор иногда пою… Вышло так, что меня воспитала библиотека.»

(из Автобиографии)

На встречах в Первоуральске  Инна Борисовна очаровала маленьких ценителей поэзии из МАОУ СОШ №1, МБОУ СОШ №2 и МБОУ СОШ № 32 забавными и лирическими стихами о детях, их семьях и домашних любимцах.

В зале звучал детский смех, ребята переглядывались друг с другом, дружно аплодировали поэту, читающему для них веселые строки. Например, такие:

Ноги на зиму линяют

Были ноги летние,

Всехбыстрейнасветние!

Сильные, как папины,

Сверху вниз царапины.

Объяснять вам надо ли? —

Бегали и падали.

А сегодня где-то и

Чересчур одетые,

По снегу идут они,

Хорошо укутаны,

Бледные и сонные,

Просто макаронные.

Фокус ничего себе —

Были загорелые,

А теперь такие бееееее…

Совершенно белые!

Поделилась Инна Домрачева и интересными веселыми историями, происходившими с ней во время  творческих поэтических гастролей по Уралу. С удовольствием ребята не только слушали стихи и живо реагировали на них, но и задавали поэту вопросы о том, как она пишет стихи, трудно ли искать рифмы, есть ли у неё свои дети и трудно ли писать стихи для детей. Почему Инна Борисовна пришла к стихам она тоже когда-то писала в «Автобиографии»:

«У нас дома не принято было говорить о пережитом и прочувствованном, а вне семьи не оказалось никого, кому бы я позволила слушать. В сущности, у меня не было выхода, кроме как начать писать.»

(из Автобиографии)

В качестве благодарности ребята и сами охотно вызвались почитать поэту свои любимые стихи наизусть. Прозвучали басни И.А. Крылова, стихи Агнии Барто, Андрея Усачева и других поэтов. Не остались в стороне и библиотекари и прочитали для собравшихся ребят и гостьи стихотворение «Котяра и колбасяра» друга и «поэтического сенсея» Инны Домрачевой – Михаила Робертовича Придворова из его «Кошкиной книги».

В довершение ко всему, наши юные читатели дали поэту наказы: сочинить стихи про черепаху, про учительницу-принцессу, про войну, про врагов… Тем интересных и необычных поэт получила не мало и осталась довольна, пообещав выполнить наказы ребят.

prv-lib.ru

Иван Малов. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ "ЛЁД И ПЛАМЕНЬ" №5,2019

ПО РАСПИСАНИЮ В НОЧЬ

1
В ночь увозя пассажирский покой
И свет оконных мельканий,
Двигался поезд бегущей строкой
Темою встреч-расставаний.
Двигался по расписанию в ночь
Точь-в-точь, точь-в-точь…

2
В ночь уходящий мужчина
Смотрит на спящего сына.

Медлит ступить на порог
Всех невозвратных дорог.

Не провожает жена.
Сонно-угрюма она.

«Лучше не будет!» — сказала.
Вышел. На поезд. К вокзалу.

Горечи замкнутый круг —
«Лучше не будет!»

…А вдруг?..

3
…Поезд — по расписанию в ночь
Точь-в-точь, точь-в-точь.

ПРОСЬБА

Он решил: «Уйду, и точка».
Дни идут. И нелегко
Для отца расстаться с дочкой.
Не с женой расстаться — с дочкой —
И уехать далеко.

Уходя, в семейной теме
Он запомнил на всю жизнь
Просьбу: «Папа! В дневнике мне
Распишись…»

>>>

Он ушёл, и в целом мире
Нет прощения вины.
Помнит дочь: она в квартире
Испугалась тишины.

Помнит сын: отец уходит
Навсегда из детских лет.
Нет войны — отец уходит,
Мать глядит ему вослед…

КИНОМЕХАНИК

У него, у ветерана,
В аппаратной тишина.
Три звонка —
И вот с экрана
В зал врывается война.

Кадры прожитым повеют.
Бой. Фашисты. Взвод — един,
Взвод защитников редеет,
Тает, и… в живых один.

— Продержись! — бойца родного
Просит бывший фронтовик
И в карманах ищет снова
Валидол в смертельный миг.

Но подмоге путь неблизкий
В тихий медленный рассвет.
…Как расстрелянные диски,
Ряд прокрученных кассет.

