Гюго о любви стихи


Книга Стихотворения читать онлайн бесплатно, автор Виктор Мари Гюго – Fictionbook

Книга Стихотворения читать онлайн бесплатно, автор Виктор Мари Гюго – Fictionbook

Не обвиняй ее

 
Нет! Падшей женщины не порицай открыто!
Кто ведает весь груз ее земного быта?
Кто ведает число ее голодных дней?
Печальных опытов кто не бывал свидетель,
Как вихрь несчастия колеблет добродетель
И как несчастная вотще стремится к ней?
На ветке дерева так капля дождевая
Блестит, на ней держась и небо отражая,
Но ветку покачнут – и капля сорвалась,
И – до паденья – перл, она с паденьем – грязь.
 
 
Виновен ты, богач, виновны мы и злато.
Та капля чистая, небесная когда-то,
В грязи сохранена, – и, чтоб явилась вновь,
От праха отделясь, приняв свой вид хрустальный,
Она, блестящая, в красе первоначальной –
Тут нужен солнца луч, там надобна – любовь.
 
<1840>

«Порой, когда всё спит, восторженный вполне…»

 
Порой, когда всё спит, восторженный вполне
Под звездным куполом сажусь я в тишине,
К полету времени бесчувствен – жду и внемлю,
Не снидут ли с небес глаголы их на землю,
И, трепетный, смотрю на праздник торжества,
Ниспосланного в ночь земле от божества,
И мнится: те огни, что в безднах пламенеют,
Мою лишь только грудь, мое лишь сердце греют,
Что мне лишь суждено читать на небесах,
Что я – земная тень, ничтожный призрак, прах –
Днесь царь таинственный на пышном троне ночи,
Что небо блеском звезд мои лишь тешит очи,
 
<1840>

Два зрелища

 
Как в дремлющем пруде под сению древесной,
У смертного в душе два зрелища совместны –
В ней видимы: небес блистательный покров
С его светилами и дымкой облаков –
И тинистое дно, где зелья коренятся
И гады черные во мраке шевелятся,
 
<1843>

К Фанни П.

 
Оградясь невинностью святою,
Пой, играй и веселись, малютка!
Будь цветком! Будь утренней зарею!
Жизнь твоя покуда – смех и шутка.
 
 
О судьбе не погружайся в думу!
Даль темна. Среди земных явлений
Наша жизнь – увы – немножко шуму
В грустном мире, где так много тени.
 
 
Зла судьба: мы это видим ясно, –
Наша скорбь ей ничего не значит. –
Ты мила; но то, что так прекрасно,
Пуще страждет, наигорше плачет.
 
 
Ты сверкаешь детскими очами,
А в грядущем – горе и утраты.
Глазки, так богатые лучами,
И слезами наконец богаты.
 
 
Но пока закрыто всё, что худо, –
 
 
Смейся! Смех есть лучший дар незнанья.
Веселись, дитя мое, покуда
Над тобой покров очарованья!
 
 
Розан мой! Еще ты вихрем светским
Не измят, не испытал ненастья,
Озарен ты тихим счастьем детским –
Отраженьем маменькина счастья,
 
 
Дар небес – поэзия святая
При тебе, как ключ неистощимый;
При тебе живет она, блистая
Из очей ее – твоей родимой.
 
 
На земле ты – ангел настоящий,
Херувим! Меня в восторг приводит
Ясность та, что в твой зрачок блестящий
Из души невинной переходит.
 
 
Пользуйся блаженною минутой!
Наслаждайся! Радость мимолетна,
Все мы прежде мук сей жизни лютой
Сладость детства пили беззаботно,
 
 
О, прими мое благословенье!
При разлуке так идет молитва!
Предо мною – гроб, успокоенье,
Пред тобою – жизненная битва.
 
 
Бог с тобой, невинное созданье!
Жребий твой сказался от пеленок:
Ангел ты, ведомый на страданье,
В женщины назначенный ребенок!
 
<1856>

Она сказала

 
Она сказала: «Да, – и тем я дорожу!
Мечта о лучшем пусть в соблазн меня не вводит!
Ведь ты со мною здесь, глазами я слежу,
Как мысль в твоих глазах вращается и ходит,
 
 
И тем довольна я – конечно, не вполне!..
И всё же мой удел – удел благополучных.
Чего не любишь ты – насквозь известно мне,
Я двери стерегу от лиц, тебе докучных.
 
 
Твоя голубка – я. Ты пишешь – близ тебя,
Уютно сжавшись, я на локоток прилягу,
То подниму перо, то вслушиваюсь я,
Как ты, мой гордый лев, ворочаешь бумагу.
 
 
Воображенье – хмель, мечта – напиток, да.
Трудись! Я счастлива и не ропщу нисколько…
Но не мешало б мной заняться иногда,
А то ведь целый день всё книги, книги только!
 
 
Под тенью твоего склоненного чела
Подчас и грустно мне. Ни слова мне, ни взгляда!
Чтоб на тебя смотреть удобно я могла,
И на меня тебе взглянуть немножко надо».
 
<1856>

Что слава?

 
Что слава? – Нелепые крики.
Свет жалок, куда ни взгляни –
В нем многие тем и велики,
Что малы, ничтожны они.
 
 
Я знаю, что свет рукоплещет
Героям – когтистым орлам,
Железу, которое блещет,
И многим несветлым делам.
 
 
Да! Счастье земли – колесница,
Помпеи в триумфальной красе
В одном из колес ее зрится,
А Кесарь – в другом колесе.
 
 
Всё то ж – в Тразимене, Фарсале.
Любуйтесь сквозь пламя и дым
Всем тем, что Нероны взорвали
Палящим дыханьем своим!
 
 
Молитесь! Склоняйте колена!
Мне ж крошкой глядит великан.
Всё вздор! Потому что он – пена,
Уж будто б он стал океан?
 
 
Да, – веруйте в прах величавый,
В громады пустых пирамид,
Во всё, что прикинулось славой,
Во всё, что так бурно шумит!
 
 
Коснея в понятиях диких,
Молюсь я, поверженный ниц,
Не богу героев великих,
А господу маленьких птиц, –
 
 
Не богу воинственных станов,
Орудий, мечей и штыков,
Не богу тех злых ураганов,
Что двигают массы полков, –
 
 
Не идолу тех, что тревогу
Подъемлют, купаясь в крови,
Но мирному, доброму богу –
Источнику вечной любви, –
 
 
Тому, что в поэме вселенной
Зажег, в мирозданья строфах,
Стих первый – любовию в сердце,
Последний – звездой в небесах;
 
 
Что пищу дает своим птичкам,
Дарует и мох, и тепло
Их гнездышку с белым яичком,
Чтоб певчее племя росло;
 
 
Что, грея соломкою сельской
Семейство Орфеев лесных,
Шлет в лиственной почке апрельской
Мир новый, волшебный для них;
 
 
Когда ж это всё оперится,
Излучисто врозь полетит –
Вкруг каждого гнездышка, мнится,
Святое сиянье горит.
 
 
Историю мы без препоны
Творим себе – всем напоказ, –
Великие есть Пантеоны,
Огромные храмы у нас.
 
 
У нас есть мечи роковые,
И мало ль различных чудес?
У нас – Вавилон, Ниневия,
Гробницы до самых небес.
 
 
А что бы осталось? – лишь слезы, –
Когда бы зиждитель миров
Отнять захотел у нас розы,
Когда бы он отнял любовь!
 
<1856>

Детство

 
Ребенок пел, играл, вблизи лежала мать,
Едва, едва дыша. Ребяческому пенью
И бедной матери предсмертному хрипенью –
Обоим вдруг тогда мне довелось внимать.
 
 
Ребенок – лет пяти. Что он? – Малютка, крошка!
От детских игр его не отгоняйте прочь!
И вот – он целый день был весел у окошка,
Весь день резвился, пел; мать кашляла всю ночь –
 
 
И к утру умерла, вздохнув о малолетке,
А он – он принялся опять играть и петь.
Печаль есть зрелый плод, – на слишком слабой ветке
Тяжелому плоду бог не дает созреть.
 
<1856>

Выходец из могилы

 
О, стоны матерей! Вам царь всевышний внемлет.
Птенцов почивших он от вас к себе приемлет,
И птичку милую, им взятую туда,
Низводит к вам с небес на землю иногда.
У неба много тайн. У бога много силы.
Есть к колыбели путь обратный из могилы.
 
