Гудзенко семен стихи о войне


Все стихи Семёна Гудзенко

Как без вести пропавших ждут...

 

Как без вести пропавших ждут,

меня ждала жена.

То есть надежда,

то слеза

без спросу упадет.

Давно уж кончилась война,

и не моя вина,

что я в разлуке целый год,

что столько горестных забот.

. . . . . . . . . . . . . . .

Жестка больничная кровать,

жестка и холодна.

А от нее рукой подать

до светлого окна,

там за полночь не спит жена,

там стук машинки, скрип пера.

Кончай работу, спать пора,

мой друг, моя помощница,

родная полуночница.

Из-за стола неслышно встала,

сняла халат, легла в постель.

А от нее за три квартала,

а не за тридевять земель,

я, как в окопе заметенном,

своей тревоги начеку,

привыкший к неутешным стонам,

к мерцающему ночнику,

лежу, прислушиваясь к вьюге,

глаза усталые смежив,

тяжелые раскинув руки,

еще не веря в то, что жив.

Но мне домой уйти нельзя,

трудна, длинна моя дорога,

меня бы увезли друзья,

их у меня на свете много,

но не под силу всем друзьям

меня отсюда взять до срока.

Жду. Выкарабкиваюсь сам,

от счастья, как от звезд, далеко.

Но приближается оно,

когда ко мне жена приходит,

в больничный садик дочь приводит,

стучит в больничное окно.

Ее несчастье не сломило,

суровей сделало чуть-чуть.

Какая в ней таилась сила!

Мне легче с ней и этот путь.

Пусть кажешься со стороны ты

скупой на ласки, слезы, смех,-

любовь от глаз чужих укрыта,

и нежность тоже не для всех.

Но ты меня такою верой

в печальный одарила час,

что стал я мерить новой мерой

любовь и каждого из нас.

Ты облегчила мои муки,

всё вынести мне помогла.

Приблизила конец разлуки,

испепеляющей дотла.

Благословляю чистый, чудный,

душа, твой отблеск заревой,

мы чище стали в жизни трудной,

сильнее - в жизни горевой.

И все, что прожито с тобою,

все, что пришлось нам пережить,

не так-то просто гробовою

доской, родная, задушить.

 

Март-апрель 1952

45ll.net

Семен Гудзенко. Мы воду дымную хлебали из почерневших котелков...

Мокрый снег в лицо. У метро мерзнут девочки с рекламными листочками. Я иду в РГАЛИ коротким маршрутом, через дворы, чтобы еще раз взять в руки записные книжки фронтового поэта Семена Гудзенко. Чтобы опять провалиться в 1941 год.

Последнее издание Гудзенко вышло четверть века назад, еще в советское время, но найти его книги не так уж трудно1. И, наверное, те же строки стихов, что я медленно, а порой и мучительно, разбираю в архиве, я мог бы спокойно прочитать вечером на диване или в Интернете.

Но вот отчего-то мне очень важно увидеть почерк человека, написавшего:

"Когда на смерть идут - поют, 
а перед этим - можно плакать...".

Мне для чего-то необходимо увидеть не в книге, а нацарапанное карандашом у костра: "Мы воду дымную хлебали из почерневших котелков..."

Записная книжка девятнадцатилетнего студента ИФЛИ Гудзенко. Одна из его последних предвоенных записей (19 июня 1941): "В Москве светает... Звезды косяком идут...".

Через несколько недель после начала войны Гудзенко записался добровольцем в ОМСБОН - Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения. Отбирали в это подразделение прежде всего спортсменов, причем такого уровня, как братья Знаменские. Как же туда попал 19-летний студент второго курса литфака Гудзенко? Объяснение простое: при отборе ценилась не только физическая подготовка, но и психологическая устойчивость, творческий склад ума, способность быстро принимать решения, знание языков, коммуникабельность. Все это было у Гудзенко.

Бригада формировалась для разведывательных и диверсионных действий. Это было совершенно новое для нашей армии элитное подразделение. Поэтому Гудзенко можно по праву назвать первым поэтом советского спецназа.

Уже в ноябре 1941-го омсбоновцев небольшими отрядами забрасывали на оккупированную территорию. Отряды состояли только из добровольцев, связанных крепкой дружбой. В боевой обстановке важно было понимать друг друга без слов. Переходили линию фронта на лыжах, каждый тащил за спиной пятнадцать килограммов взрывчатки. Подрывали мосты, минировали шоссейные и железные дороги, забрасывали гранатами немецкие штабы.

Мы не от старости умрем,- от старых ран умрем...

2 февраля 1942 года Гудзенко был ранен в живот осколком мины. Кто-то из друзей потом заметит: "пушкинское ранение". Семен выжил, но был признан негодным к строевой. С июня 1942-го он служил в редакции газеты ОМСБОНа "Победа за нами"2.

В 1943 году ОМСБОН переформировали, и Гудзенко перевели в газету 2-го Украинского фронта "Суворовский натиск"3. Прошел Карпаты и Венгрию. Победу он встретил в Будапеште. Из наградного листа, датированного 12 мая 1945 года:

"Красноармеец - поэт Гудзенко С.П. принимал активное участие в освещении штурма Будапешта, находясь постоянно в штурмующих подразделениях, корреспондируя не только в газету "Суворовский натиск", но и в центральную прессу. Талантливый поэт, чьи стихи пользуются исключительным успехом среди солдат и офицеров фронта, он выполнял любые задания редакции, писал очерки о героях фронта, зарисовки, организовывал военкоровский материал, создавал актив вокруг газеты.

Будучи сам солдатом - первое время участвовал в войне как десантник в тылу врага, дважды ранен, - хорошо знает жизнь солдата. Поэтому его стихи и очерки правдиво отражали жизнь людей переднего края, воспитывали в бойцах и офицерах любовь к Родине, ненависть к врагу, поднимали наступательный порыв.

Красноармеец Гудзенко С.П. достоин награждения орденом Отечественной войны II степени".

А до этого у него были две награды: орден "Красной Звезды" и медаль "За оборону Москвы".

Семен Петрович Гудзенко умер в феврале 1953-го. Ему было тридцать лет. Сбылось написанное им в 1946м: "Мы не от старости умрем,- от старых ран умрем..." Но сказалось не только ранение, но и тяжелая травма головы, полученная Семеном в мае 1942-го в центре Москвы (поэта сбила машина около печально известного здания на Лубянке).

Из выступления сослуживца поэта, офицера-подрывника Беркина на вечере Семена Гудзенко в московском Клубе писателей 21 апреля 1943 года: "У тола есть такое качество, что он не боится времени, и может... пролежать где-нибудь и все же потом взорвется. Я думаю, что и стихи Гудзенко не боятся времени..."