ВЕЛОСИПЕДИСТЫ ДЕТСТВА

Вслед за солнышком вставали,
Мчались в луговой озон.
Под ногами — две педали,
Как ступени в горизонт.

Спиц мельканье, радость, гонка,
Шин узорные следы.
Звень-звоночку птицы звонко
Подпевали с высоты.

Он звенел: июнь чудесен.
Нас манили, уводя,
Километры птичьих песен,
Сельских далей и дождя.

Я дождя начало слышал
На крыльце. О, так легки
Первых капелек по крыше
Голубиные шаги!..

Я СЛЫШУ СТЕПЬ

Мой день глубок, свежи дубравы,
И чувства нежностью полны.
Склоняюсь, падаю на травы —
На дно вечерней тишины.

И здесь, где силой и стараньем
Былинку тащит муравей,
Я слышу степь с её дыханьем —
Дыханьем родины моей.

>>>

Сушь. Ни тучки в степной стороне.
Хоть бы ветры прохладой подули!
Без дождя в знойный день в тишине
Часто никнет округа в июле.

Дождь прольёт — снова птицы поют,
И земля окунается в негу,
И укроп — огородный салют —
Торжествующе тянется к небу.

СОЛЬ-ИЛЕЦКИЕ АРБУЗЫ – ОРЕНБУРГСКИЙ КРАЙ
(На базаре в Оренбурге)

— Дар земли!..
— Да-а…
— Чудо света…
— Пробуйте!.. —
Отведать взять —
На губной гармошке лета
Песню родины сыграть!

>>>

Ещё стерня лучится светом,
Но знают пахари: пора!
Переворачивают лето
В степи плугами трактора.
Они гудят, и вся округа
Полна урочного труда.

Просёлком,
Чтоб сменить друг друга,
Вновь едут пахари сюда —
В простор, где впереди иное:
Снега и до весны бело,
И нивы спят, храня родное
Земли-кормилицы тепло.

СОЛНЦЕ САДИЛОСЬ НА ЛЕТНИЙ ПРОСЁЛОК

Степь… От следов машин в узорах
Просёлок, взволновавший сердце,
А солнце — видом с косогора,
Оно — что хлеб на полотенце!

>>>

Печальной осени картина,
Душе созвучная, видна.

В подлеске пёстром паутина.
В отаве летняя копна
Передо мной стоит, грустна:
В погоде пасмурной причина.

Промокший ветер в царстве этом
Дыханьем листья шевелит.
Молчат луга, в туман одеты,
И сырость воздух тяжелит.

>>>

Цветистый лесок, что базар:
Осины, и вязы, и клёны
Шумят, что сентябрь сказал,
Здесь цвет исчезает зелёный.

«Вы-ы… вы-ы виноваты!» — корит
Их ветер сильней ввечеру.
«Нет! Осень идёт», — говорит,
За речкой — вблизи говорит
Иглистая зелень в бору.

>>>

Глубокой грустной осенью в природе
Вослед прохладным дни пойдут суровей,
И — в ночь замёрзнет до весны под небом
Речная и озёрная вода.
С небесными земные отраженья
По воле свыше, чудные, исчезнут…

Дай бог с весны взор волновать им снова
В горизонтальных хрупких зеркалах.

ЗИМНЕЕ ЛЕТО

Я на зимней стоял остановке.
Холод, он мне из глаза слезой
Грусть навеял о луге с росой —

Летнем луге, где божьи коровки,
Утро с тучами, стадо коров,
И — автобус тут, явь остановки,
Где крещенский мороз — будь здоров!

>>>

Пора оттаявших дорог.
Автобус городской в апреле.
Выходит девушка из двери,
В другую — входит паренёк.
Он дальше едет, ладный, ловкий,
К заботам и друзьям своим.
И до любви лишь остановки,
Где вместе выйдут, — остановки
Недостаёт, быть может, им…

ПЛЫВЁТ ЧЕРНИЛЬНИЦЫ КОРАБЛИК…

…Чернильница моя…
 Пушкин

Он жжёт свечу. В округе каплет
С вечерних крыш — весны пора.
Плывёт чернильницы кораблик
Под белым парусом пера.

Плывёт. Плывёт. Ещё страница!
А на дворе уже темно…
Вновь будет Пушкина окно
В столице за полночь светиться.

Опубликовано в Лёд и пламень №5, 2019

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.