 
Одна из матерей жила в Блуа. Знаком
Мне был ее большой соседний с нашим дом.
В довольстве родилась, росла, потом вступила
В союз желанный с тем, кого она любила.
У них родился сын. Какая радость! Сын!
И что за колыбель! Шелк! Бархат! Балдахин!
Младенца кормит мать своею грудью нежной,
Всю ночь она полна заботою мятежной,
Не спит, ее глаза горят во тьме ночной, –
К ребенку наклонясь с подушки головой,
Чуть дышит, бедная, чтоб слышать, как он дышит;
Малейший стон его, малейший шорох слышит,
И утром вновь бодра, довольна, весела!..
 
 
Вот в кресла кинулась и гордо прилегла
Горячей головой на их косую спинку,
Грудь, полнясь молоком, раздвинула косынку,
Улыбка на устах, и вот – ее дитя!
«Мое сокровище! Мой ангел! Жизнь моя!» –
Бывало, говорит, и целовать у крошки
Начнет те маленькие розовые ножки –
И как целует их! Младенец-херувим
Смеется, голенький, и корчится упрямо,
Визжит и тянется к источникам родным,
И, бережно прижат к местам заповедным,
Притихнул.
 
 
Дни бегут. Уж он лепечет «мама».
Растет. Младенца рост так шаток – боже мой!
Он ходит, говорит: он в возраст уж такой
Приходит, где язык – впоследствии привычка –
Едва лишь оперен, бьет крылышком, как птичка,
И пробует лететь, и кое-как летит.
«Вот он! Каков сынок! – родная говорит. –
Ведь он уж учится, он азбуку уж знает, –
Такой понятливый! Всё на лету хватает.
Он – страшный умница и плут большой руки, –
Вообразите, – он уж хочет по-мужски
Одетым быть! О да, вот он о чем хлопочет!
Он и по платьицу быть девочкой не хочет.
Я Библию ему читаю – он за мной
Всё – слово за словом – мне вторит. Ангел мой!»
И мать восхищена, и детскою головкой
Не налюбуется. Обновка за обновкой!
Что день, то радости. Мечтаньями полна
О будущем, она им детски предается.
Какое торжество! Как чувствует она,
Что сердце матери в ее ребенке бьется!
Но дни идут, идут, и вдруг – крутой уступ.
Однажды злейший бич, исчадье ада – круп
Нежданный налетел и, в дом открыв лазейку,
Напал на мальчика, схватил его за шейку
И стал его душить… Тот силится дохнуть –
Не может: воздуху загородила путь
Болезнь проклятая, того и жди – разрушит!
Бедняжку, кажется, и самый воздух душит,
Гортань его хрипит. Во впавших глазках тень
Всё глубже, всё темней, – померкнул ясный день,
Как плод, как ягодка под клевом птицы жадной,
Ребенок вдруг завял. Как вор, как тать нещадный,
Его схватила смерть. Отчаянье кругом!
Гроб, траур, мать, отец, биенье в стену лбом –
И вопль – ужасный вопль!.. Где мать о сыне плачет,
Там онемей язык! Что слово наше значит?
Всё кончено. Нет слов!
 
 
И вот, погружена
В свое отчаянье, недвижная, она
Три месяца сидит. Хоть бы малейший трепет
Был жизни признаком! В устах – несвязный лепет,
Она не ест, не пьет, глаза устремлены
Тупые, мутные – в один кирпич стены.
Тут муж при ней в слезах. Она почти не дышит,
Тень смерти на лице. Зовут ее – не слышит.
Порой лишь в ужасе страданья своего
Шептала скорбная: «Отдайте мне его!»
Врач мужу намекнул тайком, что было б кстати,
Когда б родился брат покойному дитяти,
Что это бы спасло страдалицу; и вот
Проходит день за днем, проходит месяц, год…
Потом несчастная вдруг чувствует в недуге
Под сердцем у себя движенье – и в испуге
Затрепетала вся, бледнеет: «Боже мой!
Нет, нет, я не хочу, чтоб был не тот – другой;
Тот стал бы ревновать, сказал бы: «А! ты любишь
Другого – не меня, его теперь голубишь;
Меня забыла ты, достала мне взамен
Любимца нового, он у твоих колен
Обласкан и согрет, он стал твоя отрада,
А я лежу зарыт в подземной этой мгле.
Мне душно здесь, в гробу, мне холодно в земле». –
Так мать рыдала. – Нет! Я не хочу. Не надо!»
Но день судьбы настал, настал и час родин –
И радостный отец опять воскликнул: сын!
Но он один был рад: несчастная больная
Лежала, прошлое в бреду припоминая;
Новорожденного к ней принесли, – она
Взяла его на грудь, как мрамор холодна,
Почти бесчувственна; она о том ребенке
Всё думой занята, у бедной не пеленки,
А саван на уме, ей тот погибший сын
Всё представляется: бедняжка – там – один!..
Но в это время вдруг – о, чудо! Миг блаженный!
Ей голосом того ее новорожденный
Так сладко произнес, как ангелы поют:
«Послушай! Это – я. Не сказывай! Я тут».
 
<1857>

У реки

 
Жил лев близ той реки, где и орел порою
                               Водицу испивал,
И тут же встретились два мужа раз – и к бою!
                               И оба – наповал!
 
 
То были короли, над многими странами
                               Их высился престол,
А тут, над мертвыми носясь их головами,
                               Так произнес орел:
 
 
«Давно ль при вас, цари, весь мир дрожал
                               от страха?
                               Вы спорили в боях
За лоскуток земли – за горсть земного праха,
                               И вот вы сами – прах.
 
 
Вчера блистали вы в венках своих лавровых,
                               Властители властей, –
А завтра явится ряд камней известковых
                               Из царственных костей.
 
 
Скажите: для чего дух алчный вас за грани
                               Владений ваших вел?
Здесь, у одной реки, живем же мы без брани –
                               Он – лев, и я – орел.
 
 
И из одной реки мы пьем спокойно воду,
                               Он взял себе леса,
Пески, пещеры; я взял воздух и свободу,
                               Простор и небеса».
 
<1857>

Теперь (после смерти дочери)

 
Теперь, когда Париж, и эти мостовые,
И эти мраморы и бронзы – далеко,
Когда мне тень дают деревья вековые
И мне лазурь небес оглядывать легко, –
 
 
Теперь, когда от злой душевной непогоды
                             Успел я отдохнуть,
И после бури той святая тишь природы
                             В мою ложится грудь, –
 
 
Теперь, когда могу, близ вод кругом разлитых,
Я мыслью вознестись и видеть с высоты
Глубоких истин ряд, в душе моей сокрытых,
И видеть под травой сокрытые цветы, –
 
 
Теперь, создатель мой, с сей затишью святою
                             Пришла мне череда
Сознать, что дочь моя под этою плитою
                             Уснула навсегда.
 
 
И вновь, глубокого исполнен умиленья,
На горы, на леса и воды я гляжу,
И, видя, как я мал в безмерности творенья,
Вновь чувствую себя и в разум прихожу.
 
 
Вновь на тебя, творец, смотрю я правоверцем,
                             И вновь согрет мольбой,
Иду к тебе с моим окровавленным сердцем,
                             Растерзанным тобой.
 
 
И вновь душа моя к тебе, мой бог, взывает:
Ты свят, ты терпелив и в благости велик!
Ты знаешь, что творишь, а смертный – что он знает?
Он – ветра прихотью колеблемый тростник!
 
 
Гроб закрывается, но щель есть в этой крыше –
                             То дверь к тебе, творец!
И то, что здесь внизу концом считают, – выше
                             Начало, не конец.
 
 
Коленопреклонен, я сознаю, о боже,
Что ты единый – сущ. Чтоб весь я изболел –
Так было надобно. Кто спросит: для чего же?
Так было надобно, – ты этого хотел.
 
 
Пред волею твоей стою, смиренья полный.
                             Челн жизни мы тянуть
Должны из скорби в скорбь, из волн в другие волны –
                             И в вечность завернуть.
 
 
Всё видимое нам проходит часом, мигом.
На вещи смотрим мы с одной лишь стороны,
С другой – всё мрак для нас. Мы клонимся под игом,
Таинственных причин не зная глубины.
 
 
Уединенная, туманная окрестность
                             Везде объемлет нас.
Всевышний так хотел, – нам в мире ни известность,
                             Ни радость не далась.
 
 
Лишь благо низойдет – оно и улетело.
Наш мир – в руках судьбы, и бедный смертный в нем
Не видит уголка, где б мог сказать он смело:
«Вот здесь участок мой, моя любовь, мой дом!»
 