Неоконченные стихи из фронтовых блокнотов

"На ветром выжженную кожу ложатся отсветы атак..."

Будет снег хлестать
и с ног валить
и к ночи

быть может или быть не может
но я хотел, чтоб было так:
на ветром выжженную кожу
ложатся отсветы атак

чтоб на обветренную кожу
ложились отсветы атак

и <...> ночью на привале
мы воду дымную хлебали
из почерневших котелков

<6/ХI 1941>

Наступление

Великая страна
не встанет на колени.
Из русских никогда
не сделаешь рабов.
Мы верили всегда:
начнется наступленье,
врагу не унести
завшивевших голов.
Под Клином на снегу
валяются останки,
окоченевших псов
везде громит народ.
Мы ждали этот час,
когда помчатся танки,
когда бойцы пойдут,
кроша врагов, вперед.
Пусть впереди нас ждут
тяжелые сраженья,
суровые ветра,
глубокие снега,
но началось уже
такое наступленье,
в котором навсегда
мы разобьем врага.

<10/XII 1941>

Он утром побывал в Москве,
ждал девушку на Моховой.
А ночью: парашют в траве,
в украинской сырой траве.
И ночь, и гул над головой.
И снова утро. Снова ждет
он танк врага. В росе трава...

<1942>

На узеньком участке обороны
по Ленинградскому шоссе
стояла наша рота.
Все солдаты знали, что за нами -
столица,
что вокруг леса,
что за горами,
за долами...

<1942>

Из неоконченной "Баллады о бессмертии"

Палата смертников. Темно.
Всю ночь колотит дождь о подоконник.
Он хочет раненым помочь.
И хочет смертникам помочь...

<1942>

Это рота новобранцев шла.
У распятья замерли стрелки.
Сняли шапки. И взвели курки,
салютуя павшим у шоссе.

<1945>

Солдатский романс

Меня весною ранней
отсюда не зови,
я здесь в атаке ранен
на подступах к любви.

На этих тихих склонах,
у жаркого огня,
в штрафной отряд влюбленных
зачислили меня.

И каждый день с повинной
я к милой приходил,
но неприступна Нина
и штатский ей не мил.

Но вот уже солдатом
дорога привела,
здесь милая когда-то
и гордая жила.

Но нет ее на кручах,
в тоске шумит ковыль.
Увез один поручик
ее за сотню миль.

Пусть двести или триста,
объеду целый мир,
найду вас, ненавистный,
мой милый командир.

<1945>

Безногие - без ног,
безрукие - без рук.
В городе Мадьяроваре
наскочил на мину друг.

Я один.
И быть бездругим -
это хуже,
чем безруким.

<1945>

Главное стихотворение

Перед атакой

Когда на смерть идут - поют,
А перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою -
Час ожидания атаки.

Снег минами изрыт вокруг
И почернел от пыли минной.
Разрыв - и умирает друг.
И значит - смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед,
За мной одним идет охота.
Будь проклят сорок первый год,
И вмерзшая в снега пехота.

Мне кажется, что я магнит,
Что я притягиваю мины.
Разрыв - и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.

Но мы уже не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
Окоченевшая вражда,
Штыком дырявящая шеи.

Бой был короткий. А потом
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь чужую.

Из писем матери

"Служу в Особом отряде..."

Гудзенко родился в Киеве 5 марта 1922 года. Мать дала сыну изысканное имя Сарио. Дома, во дворе и потом в школе все звали мальчика Сариком. Семёном он стал в сорок третьем году, решив, что у поэта-фронтовика имя должно быть под стать суровой эпохе. Сарио звучало как-то опереточно, Сарик - по-детски, Семён - то, что надо: весомо, по-мужски. Но в письмах матери Ольге Исаевне он по-прежнему подписывался детским именем Сарик.

 

[ 10 /XII-41 г. ]

Дорогая мама, я жив здоров. У меня все по-старому. Пришли свой точный адрес. Я в Москве. Адрес мой: ППС 188, п/я 02. Рота 1-я.
Пиши мне чаще.
Целую крепко! Сарик.

[ 14/II-42 г. ]

Дорогая мамочка! Я жив и здоров. Временно я из Москвы выезжал. Так что твои письма уже месяц не читал. Сейчас я легко ранен и деньков через 7-8 снова таким же, как прежде, приеду в Москву. Сейчас я в госпитале в Рязанской обл. Письма твои меня здесь не застанут, так что пиши по старому адресу.

[ 27/II-42 г. ]

Дорогая мамочка!
Телеграммы сегодня получил. Я жив, здоров. Все у меня в полном порядке. Ранен я был в живот. Касательное ранение только мягких тканей. Рана небольшая 1х5. <...>
Мамочка, ты меня поймешь, если я не буду описывать тебе всех и всяких подробностей. Настроение хорошее и бодрое. Сейчас много читаю. Хоть на 1/100 наверстываю упущенное. Мамочка, жду твоего письма. Если оно меня здесь не застанет, оставляю адрес куда его переслать: ст. Шилово Рязанской обл., п/я 5, корп.1 <...>
Целую крепко-крепко.
Сарик.

[ 1/V-42 г. ]

Дорогая мама!
Письмо твое получил. Признаюсь, я очень беспокоился о твоем благополучии. Если бы еще один день без вестей, телеграфировал бы в Петровск. Мамочка, я жив и абсолютно здоров. Нахожусь по-прежнему в своей части, в Особых войсках НКВД. Нахожусь среди своих товарищей, среди которых много студентов ИФЛИ. Многих друзей нет уже. Они или погибли или в командировках. Часто бываю в своем институте. 28го был на Первомайском вечере. <...> Мамочка, еще раз пишу: обо мне не волнуйся. Рана совсем зажила. Внутренности совершенно не задеты. Чувствую себя крепким и здоровым. Сталин сегодня приказал в 1942 г. окончательно разгромить стервецов. Выполним.
Привет родным.
Целую тебя крепко-крепко!
Сарик.
Если буду уезжать сообщу. Выгляжу я хорошо. Загорел.

[ 15 /ХI-42 г. ]

Дорогая мамочка!
Наконец-то я получил от тебя весть. Ты представляешь себе мое ощущение, когда я получил обратно свое письмо со страшной припиской: "адресат выбыл". Мамочка дорогая, мне очень тяжело читать письмо твое. На старости лет ты странствуешь: Киев-Волга-Сибирь. Тяжело не только за тебя, но и за всю Россию. И письмо твое, и образ твой, с мешком за плечами - это так матерински, так все и у всех.
Целую очень, очень крепко.
Твой сын Сарик.

Записки из зала Семену Гудзенко. 1945-1948 годы.

"Неужели вы всегда будете писать о войне?.."

В архиве Семена Гудзенко хранится папка с записками, которые поэт получал на поэтических вечерах и встречах. По тому, как поэт берег каждую такую записку (а часто это был измятый, неприглядный клочок газеты или оберточной бумаги), можно понять, что для него встречи с читателями были очень важными событиями. Записки воскрешали лица и глаза, улыбки и слезы, неповторимую и ничем незаменимую атмосферу прямого общения с людьми.

Кажется, что для Гудзенко возможность прочитать стихи в большой аудитории была дороже возможности опубликовать эти же стихи. Еще в 1943 году, на вечере в Доме писателей, он сказал: "Для поэта не так важно, чтобы его хвалили. Важно, чтобы вообще говорили по поводу его стихов. Пусть даже кто-нибудь скажет неодобрительно..."

Его любимой аудиторией были армейская молодежь и студенты. Он не только всегда соглашался идти, ехать, лететь к ним, но часто сам занимался подготовкой таких встреч, "пробивал" их, когда власть стала "закручивать гайки", вникал во все детали организации.

Популярность поэтических вечеров в Политехническом, в Колонном зале, в клубе МГУ была огромной, мест не хватало, у входа неизбежно возникал ажиотаж, кого-то не пускали, и Гудзенко спешил вмешаться, чтобы никто не остался за порогом.

Литературовед и поэт Виктор Васильевич Афанасьев рассказывал мне, как в 1945 году он мальчишкой попал на вечер Семена Гудзенко в клубе МГУ: "Пришли с фронта поэты: Семен Гудзенко, Марк Максимов, Виктор Урин, Александр Межиров, Вероника Тушнова, Николай Старшинов, Юлия Друнина и другие. Все в военной форме, молодые. В Москве начались незабываемые вечера поэзии, на которые народ просто ломился. И вот мы собираемся стайкой в Колонном зале Дома союзов или в Политехническом. Денег у нас нет. Сидим у входа и ждем, когда появятся поэты. Мы знаем, что всех добрее - Семен. И вот он идет. Мы к нему: "Семен, проведи нас! Попроси контролершу". - "А что, вы не стихотворцы ли? Вот ты, стихи пишешь?" - спрашивает он меня. - "Да". - "Садись, сочини четверостишие". В страшном волнении сажусь, сочиняю. Он прочитал и говорит: "Все ясно, поэт... Пошли!" Он ведет всех нас и с улыбкой басом говорит контролерше: "Пропустите! Поэты".

Все, кто слышал, как читает Гудзенко, никогда уже не могли забыть своего впечатления. У Семена было огромное обаяние и врожденный артистизм. Высокий, красивый, зеленоглазый, с голосом "зычным, как у запорожского казака" (по свидетельству В.В. Афанасьева), он никого не играл, был только самим собой, но как раз эта невероятная свобода поражала более всего.

И, конечно, он каждый раз страшно волновался. Еще до войны записал в дневнике: "Если не задыхаешься в любви и горе, стихов не пиши..."

К счастью, сохранились аудиозаписи трех (по моим сведениям) стихотворений Гудзенко в авторском исполнении. Как он читает "Я был пехотой в поле чистом..."! Его чтение поражает нас, как поражало современников. Слова идут с такой расстановкой, с такими жаркими, глубокими паузами, будто это медленно поднимают на борт сверкающую на солнце тяжелую якорную цепь.

Почему Гудзенко читал стихи именно так, как он читал? Наверное, Семен бы и сам этого не объяснил. Но что ясно было ему и что понятно нам: он был голосом убитых.

За дорогою леса

И убитых голоса...

[ * * * ]

Вы сказали, что у Вас "военное" - на всю жизнь. Неужели Вы всегда будете писать о войне и с точки зрения "вояки", но ни строчки просто стихов о труде и о других простых жизненных делах?

[ * * * ]

Вы говорите, что Вам нечего рассказывать о себе, что Вы такой же как и мы, так сколько же Вам лет?

[ * * * ]

Скажите, пожалуйста, Вы начали писать до войны, или только пламя войны разожгло пламя Вашей поэзии? Ваши стихи свежи, молоды, в них слышится юность 24 лет.

[ * * * ]

Писали ли Вы стихи в партизанском отряде? Вообще, в какой обстановке Вам приходилось писать?

[ * * * ]

Есть ли у вас стихи о танкистах, и думаете ли написать?

Самохин.

[ * * * ]

Благодарю Вас за стихи, за сердце, за нужную жизнь Вашу.

[ * * * ]

Привет от старого фронтового друга Евгения Ануфриева. Помнишь, как вместе служили?

[ * * * ]

Семен! Прочти нашу партизанскую песню, которая попала уже в фольклор!

[ * * * ]

т. Гудзенко, прочитайте, пожалуйста, "Он лежал на снегу, не просил: пристрелите, оставьте..."

[ * * * ]

Где с вами можно встретиться и почему вы на меня не смотрите?

[ * * * ]

Товарищ Гудзенко! Сколько силы в Ваших стихах! От некоторых слов просто бегут мурашки по спине. Как Вы правильно обо всем пишете.

[ * * * ]

Товарищ Гудзенко! Просим Вас прочесть стихотворение, которое Вы писали с фронта своей подруге жизни.


Из книги английского историка Роберта Кершоу "1941 год глазами немцев. Березовые кресты вместо железных".

Ефрейтор Фриц Зигель в письме домой 6 декабря 1941 года:

"Боже мой, что же эти русские задумали сделать с нами? Хорошо бы, если бы там, наверху, хотя бы прислушались к нам, иначе всем нам здесь придется подохнуть"


Примечания
1 Через Интернет я нашел "Армейские записные книжки"(1962), "Избранное"(1977), сборник "Дальний гарнизон"(1984). Все три книги мне прислали из провинции - Ростов-на-Дону, Новосибирск, Иркутск.
2 Редактором газеты был Анатолий Тогманов. В редакции служили бывшие аспиранты ИФЛИ Семен Беркин, Николай Лукошенко, студент Эмиль Аркинд (В. Кардин), опытный газетчик Евгений Шистер.
3 Среди военных корреспондентов газеты "Суворовский натиск" были писатели Владимир Лидин, Сергей Вашенцев, Лев Шапиро, Леонид и Петр Тур, Сергей Тельканов, Иван Молчанов, Анвер Бикчентаев, Лазарь Санов, Борис Буркатов...

rg.ru

Семен Гудзенко - Перед атакой: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Когда на смерть идут,- поют,
а перед этим можно плакать.
Ведь самый страшный час в бою —
час ожидания атаки.
Снег минами изрыт вокруг
и почернел от пыли минной.
Разрыв — и умирает друг.
И, значит, смерть проходит мимо.
Сейчас настанет мой черед,
За мной одним идет охота.
Ракеты просит небосвод
и вмерзшая в снега пехота.
Мне кажется, что я магнит,
что я притягиваю мины.
Разрыв — и лейтенант хрипит.
И смерть опять проходит мимо.
Но мы уже не в силах ждать.
И нас ведет через траншеи
окоченевшая вражда,
штыком дырявящая шеи.
Бой был коротким.
А потом
глушили водку ледяную,
и выковыривал ножом
из-под ногтей я кровь
чужую.