 
Глядь! Время старости угрюмой подступило,
                             А нечем дух отвесть, –
И это всё, как есть, так надобно, чтоб было,
                             Затем что это есть.
 
 
Творец! Наш темен мир, а небо многозвездно,
И песнь и вопль идут в гармонии святой.
Что смертный? – Прах, атом, а вечность – это бездна,
Куда парит один и падает другой.
 
 
И что тебе, творец, на вышине бесстрастной
                             Объемлющему твердь,
Наш стон, скорбь матери, отчаянье несчастной –
                             Ее дитяти смерть?
 
 
Я знаю: должен плод под ветром падать, птица –
Ронять свое перо, цветок – свой аромат,
И чтоб неслась вперед творенья колесница,
Быть должен кто-нибудь под колесом измят.
 
 
Пыль, волны, слезы – всё необходимо в свете.
                             Условье бытия,
Чтоб там – росла трава, там – умирали дети, –
                             Всё это знаю я.
 
 
Создатель! Может быть, во глубине от века
Непроницаемых и чуждых нам небес
Творишь ты новый мир, где горесть человека
Идет в состав твоих неведомых чудес.
 
 
Быть может, это – цель иного мирозданья,
                             Чтоб полный грозных сил
Событий вихрь с земли прекрасные созданья
                             Куда-то уносил.
 
 
Неумягчаемость божественных законов,
Быть может, держит всё, чем населен эфир,
И снисходительность к безумью наших стонов
Расстроила бы всё, разрушила б весь мир.
 
 
Ты видишь, бог мой, здесь с лиющейся незвонко,
                             Но теплою мольбой,
С смиреньем женщины и простотой ребенка
                             Я весь перед тобой!
 
 
Взвесь, горний судия, всё, что я делал прежде,
Как мыслил, действовал, в борениях томим,
Трудился и страдал и жалкому невежде
Природу освещал сиянием твоим, –
 
 
Как шел я, не боясь ни ссылки, ни изгнанья!
                             Суди меня, мой бог!
Я мог ли ожидать такого воздаянья?
                             Суди! – Нет, я не мог –
 
 
Не мог я ожидать, склонен главой и бледен,
Что, тяжко надо мной десницу опустя,
Возьмешь ты у того, кто радостью так беден,
Ее последний луч, возьмешь его дитя!
 
 
Прости, что на тебя роптал я в лютом горе,
                             Что на тебя хула,
Как из ребячьих рук тяжелый камень в море,
                             Мной кинута была!
 
 
Могли ль твой видеть свет мои больные очи,
Когда спалила их нежданная гроза,
И траур лег на них чернее адской ночи,
И в нем до слепоты изъела их слеза?
 
 
И можно ль, господи, чтоб человек в потере,
                             Где мысли луч исчез,
Всё помнил, что над ним всё те ж на вечной сфере
                             Созвездия небес?
 
 
Да, я был слаб, как мать. Пред высшим приговором
Теперь склоняюсь я, приемля свой удел.
Другим мной брошенным на всю природу взором
В широкой горести мой разум просветлел.
 
 
Творец! Я сознаю, что тяжкий грех – проклятья.
                             Выдерживая боль,
Не буду я роптать, не буду проклинать я,
                             Но плакать мне позволь!
 
 
Да, слезы пусть текут, как водный ток обильный!
Ты сам нам слезы дал, – пускай они текут!
Позволь мне иногда на камень пасть могильный
И дочери шепнуть: «Ты чувствуешь? Я тут».
 
 
Позволь мне иногда ей перекинуть слово
                             Под тихий вечерок,
Когда казалось бы, что этот ангел снова
                             Меня услышать мог!
 
 
Сквозь зависть в прошлое я взор вперяю жадный
И всё мне видится тот миг, тот страшный час,
Когда мой херувим, мой ангел ненаглядный
Вдруг крылья развернул и улетел от пас.
 
 
И будет мне весь век тянуться час тот лютый,
                             Когда, утратив дочь,
Вскричал я: «Здесь был день – тому одна минута,
                             И вот – теперь уж ночь!»
 
 
Прости мне, господи, что дух мой так расстроен!
Не гневайся, что я горюю вновь и вновь!
Я умирен с судьбой, но я не успокоен, –
Из язвы роковой лилась так долго кровь!
 
 
Не гневайся, что так терпенье наше скудно!
                             Теряющим детей,
Ты знаешь, господи, как душу вырвать трудно
                             У скорби из когтей.
 
 
Ты знаешь: ежели во мгле существованья
Вдруг озарила нас в один счастливый день
Улыбка нового нам милого созданья
И жизни сумрачной нам разогнала тень, –
 
 
Когда нас обновил веселый вид ребенка,
                             Чья прелесть так светла,
Что кажется, для нас невинная ручонка
                             Дверь неба отперла, –
 
 
Когда шестнадцать лет, шаг проследив за шагом
И дочь прекрасную всем сердцем возлюбя,
Ее признали мы своим верховным благом,
Лучом дневным в душе и в доме у себя, –
 
 
Когда решили мы: нам этого довольно!
                             Всё прочее есть бред, –
О боже, посуди, как тяжело, как больно
                             Сказать: ее уж нет!
 
<1857>

fictionbook.ru

Читать книгу Стихотворения Виктора Гюго : онлайн чтение

 
Живи, как я, мой друг, в тиши, глуши – и только.
Блаженство на земле для нас не суждено.
Что нужно? Счастье? – Нет! – Что ж? Торжество? –
Нисколько!
Смирение одно.
 
 
Будь кроткой, доброй будь! Как сводит полдень ясный
В один небесный круг весь пыл своих лучей,
Своди всю благодать души твоей прекрасной
В лазурь твоих очей!
 
 
Нет торжествующих, счастливых нет на свете.
Для жизни дан нам час, и то неполный час –
Минута – миг один, и все мы точно дети:
Игрушка тешит нас.
 
 
Для счастья нашего недостает так много,
Недостает того и этого, всего, –
Нам нужно многое… А как рассмотришь строго –
Что нужно? – Ничего –
 
 
Иль малость сущая. Чего на сцене светской
Все ищут? – Это звук, звук имени, – наряд, –
Ряд блесток, галунов, – гремушка славы детской, –
Улыбка, слово, взгляд.
 
 
Любви недостает – и скучно под короной!
Воды недостает – и умирай в степи!
Повсюду человек – пустой сосуд бездонный.
Терпи, мой друг, терпи!
 
 
Взгляни на мудрецов, превознесенных нами!
Взгляни на воевод, летавших через Понт,
Которых яркими сияет именами
Наш бледный горизонт!
 
 
Они, подобные истаявшим светилам,
Рассыпав все лучи на жизненный свой путь,
Шагнули в сумрак, в тень, пошли к гробам, к могилам –
От блеска отдохнуть.
 
 
С зарею влажными от жалости глазами
Глядят на бедный мир святые небеса
И утро каждое кропят его слезами –
Мы говорим: роса!
 
 
Бог вразумляет нас на дольнем нашем ходе,
И что такое – мы, и что такое – он,
Начертан в нас самих и в видимой природе
Божественный закон.
 
 
Покорствуй, дочь моя: его веленья святы
И должно каждому жить неизменно в нем.
Дух ненависти – прочь! Иль всё любить должна ты,
Иль плакать обо всем.
 

<1857>

 
Настанут времена: не будут птичку с ветки
Хватать и обучать в объеме узкой клетки,
И общество людей посмотрит не шутя
Как на святой залог на каждое дитя,
И будет так умно воспитывать ребенка,
Чтоб выйти мог орел из слабого орленка,
И дастся божий свет там каждому на часть,
Где горечь знания преобразится в сласть.
Всё, что оставили нам римляне и греки,
К наследникам пойдет без варварской опеки
И станет подвигов учебных пред концом
Ученья роскошью, оправою, венцом,
А не фундаментом. Не будет бедный школьник
К стихам Виргилия прикован, как невольник,
Иль маленький лошак, навьюченный сверх мер,
Под плетью черствого схоластика-педанта,
Который мальчику под ношей фолианта
Кричит: «Ну! Ну! Тащи! Ведь этот вьюк – Гомер!»
В селенье каждое там свет проникнет быстро,
Где место темного в училище магистра
Займется мыслящим вожатаем людей,
Врачом невежества, апостолом идей.
Не будут наконец и школьник и учитель
Тот – вечный мученик, а тот – всегда мучитель,
Легко освободясь от нашей дикой тьмы,
Там будут спрашивать с улыбкой наши внуки
О том, что делали и как учились мы,
Как филин воробья вгонял в гнездо науки,
Науки возблестят во всем величье там,
Как царственный чертог, как лучезарный храм;
Наставник явится на поприще высоком
Благовещателем, святителем, пророком,
Лиющим теплоту, и свет, и благодать
В полуотверстую ребяческую душу,
Из кубка вечности дающим ей вкушать
Того, кто создал всё – и зыбь морей, и сушу;
И утвердится всё: законы, долг, права,
И станет всё ясней, и, более раскрыта,
Природа сложит там понятные слова
Из литер своего святого алфавита.
 