Анализ стихотворения «Перед атакой» Гудзенка

История создания

Стихотворение в буквальном смысле слова было сочинено на войне, в 1942 году. Автор стихотворения, Семен Гудзенко, в это время находился на фронте, сражался под Москвой. На тот момент поэту было всего 20 лет. Стихотворение было напечатано в 1946 году. Оно ценно тем, что обо всех ужасах войны пишет непосредственный участник тех событий.

Сюжет

Вначале стихотворения Гудзенко делится мыслью, что перед тем как идти на смерть, в бою — «поют,» до конца не осознают насколько это страшно.

Осознание приходит уже в бою, во время атаки. В произведении поэт описывает как проходил один бой своими глазами. По мнению воина: «самый страшный час в бою — час ожидания атаки.» Сарио Петрович дополняет, что атака была зимой, что белый снег был черный от мин. Из-за холодного времени года «пехота» сильно замерзла.

Автор делится своими переживаниями. Он чувствует угрызения совести из-за того, что те люди, которые находились рядом с ним: друг, лейтенант, взрывались на мине. Воин совершенно незаслуженно перекладывает причину того, что к ним пришла смерть, на свои плечи. Называет себя «магнитом» для мин. Во время минной атаки он все ждет, что и к нему «придет смерть,» но этого не случается. После минной атаки боевые товарищи идут через траншеи в укрытие. Согласно выводу автора, хотя эта атака была недолгая — но от этого она не была менее жуткая.

Через все произведение идет линия смерти. После окончания боя боевые товарищи пьют холодную водку, чтобы как-то справиться с пережитым: утратой боевых товарищей, страхом за собственную жизнь, также чтобы постараться стереть из памяти мины и ракеты, которые постоянно падают и взрываются.

Гудзенко заканчивает свое стихотворение словами, как тогда завершился тот страшный день:

И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь… чужую!

Жанр

Труд поэта относится к полевой поэзии. Также в своем «детище» автор использует олицетворение: смерть «проходит» и убивает его боевых товарищей. «Перед атакой» приводится инверсия: «Снег минами изрыт вокруг.» Историческая достоверность здесь сочетается с яркой образностью. Одновременно сказуемое неопределенно-личной придаточной части объективирует происходящее и позволяет автору стихотворения добиться максимального обобщения, типизации изображаемого. Несмотря на весь ужас войны, автор пишет в направлении романтизма. Рассказ повествуется от самого автора.

rustih.ru

Семен Гудзенко - Мое поколение (Нас не нужно жалеть): читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты.
На живых порыжели от крови и глины шинели,
на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали… Проходит четвертая осень.
Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят.
Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел,
нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя —
только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны,
все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое,
что отцами-солдатами будут гордится сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется?
Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен?
Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,-
у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Кто вернется — долюбит? Нет! Сердца на это не хватит,
и не надо погибшим, чтоб живые любили за них.
Нет мужчины в семье — нет детей, нет хозяина в хате.
Разве горю такому помогут рыданья живых?

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели.
Кто в атаку ходил, кто делился последним куском,
Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели
приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают
эту взятую с боем суровую правду солдат.
И твои костыли, и смертельная рана сквозная,
и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,-
это наша судьба, это с ней мы ругались и пели,
подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

…Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели,
Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой,
все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,-
пусть нами пива наварят и мяса нажарят к обеду,
чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям,
матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя.
Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем —
все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.

rustih.ru

Гудзенко, Семён Петрович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Гудзенко.

Семён Петро́вич Гудзе́нко (5 марта 1922, Киев — 12 февраля 1953, Москва) — русский советский поэт и журналист, военный корреспондент.

Родился 5 марта 1922 года в еврейской семье, незадолго до его рождения переселившейся в Киев из Белой Церкви[1][2]. Его отец, Пётр Константинович (Кунович) Гудзенко, был инженером; мать, Ольга Исаевна (Исааковна) Гудзенко, — учительницей[3][4]. Семья жила в Киеве на улице Тарасовской в доме № 3. В 1939 году поступил в МИФЛИ и переехал в Москву.

В 1941 году добровольцем ушёл на фронт, стал пулемётчиком в Отдельной мотострелковой бригаде особого назначения (ОМСБОН). В 1942 году был тяжело ранен в живот осколком мины. После ранения был корреспондентом во фронтовой газете «Суворовский натиск», освещал осаду и штурм Будапешта, где и встретил День Победы. 12 мая 1945 года был награждён Орденом Отечественной войны II степени[5]. Первую книгу стихов выпустил в 1944 году. После окончания Великой Отечественной войны работал корреспондентом в военной газете.

Гудзенко открыл как поэта Илья Эренбург весной 1941-го: воспоминания о творческом пути поэта есть в 7-й главе 5-й книги цикла «Люди, годы, жизнь».

Настоящее имя Гудзенко — Сарио: итальянское имя ему дала мать. Когда его в 1943 году дружно опубликовали «Знамя» и «Смена», поэт писал матери: «…не пугайся, если встретишь стихи за подписью „Семён Гудзенко“, — это я, так как Сарио не очень звучит в связи с Гудзенко. Надеюсь, ты не очень обидишься…»[6]

Первая страница наградного листа на имя Гудзенко Семён Петрович. На втором листе документа награда была заменена на Орден Красной Звезды.

После войны Семён Гудзенко работал журналистом. В 50-е годы вышли его книги «Дальний гарнизон», «Новые края», «Перед атакой», «Могила пилота».

Ранение, полученное на фронте, постоянно давало о себе знать. Даже прикованный к больничной кровати, медленно и мучительно умирая, поэт продолжал оставаться романтиком и доброжелательным человеком; а когда потерял возможность писать самостоятельно, поэт продолжал сочинять стихотворения и диктовал их.

С. П. Гудзенко умер 12 февраля 1953 года в Институте нейрохирургии имени Н. Н. Бурденко. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище.

Евгений Евтушенко писал в антологии «В начале было Слово»: «…был киевлянин, украинский еврей, русский поэт Семён Гудзенко».

Стихотворения[править | править код]

  • «Однополчане» (1944)
  • «Стихи и баллады» (1945)
  • «После марша» (1947)
  • «Битва» (1948)
  • «Закарпатские стихи» (1948)
  • «Поездка в Туву» (1949)
  • «Дальний гарнизон» (1950) поэма о буднях солдат на военной службе в Туркмении
  • «Новые края» (1953)
  • «Перед атакой» (1942)
  • «Могила пилота» (1966)
  • Мое поколение (Нас не нужно жалеть) (1945)

Мемуары[править | править код]

  • Именем Семена Гудзенко названа улица в Харькове.
  • В Киеве на фасаде дома по улице Тарасовская 3, где в 1922—1939 гг. жил поэт, установлена мемориальная доска.

В художественном фильме «Цыган» Будулай исполняет на гитаре песню, в которой звучат 3 четверостишия из «Моего поколения» Семёна Гудзенко.

  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.

ru.wikipedia.org

Семен Гудзенко - Дальний гарнизон (Главы из поэмы): читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Глава шестая. Марш в песках

Как обманчива пустыня на рассвете!
Отутюжены все складки на буграх,
и раскачивает жаворонков ветер,
как бубенчики на шелковых шнурах.

И пески лежат — прохладные,
немые.
Так и хочется побегать босиком!
И, величественно выгибая выи,
из райпо верблюды шествуют шажком.

Но солдат хороший чуду верит мало —
знает твердо он:
пичуга отзвенит,
только выкатится из-за перевала
солнце, за ночь поостывшее, в зенит.
Обещает небо жаркую погоду —
разошлись без столкновений облака!

…Все получено старшинами к походу —
пуд добра идет на каждого стрелка.

А добро стрелку положено какое?
Трехлинейка,
котелок,
противогаз,
да баклажка,
да лопатка под рукою,
да в мешке зеленом суточный запас.

Шаг упрямый,
шаг тяжелый,
шаг походный.
По колено пыль,
по пояс пыль,
по грудь!
К сорока уже по Цельсию сегодня
подскочила обезумевшая ртуть.

Солнце тоже поднимается все выше —
над холмами,
над песками,
над полком.

«Трое суток лили ливни», —
Таня пишет.
Ну, а разве ей напишешь о таком?
Третий месяц эта степь дождей не знала,
третий час пылишь, как проклятый, по ней!..

Федор Зыков от привала до привала
уставал все безнадежней,
все сильней.
И казалось парню: ноги прикипели
к раскаленному песку —
не отодрать!
И хотелось парню, словно на постели,
на бархане хоть немного подремать.

Старшина шагает рядом:
— Что, рябина,
долу клонишься, качаешься?
— Печет…
— Дай-ка мне твой карабин!
Два карабина
не сотрут мое старшинское плечо!
— Хорошо б сейчас с Папаниным на льдине!
Попрохладней вроде…
— Мудрая мечта!
— Ну, куда тут заховаешься, в пустыне?
Ни травинки, ни былинки, ни черта!
Тень какая от приспущенного стяга
и какая от штыков граненых тень?!

С теплым чаем алюминьевая фляга
оттянула, как свинцовая, ремень.
Строго-настрого приказано: не трогать
без команды лейтенанта —
ни глотка!
…Припекает солнце намертво дорогу,
не щадит оно усталого стрелка.

А чаек во фляге плещется и манит.
Так и просится:
«Хлебни меня, солдат!»
Как неполитый кленочек, парень вянет
и поглядывает изредка назад.

Дымовой завесой пыль за батальоном:
закружило всех и все заволокло.
То, что было перед выходом зеленым,
просолилось,
стало в лоск белым-бело!
Гимнастерки задубели на пехоте,
до железа не дотронешься рукой.

— Не мечтал гулять по этакой погоде!
— Говорят, что заночуем над рекой.
— Может, дождик вдарит, видишь, бродит
тучка?
— Хорошо бы…—
разговор ведут бойцы.
…Только скрюченная жухлая колючка,
да белеют вдоль дороги солонцы,
да по чистому уснувшему бархану
черепашьи неглубокие следы,
да на сотню километров ни стакана,
ни глотка тебе, ни капельки воды!

Шаг упрямый,
шаг тяжелый,
шаг походный.
По колено пыль,
по пояс пыль,
по грудь!
До пятидесяти градусов сегодня
поднимается расплавленная ртуть.

Старослужащие Цельсию не верят,
туркестанцев этой цифрой не возьмешь!
Всю пустыню, если надо, перемерят!
Жаль — без песни, но в песках не запоешь.

Вот идут они —
винтовки за спиною, —
рукава по самый локоть закатав,
обожженные не солнцем, а войною
у днепровских или волжских переправ.

Не такое старослужащие помнят.
— Что вздыхаешь, Зыков?
— Трудно.
— Помолчи!
Обжигала нас война, а в этой домне
Туркестанцу как у тещи на печи!

Что им солнце беспощадное, валившим
с одного снаряда танки под Москвой?
Что им ветер обжигающий, ходившим
в штыковые на берлинской мостовой?!

Им легко в колонне двигаться пехотной —
был пожарче от Москвы к Берлину путь!

…Шаг тяжелый,
шаг упрямый,
шаг походный.
По колено пыль,
по пояс пыль,
по грудь!

В гору пушки выползают на мехтяге,
опустив к земле короткие стволы.
Не торопятся машины-работяги —
но уж тянут, как упрямые волы!

И, колеса из завала выгребая,
поднатужилась пехота:
— Ну, разок!
— Взяли!
Разом! —
И машина боевая —
юзом,
юзом,
и пошла наискосок!
И умчалась.
Не слышны уже моторы,
только хруст песка —
полка тяжелый шаг.

…Где-то танки есть
и бронетранспортеры.
Есть полуторки в просторных гаражах!
Где-то — бог войны и чудо-самолеты.
Есть и вещи поновей у нас в тылах.
Но сегодня в одиночестве пехота
отрабатывает пеший марш в песках.
Отрабатывает выдержку и силу
в стороне от кишлаков, колодцев, рек —
там, куда отару редко заносило,
где не частым гостем пеший человек.

По дороге за колонной туча пыли.
Не заметил замыкающий солдат,
как в зеленом фронтовом автомобиле
генералы из дивизии катят.

Впереди сидит, плечом к плечу с шофером,
загорелый и обветренный старик.
Он за три десятилетия к просторам
государственной окраины привык.

Обошел он пять республик и объехал,
азиатское безбрежье пересек.
Гул шагов его хранит в ущельях эхо,
след сапог хранит разбуженный песок.

Он, как в юности, вынослив, непоседлив,
как на фронте, все спешит увидеть сам.
Он с бойцами по-отечески приветлив,
знает тысячи людей по именам!

К генералу обратиться можешь смело —
знают люди из полков и кишлаков,
что всегда и до всего в пустыне дело
депутату скотоводов и стрелков.

Приходи к нему и штатский и военный,
он на месте — даже в полночь приходи.
Как с отцом родным —
прямой и откровенный
разговор неторопливый заводи.
И выкладывай, какая есть забота.
Если требуется помощь — попроси.
На открытие сельгэс или завода
генерала непременно пригласи.