<1858>

 
Шестнадцать было ей, а мне двенадцать только,
Резвясь и о любви не думая нисколько,
Чтоб с Лизой поболтать свободно вечерком,
Я маменьки ее ухода ждал тайком,
И тут поодаль мне от Лизы не сиделось,
Я придвигался к ней, мне ближе быть хотелось.
 
 
Как много отцвело с тех пор весенних роз!
Как много перешло людей, гробов и слез!
Порою думаешь: где эти розы, слезы?
Где Лиза? И мои ребяческие грезы?
Тогда любились мы. Мы были с ней вдвоем
Две птички, два цветка в убежище своем.
 
 
Я любопытствовал, она была большая,
А я был маленький. Стократно вопрошая:
К чему и для чего? – я спрашивал затем,
Чтоб только спрашивать. Когда моя пытливость
В ней возбуждала вдруг иль нежную стыдливость,
Или задумчивость – я всё твердил: зачем?
 
 
Потом показывал я ей свои игрушки,
Моих солдатиков, мой кивер, саблю, пушки,
Я книги все свои пред ней перебирал,
Латынь, мою латынь – предмет моих усилий.
«Вот, – говорил я, – Федр! А вот и мой Виргилий!»
Потом я говорил: «Отец мой – генерал!»
 
 
И Лизе для молитв, для церкви, для святыни,
Знать было надобно немножко по-латыни, –
И вот, чтоб ей помочь перевести псалом,
К ней на молитвенник склоняться мне случалось,
Когда молились мы, и в этот миг, казалось,
Нас ангел осенял невидимым крылом.
 
 
Она, как взрослая, свободно, без уклонок,
Мне говорила «ты». Ведь что ж я был? – Ребенок.
Я «вы» ей говорил и робок был и глуп.
Со мною вместе раз над книжкою нагнулась
Она, и… боже мой! Щека ее коснулась
Своими розами моих горящих губ, –
 
 
Я вспыхнул, покраснел, и спрятался наивно
Под Лизы локоном и крепко, инстинктивно
Припал, прижался к ней, – и вырвалась, скользя,
Она из рук моих с увертливостью гибкой,
И, обратясь ко мне с лукавою улыбкой,
Произнесла: «Шалун!» – мне пальчиком грозя.
 

<1858>

 
Она еще дитя, при ней надзор дуэньи,
И с розою в руке, в чистейшем упоенье
Она глядит… на что? – Бог ведает. На всё:
Вот – светлая вода! Вот, оттенив ее,
Душистый лавр и мирт стоят благоговейно.
Вот лебедь плавает по зеркалу бассейна.
Вот – весь в лучах, в цветах благоуханный сад,
Обширный парк, дворец, зверинец, водопад!
Там – лани быстрые под зеленью мелькнули.
Там – звездоносный хвост павлины развернули.
Как горный снег бела малютка, – да она
Невинна сверх того, – двойная белизна!
На берегу пруда, под ножками инфанты
Росинки на траве блестят как бриллианты,
Пред нею ж, посреди всех видов и картин,
Сапфирный сноп воды пускает вверх дельфин.
Наряд ее блестящ: баскина кружевная,
По пышной юбочке, меж складками блуждая,
Нить золота прошла и змейкой обвилась,
И вдруг то выглянет, то спрячется в атлас.
А роза полная, подняв свой венчик чудный
Бутона свежего из урны изумрудной,
Казалось, в царственном цвету своем была
Для крошечной руки малютки тяжела;
Когда ж она в цветок, как в чашу из коралла,
Прозрачный носик свой с улыбкой погружала –
Та роза, заслонив ребенку пол-лица
Листками своего широкого венца,
С румяной щечкою так совпадала чудно,
Что щечку отличить от розы было трудно.
Прелестное дитя! Глаза как после бурь
Открывшихся небес глубокая лазурь,
И имя райское – Мария. Свежесть в красках,
Молитва в имени, и божье небо в глазках.
Прелестное… притом несчастное дитя!
Она уже свое величье не шутя
И в детстве чувствует, – и, глядя на природу,
Оно с младенчества гнетет ее свободу.
На солнце, на поля, на каждый в мире вид
Она уж маленькой владычицей глядит,
И в этой куколке начаток королевы
Так явствен, что мертвит все игры, все напевы,
А смертного она и видеть не могла
Прямым, каким его природа создала, –
Пред нею он всегда, почуяв близость трона,
Являлся согнутым в тяжелый крюк поклона;
И пятилетнее престольное дитя,
Глазенки гордые на мелочь обратя,
Умеет важничать и мыслить: «Я – инфанта!
Я буду некогда дюшессою Брабанта!
Потом мне Фландрию, Сардинию дадут!
Не розу для меня – империю сорвут,
А роза – так, пока…» И кто-нибудь некстати
Пускай дотронется до этого дитяти,
Хотя б имея цель, что он его спасет, –
Несчастный голову на плаху понесет!
 
 
Нам этот детский лик улыбку – не угрозу –
Представил. Вот она – в ручонке держит розу,
Сама среди цветов прелестнейший цветок.
 
 
День гаснет. Птичка, в свой забившись уголок,
Укладывает спать своих пискливых деток.
Уж пурпур запада между древесных веток
Сквозит, эфирную раскрашивая синь
И бросив отблеск свой на мраморных богинь,
Которые в саду, им озаряясь, блещут
В дрожащем воздухе и, кажется, трепещут.
Час тихий вечера, приблизившись тайком,
Скрыл солнце под волной и пташку под листком.
…………………..
И вот, меж тем как здесь – ребенок да цветок,
Там – заключенная в тот царственный чертог,
Где каждый острый свод висел тяжелой митрой,
Где Рим служил резцом, и кистью, и палитрой,
И камнем зодчества, – виднелась тень одна,
К окну перенося свой образ от окна.
Бывало, целый день, как на кладбище мрачном,
Являлась эта тень в окне полупрозрачном,
Задумчиво склонив на тусклое стекло
Злой мыслью взрытое и бледное чело:
От мысли той весь мир сжимался, цепенея.
Тень эта, к вечеру всё становясь длиннее,
Ходила… Страшный вид! Во тьме ходила тьма,
И шаг свершался тот в размере неуклонном,
Как колокола ход в обряде похоронном.
Кто это был? – Король. Не он – так смерть сама.
 
 
Да, то был он, Филипп, – он, жизнь и смерть творенья.
Такого призрака, такого привиденья
Другого в мире нет. Из темной глубины
Вот он глядит в окно, прижавшись у стены.
Что ж видит он теперь? – Конечно, не ребенка,
Не розу, не зарю вечернюю, так тонко
Накинувшую свой румянец на пруды,
Не сад, не лебедя на зеркале воды,
Не птичек, кончивших дня божьего пирушку
И острым носиком целующих друг дружку, –
О нет, – в его глазах глубоких, роковых,
Под бровью жесткою, нависшею на них,
Теперь отражена далекая громада,
Могучий флот его – великая Армада,
Несущаяся там, среди шумящих волн,
И видится ему, тревоги робкой полн,
Тот остров – Альбион, что смотрит из тумана,
Как гром его браздит равнину океана.
Грозя и Англии, и всем концам земли,
В его глазах, в мозгу несутся корабли.
Армада – вот один всесильный, неизменный
Рычаг, которым он поднимет полвселенной!
Победоносная, она летит туда –
 
 
Филипповой судьбы зенитная звезда!
 