Он приедет не для славы и почета,
не в президиуме время проведет.
Обойдет он территорию завода,
будто роту поверяет, не завод!

Для него всегда законы службы святы:
ищет смысл во всем — не только «внешний вид».
Потому, волнуясь, ждут его комбаты,
услыхав, что он на стрельбища спешит;
потому обеспокоен предколхоза
из соседнего со штабом кишлака;
потому в песках «не нашего» вопроса
нет для старого бойца-большевика!

Он вернется с заседания горкома:
ждут дехкане депутата своего,
ждет начштаба,
и с утра заждался дома
старый друг,
что прибыл в отпуск из ПРИВО2

И полночи вспоминают генералы,
как от кушкинских редутов на Герат
интервентская орава удирала,
удирал английской армии отряд;
как влюбились в край
(тогда пустой и дюнный)
два солдата из орловской стороны,
как мечтали жить всемирною коммуной
и мечте своей по-сталински верны.

…Вот он встал.
Усы свисают по-казачьи.
Как у старого учителя — пенсне.

— Генерал Багров приехал!
— Ух, горячий!
— И подвел же нас курянин! —
Как во сне,
вдруг увидел Федор Зыков генерала.
Дверца хлопнула,
идет к нему Багров:
— Поотстал, солдат? Нестрашно для начала!
— Первый раз иду!
— А может, нездоров?
— Нет, товарищ генерал, я не болею.
Я из Курска. Трудновато мне в песках.
— Понимаю. Хорошо б сюда аллею,
чтобы тень от лип да речка в камышах!
Значит, курский, Зыков, будешь? А района
ты какого?
— Ракитянского.
— Бывал…

…Генерал с бойцом шагают вдоль колонны.
— Письма пишешь?
— Нынче только отослал.
— Не родителю?
— Убит под Инкерманом…
— Говоришь, под Инкерманом? А отца,
ты скажи мне, Зыков, звали не Иваном?
— Да. Григорьевичем…
— У меня бойца
ракитянского, припомнил, так же звали.
Подкосил его у знамени свинец.
Мы с ним вместе в Черноморье воевали…
Слышишь, Зыков! А тебе он не отец?
— Это ж батя мой!
— Не может быть…
— Отец мне!
— Что же сын его на марше поотстал?
Видно, плохо разобрался ты в наследстве! —
И солдату улыбнулся генерал:
— Помни, Зыков: эти алые погоны
завещал тебе отец.
Учись, сынок!
— Есть, учиться!

Вдаль уходят батальоны.
И вернулся в строй смущенный паренек,
молча встал он под прославленное знамя
и пошел за ним вперед,
вперед,
вперед!

Старшина тогда сказал:
— Самосознанье! —
Горобцов кивнул:
— Теперь не подведет…

И живой стоял у парня пред глазами
в плащ-палатке,
в каске
батька-фронтовик.

Как Багров —
был невысок,
плечист,
с усами.
Как Багров, спросил:
Что, малый, не привык?
Трудно, Федя? Я ведь знаю — трудно, Федя!
Завещал тебе отец нелегкий путь.
Но иного нет, сынок, пути к победе!
…По колено пыль,
по пояс пыль,
по грудь!

Полк в дороге от восхода до заката —
с каждым часом тяжелей походный шаг.
И в барханах сапогами отпечатан
не отмеченный картографом большак.

Вечереет.
И пустыня постепенно
остывает,
отдувается,
скрипит,
точно взмыленная лошадь, белой пеной
солонцовые излучины кропит.

Вечереет.
Перевернута страница.
И пески уже повиты синевой.
И по берегу реки молчит граница.
— Вот и край страны!
— Передний…
— Боевой!

Глава десятая. Солдатские будни

Легко солдаты служат,
когда сердечно дружат —
читают письма вслух
от матерей из дома,
из школы, из райкома,
от девушек-подруг,
сойдясь под вечер в круг.

Легко солдаты служат,
когда в свободный час
с хорошей книгой дружат,
хорошему учась,
над каждою страницей
о действующих лицах
толкуют горячась.

Бывает, что о долге,
о славе спор зайдет.
И вдруг стихи о Волге
прочтет стрелковый взвод.

И образ сталинградца
все озарит огнем.
И будет взвод стараться
себя увидеть в нем!

…Не сходит солнце с неба
как днем, лучи разят,
да комары свирепо,
что «мессеры», звенят.
Но у арыка тесно:
лежит, сидит народ,
никто не встанет с места,
в палатку не уйдет.

Полроты у арыка —
сейчас не стирка там:
свела пехоту книга
к развесистым кустам.

Жить легче с умной книгой.
— Читай, земляк, читай!
В ней правда о великой
войне за милый край!

И слушают солдаты,
и мнится молодым
за горным перекатом
чужой фугасный дым.

— Как быть?
— Как в книге честной!
— Как жить?
— Как Кошевой!
— А если смерть?
— Так с песней!
— А рана?
— Снова в строй!

О книга!
Друг заветный!
Ты в вещмешке бойца
прошла весь путь победный
до самого конца.

Твоя большая правда
вела нас за собой.
Читатель твой и автор
ходили вместе в бой.

…Я видел в Туркестане,
как в предвечерье
полк
над книжными листами
задумчиво умолк.

Чуть губы шевелились, —
казалось, в страшный зной
в пустыне наклонились
солдаты над Десной,
над Волгой,
над Онегой…

У каждого стрелка
любимая есть книга,
родимая река!

…А я такую в жизни
еще не сочинил,
чтоб воин Коммунизма
в ней жажду утолил!

У старшины в каптерке,
в палатке на пригорке,
картинки на стене
из фронтового быта,
чтоб не было забыто,
что было на войне.

У старшины в каптерке,
где сладок дух махорки
и запах гуталина
от сказочных сапог,
в которых из Берлина
пришел в пустыню полк,
где обмундированье
лежит на стеллаже,
где есть всему названье,
все людям по душе, —
соленую от пота
боец одежку снял:
— Нарядным быть охота!

Кто чувство это знал?!

И сразу для героя
нашлись у старшины
отличного покроя
зеленые штаны,
мундир по лучшей моде,
знак гвардии на нем.

— Устал, герой, в походе?
— Под старость отдохнем, —
ответил Зыков басом.

В палатке старшины
курянин подпоясан
и с каждой стороны
придирчиво осмотрен,
ревниво обсужден,
как на осеннем смотре,
где скоро будет он.

…Веселый и опрятный,
спешит в райцентр солдат.
На нем мундир парадный
и пуговки горят,
на нем ремень, уставом
положенный бойцу.
И все на парне бравом
и кстати
и к лицу!..