 
Король Филипп Второй был идеал тирана.
Ни Каин Библии, ни образ Аримана
Так не были черны, как этот властелин.
Он миром управлял с невидимых вершин,
Как некий горний дух. Он жил и ненавидел.
Мир ведал, что он жив, но мир его не видел.
Смерть знала, что он жив. В Эскуриале он
Безмолвным ужасом был вечно окружен.
Сливался он для всех в одно со сферой звездной,
С пространством, с миром сил, с какой-то страшной бездной,
Где приближался он, там приближался рок,
Которому никто противустать не мог,
Сама судьба тряслась, визжа от лютой боли,
И корчилась в клещах его железной воли;
Душа его была таинственна, как гроб,
Глаза – два факела, уста – могильный склеп.
Его был крепок трон фундаментом коварства,
Мрак был оградою его немого царства.
Одетый в черное, казалось, облечен
Сам в траур о своем существованье он,
И черная, как ночь, тьма власти непреклонной
Казалась лошадью его статуи конной.
Как сфинкс, всё пожирал он мыслью – и молчал,
Он и не спрашивал, а каждый отвечал.
Улыбки он не знал, улыбка – луч денницы,
Не проникающий в подобные темницы;
Когда ж, бодрясь душой, он сбрасывал с нее
Оцепенение змеиное свое,
То с тем, чтоб умножать всеобщий дух боязни
Своим присутствием близ палача при казни,
И на зрачках его рдел пламени разгул,
Когда он на костер собственноустно дул.
Ужасный для всего – для всех стремлений века,
Для прав, для совести, для мысли человека,
Он был – в честь римского, в честь папского креста –
На царстве сатана под именем Христа.
Как группы ящериц из темных нор пещерных,
Дела ползли из дум его неблаговерных.
Нет во дворцах пиров, иллюминаций нет, –
Одно аутодафе им сообщало свет;
Эскуриал и все Филипповы чертоги
Дремали, как в лесу звериные берлоги.
Там казни – для забав, измены – для потех!
Не мучить, не пытать – Филипп считал за грех,
И самая мечта души сей сокровенной
Носилась тяжестью над трепетной вселенной,
Да и молился он едва ль перед добром:
Его молитва шла, как отдаленный гром,
И жглись, как молнии, тирана сновиденья,
А те, кто был его предметом помышленья,
Кричали в ужасе: «Настал наш смертный час!
Нас кто-то давит, жжет, смертельно душит нас».
На гибель там себя народы обрекали,
Где эти два зрачка вперялись и сверкали.
 
 
Из хищно-птичьих лиц отменны эти два:
Карл Пятый – коршун злой, Филипп Второй – сова.
В камзоле бархатном, кромешной тьмы чернее,
Он, с орденом Руна на королевской шее,
Не изменяющий ни поз своих, ни мест,
Вдруг, к удивлению, как будто сделал жест,
И даже – чудеса, коль это не ошибка! –
На стиснутых губах нарезалась улыбка, –
Улыбка страшная, конечно, и сполна
Никто б не разгадал, что значила она, –
А это значило: в открытом, шумном море
Теперь мой огнь и гром несутся на просторе,
Моя Армада – там, и, страхом обуян,
Пред ней смиряется строптивый океан, –
Так древле средь своих мятежных волн разбега
Потоп был устрашен явлением ковчега.
Валы равняются, становятся в ряды
И лижут кораблей широкие следы,
И, назначенья их познав святую цену,
Чтоб путь их умягчить, им подстилают пену,
И каждая скала преобразилась в порт,
И крики слышатся: «На палубу! – на борт! –
На мачту! – к парусу!» Попутный ветер дышит.
Вот – барабан! свисток! Филипп всё это слышит,
Всё видит мысленно и мнит: всё это – я!
Я – кормчий кораблей, их движет мысль моя, –
И Англия дрожит, бледнеет пред Армадой,
Поникла, и ничто не служит ей оградой.
Так мыслил он. В сей миг, казалося, горел,
В руке Филипповой пук громоносных стрел,
И в царственных мечтах лишь вид сей развернулся –
Державный гробовщик впервые улыбнулся.
 
 
В Каире некогда единый из владык,
Который силою и славой был велик,
У водного ключа своей мечети главной
На камне начертал рукою своенравной:
«Аллаху – небеса, мне – дольний мир, земля».
Десп_о_т-султан – двойник тирана-короля.
Тиранство, деспотизм – одно с другим так схоже!
Что начертал султан, король наш мыслит то же.
 
 
А там, на берегу бассейна, то дитя,
На розу пышную глазенки опустя,
К губам своим ее подносит и целует.
Вдруг – темных туч напор и сильный ветер дует.
Вода возмущена, трясутся мирт, жасмин,
Деревья клонятся до корня от вершин,
И розы лепестки какой-то дух зловредный
Вдруг в воду побросал из рук инфанты бледной,
Так что у ней в руке едва остаться мог
С шипами острыми колючий стебелек.
Кто смеет так шутить? И, трепетом объята,
Инфанта смотрит вверх: не небо ль виновато?
Там – чернота кругом. Она глядит туда,
В бассейн: там морщится и пенится вода,
Пруд светлый морем стал, и по волне сердитой
Листочки носятся, как будто флот разбитый:
Судьба Армады здесь – так небеса хотят!
И гневное дитя насупило свой взгляд,
Немало удивясь, как смеют так свободно
Здесь делать то, что ей, инфанте, не угодно,
И вот – она должна досадой кончить день!
Малютка сердится, угрюмо брови хмуря…
 
 
При этом, следуя за нею словно тень,
Дуэнья говорит: «Позвольте! Это – буря,
А ветер иногда, хоть это и не шло б,
Так дерзок, что не чтит и царственных особ».
 

iknigi.net

Читать книгу Стихотворения Виктора Гюго : онлайн чтение

 
Теперь, когда Париж, и эти мостовые,
И эти мраморы и бронзы – далеко,
Когда мне тень дают деревья вековые
И мне лазурь небес оглядывать легко, –
 
 
Теперь, когда от злой душевной непогоды
                             Успел я отдохнуть,
И после бури той святая тишь природы
                             В мою ложится грудь, –
 
 
Теперь, когда могу, близ вод кругом разлитых,
Я мыслью вознестись и видеть с высоты
Глубоких истин ряд, в душе моей сокрытых,
И видеть под травой сокрытые цветы, –
 
 
Теперь, создатель мой, с сей затишью святою
                             Пришла мне череда
Сознать, что дочь моя под этою плитою
                             Уснула навсегда.
 
 
И вновь, глубокого исполнен умиленья,
На горы, на леса и воды я гляжу,
И, видя, как я мал в безмерности творенья,
Вновь чувствую себя и в разум прихожу.
 
 
Вновь на тебя, творец, смотрю я правоверцем,
                             И вновь согрет мольбой,
Иду к тебе с моим окровавленным сердцем,
                             Растерзанным тобой.
 
 
И вновь душа моя к тебе, мой бог, взывает:
Ты свят, ты терпелив и в благости велик!
Ты знаешь, что творишь, а смертный – что он знает?
Он – ветра прихотью колеблемый тростник!
 
 
Гроб закрывается, но щель есть в этой крыше –
                             То дверь к тебе, творец!
И то, что здесь внизу концом считают, – выше
                             Начало, не конец.
 
 
Коленопреклонен, я сознаю, о боже,
Что ты единый – сущ. Чтоб весь я изболел –
Так было надобно. Кто спросит: для чего же?
Так было надобно, – ты этого хотел.
 
 
Пред волею твоей стою, смиренья полный.
                             Челн жизни мы тянуть
Должны из скорби в скорбь, из волн в другие волны –
                             И в вечность завернуть.
 
 
Всё видимое нам проходит часом, мигом.
На вещи смотрим мы с одной лишь стороны,
С другой – всё мрак для нас. Мы клонимся под игом,
Таинственных причин не зная глубины.
 
 
Уединенная, туманная окрестность
                             Везде объемлет нас.
Всевышний так хотел, – нам в мире ни известность,
                             Ни радость не далась.
 
 
Лишь благо низойдет – оно и улетело.
Наш мир – в руках судьбы, и бедный смертный в нем
Не видит уголка, где б мог сказать он смело:
«Вот здесь участок мой, моя любовь, мой дом!»
 
 
Глядь! Время старости угрюмой подступило,
                             А нечем дух отвесть, –
И это всё, как есть, так надобно, чтоб было,
                             Затем что это есть.
 
 
Творец! Наш темен мир, а небо многозвездно,
И песнь и вопль идут в гармонии святой.
Что смертный? – Прах, атом, а вечность – это бездна,
Куда парит один и падает другой.
 
 
И что тебе, творец, на вышине бесстрастной
                             Объемлющему твердь,
Наш стон, скорбь матери, отчаянье несчастной –
                             Ее дитяти смерть?
 
 
Я знаю: должен плод под ветром падать, птица –
Ронять свое перо, цветок – свой аромат,
И чтоб неслась вперед творенья колесница,
Быть должен кто-нибудь под колесом измят.
 
 
Пыль, волны, слезы – всё необходимо в свете.
                             Условье бытия,
Чтоб там – росла трава, там – умирали дети, –
                             Всё это знаю я.
 
 
Создатель! Может быть, во глубине от века
Непроницаемых и чуждых нам небес
Творишь ты новый мир, где горесть человека
Идет в состав твоих неведомых чудес.
 
 
Быть может, это – цель иного мирозданья,
                             Чтоб полный грозных сил
Событий вихрь с земли прекрасные созданья
                             Куда-то уносил.
 
 
Неумягчаемость божественных законов,
Быть может, держит всё, чем населен эфир,
И снисходительность к безумью наших стонов
Расстроила бы всё, разрушила б весь мир.
 
 
Ты видишь, бог мой, здесь с лиющейся незвонко,
                             Но теплою мольбой,
С смиреньем женщины и простотой ребенка
                             Я весь перед тобой!
 
 
Взвесь, горний судия, всё, что я делал прежде,
Как мыслил, действовал, в борениях томим,
Трудился и страдал и жалкому невежде
Природу освещал сиянием твоим, –
 
 
Как шел я, не боясь ни ссылки, ни изгнанья!
                             Суди меня, мой бог!
Я мог ли ожидать такого воздаянья?
                             Суди! – Нет, я не мог –
 
 
Не мог я ожидать, склонен главой и бледен,
Что, тяжко надо мной десницу опустя,
Возьмешь ты у того, кто радостью так беден,
Ее последний луч, возьмешь его дитя!
 
 
Прости, что на тебя роптал я в лютом горе,
                             Что на тебя хула,
Как из ребячьих рук тяжелый камень в море,
                             Мной кинута была!
 
 
Могли ль твой видеть свет мои больные очи,
Когда спалила их нежданная гроза,
И траур лег на них чернее адской ночи,
И в нем до слепоты изъела их слеза?
 
 
И можно ль, господи, чтоб человек в потере,
                             Где мысли луч исчез,
Всё помнил, что над ним всё те ж на вечной сфере
                             Созвездия небес?
 
 
Да, я был слаб, как мать. Пред высшим приговором
Теперь склоняюсь я, приемля свой удел.
Другим мной брошенным на всю природу взором
В широкой горести мой разум просветлел.
 
 
Творец! Я сознаю, что тяжкий грех – проклятья.
                             Выдерживая боль,
Не буду я роптать, не буду проклинать я,
                             Но плакать мне позволь!
 
 
Да, слезы пусть текут, как водный ток обильный!
Ты сам нам слезы дал, – пускай они текут!
Позволь мне иногда на камень пасть могильный
И дочери шепнуть: «Ты чувствуешь? Я тут».
 
 
Позволь мне иногда ей перекинуть слово
                             Под тихий вечерок,
Когда казалось бы, что этот ангел снова
                             Меня услышать мог!
 
 
Сквозь зависть в прошлое я взор вперяю жадный
И всё мне видится тот миг, тот страшный час,
Когда мой херувим, мой ангел ненаглядный
Вдруг крылья развернул и улетел от пас.
 
 
И будет мне весь век тянуться час тот лютый,
                             Когда, утратив дочь,
Вскричал я: «Здесь был день – тому одна минута,
                             И вот – теперь уж ночь!»
 
 
Прости мне, господи, что дух мой так расстроен!
Не гневайся, что я горюю вновь и вновь!
Я умирен с судьбой, но я не успокоен, –
Из язвы роковой лилась так долго кровь!
 
 
Не гневайся, что так терпенье наше скудно!
                             Теряющим детей,
Ты знаешь, господи, как душу вырвать трудно
                             У скорби из когтей.
 
 
Ты знаешь: ежели во мгле существованья
Вдруг озарила нас в один счастливый день
Улыбка нового нам милого созданья
И жизни сумрачной нам разогнала тень, –
 
 
Когда нас обновил веселый вид ребенка,
                             Чья прелесть так светла,
Что кажется, для нас невинная ручонка
                             Дверь неба отперла, –
 
 
Когда шестнадцать лет, шаг проследив за шагом
И дочь прекрасную всем сердцем возлюбя,
Ее признали мы своим верховным благом,
Лучом дневным в душе и в доме у себя, –
 
 
Когда решили мы: нам этого довольно!
                             Всё прочее есть бред, –
О боже, посуди, как тяжело, как больно
                             Сказать: ее уж нет!
 

<1857>

iknigi.net

Стихотворение «РЕБЯЧЕСТВО», поэт Гюго Виктор

 

 

Шестнадцать было ей, а мне двенадцать только,

Резвясь и о любви не думая нисколько,

Чтоб с Лизой поболтать свободно вечерком,

Я маменьки ее ухода ждал тайком,

И тут поодаль мне от Лизы не сиделось,

Я придвигался к ней, мне ближе быть хотелось.

 

Как много отцвело с тех пор весенних роз!

Как много перешло людей, гробов и слез!

Порою думаешь: где эти розы, слезы?

Где Лиза? И мои ребяческие грезы?

Тогда любились мы. Мы были с ней вдвоем

Две птички, два цветка в убежище своем.

 

Я любопытствовал, она была большая,

А я был маленький. Стократно вопрошая:

К чему и для чего? - я спрашивал затем,

Чтоб только спрашивать. Когда моя пытливость

В ней возбуждала вдруг иль нежную стыдливость,

Или задумчивость - я всё твердил: зачем?

 

Потом показывал я ей свои игрушки,

Моих солдатиков, мой кивер, саблю, пушки,

Я книги все свои пред ней перебирал,

Латынь, мою латынь - предмет моих усилий.

"Вот, - говорил я, - Федр! А вот и мой Виргилий!"

Потом я говорил: "Отец мой - генерал!"

 

И Лизе для молитв, для церкви, для святыни,

Знать было надобно немножко по-латыни, -

И вот, чтоб ей помочь перевести псалом,

К ней на молитвенник склоняться мне случалось,

Когда молились мы, и в этот миг, казалось,

Нас ангел осенял невидимым крылом.

 

Она, как взрослая, свободно, без уклонок,

Мне говорила "ты". Ведь что ж я был? - Ребенок.

Я "вы" ей говорил и робок был и глуп.

Со мною вместе раз над книжкою нагнулась

Она, и... боже мой! Щека ее коснулась

Своими розами моих горящих губ, -

 

Я вспыхнул, покраснел, и спрятался наивно

Под Лизы локоном и крепко, инстинктивно

Припал, прижался к ней, - и вырвалась, скользя,

Она из рук моих с увертливостью гибкой,

И, обратясь ко мне с лукавою улыбкой,

Произнесла: "Шалун!" - мне пальчиком грозя.

 

poembook.ru

Стихи о любви на испанском с переводом

Далее на нашем блоге пришло время публикации романтических стихов о любви на испанском с переводом. Любовные стихи на испанском языке более чувственные чем стихи на английском, более глубокие чем стихи на немецком, более характерные чем стихи на французском. 

Victor Hugo. El hombre y la mujer

El hombre es la más elevada de las criaturas..
la mujer es el más sublime de los ideales..
El hombre es cerebro..
la mujer es corazón..
el cerebro fabrica la luz, el corazón el amor
la luz fecunda, el amor resucita.
El hombre es fuerte por la razón
la mujer es fuerte por las lagrimas
la razón convence
las lagrimas conmueven..
El hombre es capaz de todos los heroísmos
la mujer de todos los martirios
el heroísmo ennoblece
el martirio sublima..
El hombre es código
la mujer es evangelio
el código corrige
el evangelio perfecciona..
El hombre piensa
la mujer sueña
el pensar es tener en el cráneo una larva
soñar es tener en la frente una aureola..
El hombre es el águila que vuela
la mujer es el ruiseñor que canta
volar es dominar el espacio
cantar el conquistar el alma..
¡En fin! el hombre está colocado donde termina la tierra..
la mujer, donde comienza el cielo

Виктор Гюго. Мужчина и женщина

Мужчина – наиболее продвинутое существо...
Женщина – самый возвышенный из идеалов...
Он – мозг. Она – сердце...
Мозг дает свет, сердце – любовь.
Свет оплодотворяет, любовь воскрешает.
Он силен разумом. Она – слезами.
Разум убеждает. Слезы потрясают...
Мужчина способен ко всему героическому.
Женщина, – прежде всего, к мученичеству.
Героизм прославляет.
Мученичество возвеличивает...
Он – код. Она – евангелие.
Код исправляет, евангелие совершенствует...
Он думает, она мечтает.
Думать – значит иметь в черепе извилину.
Мечтать – значит иметь ореол над головой…
Мужчина – орел, который летает.
Женщина – соловей, который поет.
Летать, чтобы властвовать над пространством.
Петь, чтобы завоевать душу.
И, наконец! Он – там, где заканчивается земля.
Она – там, где начинается небо…

LOPE DE VEGA. VARIOS EFECTOS DEL AMOR

Desmayarse, atreverse, estar furioso,
áspero, tierno, liberal, esquivo,
alentado, mortal, difunto, vivo,
leal, traidor, cobarde, animoso,

no hallar, fuera del bien, centro y reposo;
mostrarse alegre, triste, humilde, altivo,
enojado, valiente, fugitivo,
satisfecho, ofendido, receloso.