Стучат подковки звонко —
сапожник был мастак!
Заслушалась девчонка,
пошла, замедлив шаг.
А мальчики —
те следом
бегут вперегонки:
— Гляди, Витюк, на этом
со звоном сапоги!

И даже два майора
довольны были им,
когда он вдоль забора
ударил строевым.

До парка недалече —
умерил Зыков пыл,
расправил шире плечи,
пилотку набок сбил.
И, отойдя в сторонку,
к тесовому крыльцу,
достал солдат суконку,
смахнул с кирзы пыльцу —
и в самом лучшем виде
пред публикой предстал.

Эх, если б это видел
товарищ генерал!

Сказал бы:
«Что я вижу!
Не узнаю орла!
Ну, подойди-ка ближе.
Как служба? Как дела?
Боишься, Зыков, марша?»

И Зыков бы сказал:
«Почетна служба наша,
товарищ генерал!
Хотя и трудновата,
да знаем, что нужна!»

…Но тут мечты солдата
нарушил старшина.

На старшине медали
за подвиг боевой
и прочие детали
эпохи фронтовой.

Он в том же направленье
из лагеря спешил.
Он Зыкова волненье
по-братски ощутил.
— Вдвоем повеселее! —
окликнул старшина.

…Вечерние аллеи.
Темнеет.
Тишина.

Прошли солдаты парком
солидно три кружка.
Один заметил:
— Жарко!
Другой:
— Хлебнем пивка.

…Багряного заката
в полнеба полоса.
В запасе у солдата
еще есть полчаса.

Прошли друзья к витрине,
где «Красная звезда»,
бывает, о пустыне
напишет иногда.
Потом пошли на почту —
и Павел Головко
рассказывал про дочку,
вздыхая глубоко:
— Курносая солдатка!
Ей там не до отца:
все ходит в марш по кладкам
от тына до крыльца…

На почте описали
друзей,
жару,
песок.

Всем родичам послали
привет на двадцать строк.
И передали милым
поклон от трех взводов.

Жаль, кончились чернила
и не хватило слов!

…Легко солдаты служат,
когда сердечно дружат —
читают письма вслух
у старшины в каптерке,
в палатке на пригорке,
сойдясь под вечер в круг;
у старшины в каптерке,
где сладок дух махорки,
картинки на стене
из фронтового быта,
чтоб не было забыто,
что было на войне.

А на войне, бывало,
идешь,
идешь,
идешь.
Ни хаты, ни привала —
болото,
ветер,
дождь…
Но приказали — значит
и день
и ночь
иди!
И щей не жди горячих —
бой жаркий впереди!

А на войне дружили
(всегда бы так дружить!)
и дружбой дорожили
(нельзя без дружбы жить!).
И Головко, парторга,
прикрыл в бою дружок.
Под сердцем гимнастерку
дружку свинец прожег…

А на войне победа
не сразу к нам пришла —
четыре знойных лета
большая битва шла.
Бесстрашно и сурово
дрались фронтовики.

…Так будет,
если снова
пойдут на нас враги!

Остужен жаркий воздух
в кленках,
в карагачах.
И полог в крупных звездах
у сопок на плечах.

О старшине заходит
беседа у солдат:
— Он прослужил в пехоте
все десять лет подряд.

— Душевный он.
— Бывалый!
— Толковый человек.
— Толковый? Это мало!
Он, знаешь, лучше всех…
— Он был под Сталинградом
в тот самый важный год!
— С таким я, если надо,
готов в любой поход
пойти без остановки!
— Надежный он у нас…

…Час самоподготовки —
учебы строгий час.

Глава двенадцатая. Говорит пехота

Нет, орлы,
пехота не забыла
силу сокрушающего ИЛа,
не забыли мы,
как в час атаки
на прикрытье
выходили ЯКи,
как бомбили,
как долбали гадов,
аж земля
ходила от раскатов;
как в щебенку
превращались доты
после этой творческой работы!

Нет, друзья,
пехота не забыла,
как прямой наводкой
пушка била,
как входила
в дело корпусная,
как шумела
буря навесная,
как трудились
пушкари на славу,
извергая огненную лаву!

Нет, герои,
мы не позабыли,
как в завесах
снега или пыли
по таежным трактам,
по шоссейным,
по весенним травам,
по осенним —
танки шли,
ломая оборону,
танки шли
к Хингану или Грону,
танки шли
с границы до границы.
Танки мыли
в Эльбе гусеницы!

Нет, бойцы,
пехота не забыла,
что связисты —
это тоже сила!
Пол-Европы вымеряв
и Азии,
знаем толк
в бесперебойной связи мы,
понимаем смысл
поддержки с моря,
видим друга верного
в сапере,
помним ход
днестровского парома
и минеров знаем
в годы грома!

Уважаем нашу медицину —
докторов
и медсестер веселых,
выносивших нас,
взвалив на спину,
врачевавших нас
в сожженных селах!

И хотя
без лишнего восторга,
признаем
заслуги военторга.

Ну, а нас,
а матушку-пехоту,
к дальнему привыкшую походу,
и в атаку прямо с ходу,
с места,
при поддержке
мощного оркестра —
музыки военного сезона —
приданного нам дивизиона,
тоже помнят
все друзья по фронту,
уважают
спутники по флоту,
признают
приоритет за нами,
нас, простых,
чеканят на медали.

Под одно
мы собирались знамя!
Под одним —
врага мы побеждали!

В армии —
как в боевом ансамбле —
сыграны все трубы и гармони,
сыграны орудия и сабли,
танки вездеходные и кони,
малые саперные лопаты,
и в одном строю с броневиками,
толом начиненные гранаты
и штыки, граненные веками!

За броней
машины многотонной,
под водой,
высокой и студеной,
в небесах
или в тени орудий —
были наши братья,
наши люди!

Их дыханьем
были мы согреты,
уходя в разведки
и секреты.
Их поддержке
были благодарны,
атакуя
батальон ударный.
Им спасибо —
их глазам лучистым,
их сердцам открытым и бесстрашным!
Слава понтонерам
и танкистам,
слава боевым артиллеристам —
всем соседям,
всем солдатам нашим!

…Отслужив сполна четыре года,
рядовым пришел я из похода.
Мне в бою, как честному солдату,
командир полка вручил награду.

И от имени друзей походных —
от солдат,
фронтовиков пехотных —
я хочу напомнить тем, которым
мы уже не раз напоминали:
только им нужны
да их конторам
годы бури,
крови
и печали.

Мой народ
к святой работе призван —
мой народ
на стройках Коммунизма!

И солдат
чеканят на медали
в память
о походе и победе, —
для того они и побеждали,
чтобы мирно жить на белом свете,
чтобы шире хлебные просторы,
чтобы больше чугуна и стали,
чтоб не мины, а руду саперы
щупом намагниченным искали,
чтоб согласно плану
степи покрывалися лесами.