Huir el rostro al claro desengaño,
beber veneno por licor suave,
olvidar el provecho, amar el daño:
creer que un cielo en un infierno cabe;
dar la vida y el alma a un
desengaño;
esto es amor. Quien lo probó lo sabe.

Лопе де Вега. Несколько эффектов любви

Падать в обморок,
Рисковать,
Быть в ярости,
Суровым и нежным,
Доступным и скрытным
Воодушевленным, губительным,
Мертвецом и живым,
Верным, предателем,
Трусом и мужественным,

Кроме того, не иметь благ и отдыха,
Не находить себе места;
Быть радостным и грустным,
Смиренным и высокомерным,
Сердитым, храбрым, непостоянным,
Удовлетворенным и обиженным,
Очень ревнивым.

Избегать встречи с явным разочарованием,
Пить яд мягкого ликера,
Забывать выгоду, любить то, что вредно.
Думать, что небо в аду размещается;
Отдавать жизнь и душу разочарованию;
Это - любовь.
Тот, кто испытал ее – все это знает.

Susana Marsh. Amor

Me dolerás todavía muchas veces.
Iré apartando sueños
y tú estarás al fondo de todos mis paisajes.
Tú con tu misterio
y tu extraña victoria.
Amor, ¿quién te ha dado esa fuerza de pájaro,
esa libre arrogancia
de mirar las estrellas por encima del hombro?
¿Quién eres que destruyes
mi corazón y puedo, sin embargo, existir?
¿Se vive en la muerte? Se vive
con el alma en desorden y la carne
desmoronándose en el vacío?
Nunca te tuve miedo
y, sin embargo, ahora te rehuyo
porque eres como un dios que me hace daño
cada vez que me mira.
Abandonaré todo lo que me estorba,
todo lo que dificulta la huida
y escaparé por la noche adelante,
temerosa de ti, temerosa
de esta grandeza que intuyo,
de este fulgor, de este cielo
que palpita en tus manos abiertas.
Me dolerás todavía muchas veces
y cada vez me extasiaré en mi daño.

Сусана Марш. Любовь

Ты причинишь мне боль еще не раз.
Расстанусь со своей мечтой.
Ты будешь фоном всех моих пейзажей.
Ты с тайной своей, с победой неземной.

Любовь дала тебе способность птицы?
Свободу гордости при взгляде на луну?
Кто ты, что разрушаешь мое сердце?
Как я еще существовать могу?

Живут ли, умирая? С беспорядком в теле,
Душою рассыпаясь в пустоте?
Не трушу я, тебя я избегаю.
Ты - бог, который вред наносит мне.

И всякий раз, когда ты на меня посмотришь,
Оставив то, что убежать мешает мне,
Бегу вперед ночной порою,
Боясь тебя в твоей величине.

Прочь от сияния и от неба,
Трепещущего на твоих руках.
Мне навредишь еще не раз ты.
Я этим буду восхищаться, еще как.

CASIDA DE LA MUJER TENDIDA

Verte desnuda es recordar la Tierra.
La Tierra lisa, limpia de caballos.
La Tierra sin un junco, forma pura
cerrada al porvenir: confín de plata.

Verte desnuda es comprender el ansia
de la lluvia que busca débil talle
o la fiebre del mar de inmenso rostro
sin encontrar la luz de su mejilla.

La sangre sonará por las alcobas
y vendrá con espada fulgurante,
pero tú no sabrás dónde se ocultan
el corazón de sapo o la violeta.

Tu vientre es una lucha de raíces,
tus labios son un alba sin contorno,
bajo las rosas tibias de la cama
los muertos gimen esperando turno.

Видеть тебя нагой - это вспомнить землю.
Ровную землю, где ни следа подковы.
Землю без зелени, голую суть земную,
замкнутую для времени: грань алмаза.

Видеть тебя нагою - постигнуть жажду
ливня, который плачет о хрупкой плоти,
и ощутить, как море дрожит и молит,
чтобы звезда скатилась в его морщины.

Кровь запоет по спальням, и станет эхом,
и тишину расколет клинком зарницы -
но не тебе дознаться, в каких потемках
спрячется сердце жабы и сон фиалки.

Бедра твои - как корни в борьбе упругой,
губы твои - как зори без горизонтов.
Скрытые в теплых розах твоей постели,
мертвые рты кричат, дожидаясь часа.

(автор Любовь Жемчужная)

Los sonidos ritmicos del flamenco
Sonan del eco en mi corazon.
Mi alma canta del amor eterno,
Del amor de que unas leyendas disen.

Todos buscan las valores materiales
Y olvidan las valores espirituales.
Decid las declaraciones amorosas
A cada persona, que amais.

Ритмичные звуки фламенко
Раздаются в моем сердце.
Моя душа поет о вечной любви,
О любви, о которой легенды говорят.

Все ищут материальные ценности,
И забывают духовные ценности.
Говорите признания в любви
Каждому, кого любите.

RODOLFO ALONSO - EL AMOR VICTORIOSO

compañera
ya no me duele
el día
mujer
contigo nace
mi voz
la rama intensa
el viento
de tu nombre
todo cae
sobre mí
el cielo
el sur
tu noche de dos alas
tu eternidad
el fuego
de esa guitarra
que ayer
temblaba
sola

Родольфо Алонсо - Побеждающая любовь

Подруга,
Уже не причиняет боль мне день.
Сударыня,
С тобой рождается мой голос.
Ветер твоего имени силен.
Все падает на меня:
Небо,
Юг,
Твоя ночь с двумя крыльями,
Твоя вечность,
Огонь этой гитары,
Что вчера дрожала одиноко.

Antonio Machado - UNA NOCHE DE VERANO

Una noche de verano
estaba abierto el balcón
y la puerta de mi casa
la muerte en mi casa entró.
Se fue acercando a su lecho
ni siquiera me miró,
con unos dedos muy finos
algo muy tenue rompió.
Silenciosa y sin mirarme,
la muerte otra vez pasó
delante de mi. Qué has hecho?
La muerte no respondió.
Mi niña quedó tranquila,
dolido mi corazón.
¡Ay, lo que la muerte ha roto
era un hilo entre los dos!

Антонио Мачадо - Летняя Ночь

Однажды летней ночью
был открыт балкон.
В дверь дома моего
Неслышно смерть вошла.

Она приблизилась к кровати
И даже не смотрела меня,
И пальцами изящными
Сломала что-то незаметно.

Молчаливая, не глядя на меня,
Смерть снова передо мной предстала
- Что ты наделала?
Но смерть не отвечала.

А девочка моя спокойною осталась,
Доставив сердцу боль.
Ах, то, что смерть сломала,
была та нить, что нас соединяла!

Puedo escribir los versos ms tristes esta noche - Pablo Neruda

Puedo escribir los versos ms tristes esta noche.
Escribir, por ejemplo: "La noche est estrellada,
y tiritan, azules, los astros, a lo lejos."
El viento de la noche gira en el cielo y canta.
Puedo escribir los versos ms tristes esta noche.
Yo la quise, y a veces ella tambin me quiso.
En las noches como esta la tuve entre mis brazos.
La bes tantas veces bajo el cielo infinito.
Ella me quiso, a veces yo tambin la quera.
Cmo no haber amado sus grandes ojos fijos.
Puedo escribir los versos ms tristes esta noche.
Pensar que no la tengo. Sentir que la he perdido.
Oir la noche inmensa, ms inmensa sin ella.
Y el verso cae al alma como al pasto el roco.
Qu importa que mi amor no pudiera guardarla.
La noche esta estrellada y ella no est conmigo.
Eso es todo. A lo lejos alguien canta. A lo lejos.
Mi alma no se contenta con haberla perdido.
Como para acercarla mi mirada la busca.
Mi corazn la busca, y ella no est conmigo.
La misma noche que hace blanquear los mismos rboles.
Nosotros, los de entonces, ya no somos los mismos.
Ya no la quiero, es cierto, pero cunto la quise.
Mi voz buscaba el viento para tocar su odo.
De otro. Ser de otro. Como antes de mis besos.
Su voz, su cuerpo claro. Sus ojos infinitos.
Ya no la quiero, es cierto, pero tal vez la quiero.
Es tan corto el amor, y es tan largo el olvido.
Porque en noches como esta la tuve entre mis brazos,
mi alma no se contenta con haberla perdido.
Aunque este sea el ultimo dolor que ella me causa,
y estos sean los ultimos versos que yo le escribo.

Этой ночью я могу написать самые грустные строки - Пабло Неруда

Этой ночью я могу написать самые грустные строки,
Написать, например: «Ночь расколота вдребезги,
И голубой свет звёзд дрожит в удаление».
Ветер ночи кружит в небесах надо мной с тихим пением.
Сегодня я могу написать самые грустные строки
О любви к ней, и о том, что когда-то она меня тоже любила.
Ночами, такими как эта, я держал её в своих объятьях,
Целуя снова и снова под бесконечностью неба.
Она любила меня, и временами я её тоже любил.
Кто бы не полюбил её глаз, неподвижно огромных?
Этой ночью я могу написать самые грустные строки,
Понимая, что её у меня больше нет. Ощущая потерю,
Я слышу напряжение ночи, которая без неё ещё невыносимей.
А строки сонета падают на душу, как роса на предутренний луг.
Что теперь горевать, когда моя любовь не сумела её удержать.
Ночь расколота, её больше нет здесь со мной.
Вот и всё. Кто-то поёт вдалеке, совсем далеко,
И бунтует душа, сознавая невозвратность потери.
Глаза мои рыщут вокруг, пытаясь её разыскать,
Сердце ищёт её. Бесполезно – её нет со мною.
Та же самая ночь так же красит белым всё те же деревья,
Только мы, те, что были, больше не те.
Я уже не люблю её, наверняка, но Боже, как я любил её раньше.
Мой голос искал дуновения ветра, чтоб дотронуться до её уха.
C другим. Она будет с другим. Его поцелуи – как прежде мои.
Её голос, чистое светлое тело, бесконечность задумчивых глаз.
Я не люблю её больше, конечно, но может быть, снова влюблён?
Любовь коротка, a вот забывать приходится мучительно долго.
Потому что ночью, как эта, я держал в руках её тело,
Душа не хочет смириться признанием потери.
Это будет последняя боль, причинённая ею, я верю,
А этот сонет – последним, написанным для неё этой ночью.

Me gustas cuando callas - Pablo Neruda

Me gustas cuando callas porque ests como ausente,
y me oyes desde lejos, y mi voz no te toca.
Parece que los ojos se te hubieran volado
y parece que un beso te cerrara la boca.

Como todas las cosas estn llenas de mi alma
emerges de las cosas, llena del alma ma.
Mariposa de sueo, te pareces a mi alma,
y te pareces a la palabra melancola.

Me gustas cuando callas y ests como distante.
Y ests como quejndote, mariposa en arrullo.
Y me oyes desde lejos, y mi voz no te alcanza:
djame que me calle con el silencio tuyo.

Djame que te hable tambin con tu silencio
claro como una lmpara, simple como un anillo.
Eres como la noche, callada y constelada.
Tu silencio es de estrella, tan lejano y sencillo.

Me gustas cuando callas porque ests como ausente.
Distante y dolorosa como si hubieras muerto.
Una palabra entonces, una sonrisa bastan.
Y estoy alegre, alegre de que no sea cierto.

Люблю твоё молчанье - Пабло Неруда

Люблю твоё молчанье – как будто ты исчезла,
Мой голос не проникнет в твой удалённый грот.
Глаза мои стремятся найти тебя, как прежде,
Но поцелуй мой, видно, навек сомкнул твой рот.

Вселенские предметы мою впитали душу,
И ты из вещной сути возникла, полнясь мной,
Как бабочка весною, вдруг кокон свой разрушив,
Как слово меланхолия, полна моей душой.

Люблю твоё молчанье, когда ты так далёка
Что голос твой дрожит, словно бабочки крыло.
Так далеко отсюда, что мой потерян голос
В молчанье твоих улиц: что было, то прошло.

Позволь и мне доверить тебе своё молчанье,
Пусть ярким светом лампы, простое, как кольцо,
Оно расскажет тайну галактик и созвездий,
Где звёзды молчаливо хранят твоё лицо.

Люблю, когда молчишь ты, как будто бы исчезнув.
Мне больно: ты далека, как будто умерла.
Брось мне одно лишь слово, одну улыбку - в бездну,
Мне больше и не нужно, я рад, что ты была.

Federico Garcia Lorca. Muerto de amor

A Margarita Manso
-Qué es aquello que reluce
por los altos corredores?
—Cierra la puerta, hijó mío:
acaban de dar las once.
—En mis ojos, sin querer,
relumbran cuatro faroles.
—Será que la gente aquella
estará fregando el cobre.
Ajo de agónica plata
la luna menguante, pone
cabelleras amarillas
a las amarillas torres.
La noche llama temblando
al cristal de los balcones,
perseguida por los mil
perros que no la conocen,
y un olor de vino y ámbar
viene de los corredores.
Brisas de caña mojada
y rumor de viejas voces
resonaban por el arco
roto de la medianoche.
Bueyes y rosas dormían.
Sólo por los corredores
las cuatro luces clamaban
con el furor de San Jorge.
Tristes mujeres del valle
bajaban su sangre de hombre,
tranquila de flor cortada
y amarga de muslo joven.
Viejas mujeres del río
lloraban al pie del monte
un minuto intransitable
de cabelleras y nombres.
Fachadas de cal ponían
cuadrada y blanca la noche.
Serafines y gitanos
tocaban acordeones.
—Madre, cuando yo me muera
que se enteren los señores.
Pon telegramas azules
que vayan del Sur al Norte.
Siete gritos, siete sangres,
siete adormideras dobles,
quebraron opacas lunas
en los oscuros salones.
Lleno de manos cortadas
y coronitas de flores,
el mar de los juramentos
resonaba, no sé dónde.
Y el cielo daba portazos
al brusco rumor del bosque,
mientras clamaban las luces
en los altos corredores.

Федерико Гарсия Лорка. Погибший из-за любви.

- Что там горит на террасе,
так высоко и багрово?
- Сынок, одиннадцать било,
пора задвинуть засовы.
- Четыре огня все ярче -
и глаз отвести нет мочи.
- Наверно, медную утварь
там чистят до поздней ночи.
Луна, чесночная долька,
тускнея от смертной боли,
роняла желтые кудри
на желтые колокольни.
По улицам кралась полночь,
стучась у закрытых ставней,
а следом за ней собаки
гнались стоголосой стаей,
и винный янтарный запах
на темных террасах таял.
Сырая осока ветра
и старческий шепот тени
под ветхою аркой ночи
будили гул запустения.
Уснули волы и розы.
И только в оконной створке
четыре луча взывали,
как гневный святой Георгий.
Грустили невесты-травы,
а кровь застывала коркой,
как сорванный мак, сухою,
как юные бедра, горькой.
Рыдали седые реки,
в туманные горы глядя,
и в замерший миг вплетали
обрывки имен и прядей.
А ночь квадратной и белой
была от стен и балконов.
Цыгане и серафимы
коснулись аккордеонов.
- Если умру я, мама,
будут ли знать про это?
Синие телеграммы
ты разошли по свету!..
Семь воплей, семь ран багряных,
семь диких маков махровых
разбили тусклые луны
в залитых мраком альковах.
И зыбью рук отсеченных,
венков и спутанных прядей
бог знает где отозвалось
глухое море проклятий.
И в двери ворвалось небо
лесным рокотанием дали.
А в ночь с галерей высоких
четыре луча взывали.

Перевод Наталья Переляева

www.ostrovlubvi.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.