…Не смотрите из-за океана
мутными недобрыми глазами!

Мой народ
на стройках Коммунизма.
Мой народ
его построить призван!
И хранят покой моей державы
от Амура и до Уж-реки
зоркие и чуткие заставы,
сильные и славные полки.

rustih.ru

Мое поколение — Гудзенко Семен, читать стих на Poemata.ru

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. На живых порыжели от крови и глины шинели, на могилах у мертвых расцвели голубые цветы.

Расцвели и опали… Проходит четвертая осень. Наши матери плачут, и ровесницы молча грустят. Мы не знали любви, не изведали счастья ремесел, нам досталась на долю нелегкая участь солдат.

У погодков моих ни стихов, ни любви, ни покоя - только сила и зависть. А когда мы вернемся с войны, все долюбим сполна и напишем, ровесник, такое, что отцами-солдатами будут гордится сыны.

Ну, а кто не вернется? Кому долюбить не придется? Ну, а кто в сорок первом первою пулей сражен? Зарыдает ровесница, мать на пороге забьется,- у погодков моих ни стихов, ни покоя, ни жен.

Кто вернется — долюбит? Нет! Сердца на это не хватит, и не надо погибшим, чтоб живые любили за них. Нет мужчины в семье — нет детей, нет хозяина в хате. Разве горю такому помогут рыданья живых?

Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Кто в атаку ходил, кто делился последним куском, Тот поймет эту правду,- она к нам в окопы и щели приходила поспорить ворчливым, охрипшим баском.

Пусть живые запомнят, и пусть поколения знают эту взятую с боем суровую правду солдат. И твои костыли, и смертельная рана сквозная, и могилы над Волгой, где тысячи юных лежат,- это наша судьба, это с ней мы ругались и пели, подымались в атаку и рвали над Бугом мосты.

… Нас не нужно жалеть, ведь и мы никого б не жалели, Мы пред нашей Россией и в трудное время чисты.

А когда мы вернемся,- а мы возвратимся с победой, все, как черти, упрямы, как люди, живучи и злы,- пусть нам пива наварят и мяса нажарят к обеду, чтоб на ножках дубовых повсюду ломились столы.

Мы поклонимся в ноги родным исстрадавшимся людям, матерей расцелуем и подруг, что дождались, любя. Вот когда мы вернемся и победу штыками добудем - все долюбим, ровесник, и работу найдем для себя.

1945

poemata.ru

Армейские записные книжки и дневники Семёна Гудзенко

Хочу представить вам фронтовые дневники Семена Гудзенко.
Если кто забыл или не знает этого человека, то вот краткая справка из вики:

Семён Петро́вич Гудзе́нко (1922 — 1953) — русский советский поэт-фронтовик.

Биография:

Родился 5 марта 1922 года в Киеве в еврейской семье. Его отец, Пётр Константинович Гудзенко, был инженером; мать, Ольга Исаевна, — учительницей. В 1939 году поступил в МИФЛИ и переехал в Москву.

В 1941 году добровольцем ушёл на фронт, служил в частях ОМСБОНа. В 1942 году был тяжело ранен. После ранения был корреспондентом во фронтовой газете «Суворовский натиск».. Первую книгу стихов выпустил в 1944 году После окончания Великой Отечественной войны работал корреспондентом в военной газете.

Настоящее имя Гудзенко — Сарио, итальянское имя ему дала мать. Когда его в 1943 году дружно опубликовали «Знамя» и «Смена», поэт писал матери: «…не пугайся, если встретишь стихи за подписью „Семён Гудзенко“, — это я, так как Сарио не очень звучит в связи с Гудзенко. Надеюсь, ты не очень обидишься…»

…Гудзенко умер от старых ран. Последствия контузии, полученной на фронте, медленно убивали его. По воспоминаниям Евгения Долматовского, последние месяцы жизни поэта — это «новый подвиг, который по праву можно поставить рядом с подвигом Николая Островского, Александра Бойченко, Алексея Маресьева: прикованный к постели поэт, точно знающий о том, что его недуг смертелен, продолжал оставаться романтиком, солдатом и строителем. У его постели собирались друзья, чтобы говорить с ним не о недугах и лекарствах, а о борьбе вьетнамского народа за свою независимость, о строительстве на Волге и Днепре, о новых изобретениях и открытиях, и конечно, о стихах. В последние месяцы своей жизни Семен Гудзенко, уже не могший писать сам, продиктовал три стихотворения, которые, несомненно войдут в золотой фонд советской поэзии.

С. П. Гудзенко умер 12 февраля 1953 года в Институте нейрохирургии имени Н. Н. Бурденко. Похоронен в Москве на Ваганьковском кладбище. Евгений Евтушенко писал в антологии «В начале было Слово»: «…был киевлянин, украинский еврей, русский поэт Семён Гудзенко».

Ноябрь 1941.

Это было первое крещение. Первые убитые, первые раненые, первые брошенные каски, кони без седоков, патроны в канавах у шоссе. Бойцы, вышедшие из окружения, пикирующие гады, автоматная стрельба.
Погиб Игношин. На шоссе у Ямуги. Погиб конник, осколки разбили рот. Выпал синий язык.

10 декабря 1941.

Пришло письмо от Нины. Пишет Юре, а мне только привет. И сейчас такая же, чтоб я не зазнавался, а сама плакала, когда я уходил. Гордая до смешного. Письмо носилось в кармане, адрес стерся, и тогда захотелось написать.
Была ранена в руку. Опять на фронте. Избалованная истеричка. Красивая девушка. Молодчина.

Декабрь 1941

Снег, снег, леса и бездорожье. Горят деревни.

Одоево. Зашли с Паперником в дом. Жена арестованного. Ему немцы "повязку" надели и он работал в управе. Это чтоб с голода не помереть... Сволочь. Городской голова — адвокат, сбежал с немцами.

Был бой под Кишеевкой. Лазарь бил из снайперской. Здорово! Метко. Ворвались в деревню. Потом отошли. Когда подползали — деревня кашляла. Гансам не по легким наши морозы. Простужаются, гады.
Подпускают идущих по пояс в снегу на 50-60м. Зажигают крайние дома. Видно как днём. И бьют из пулеметов, минометов и автоматов. Так они бьют везде.

Бой под Хлуднево.
Пошли опять превый и второй взводы. Бой был сильный. Ворвались в село. Сапер Кругляков противотанковой гранатой уложил около 12 немцев в одном доме. Крепко дрался сам Лазнюк в деревне. Лазарь говорит, что он крикнул: "Я умер честным человеком". Какой парень. Воля, воля! Егорцев ему кричал: "Не смей!". Утром вернулось 6 человек, это из 33-х.

Испуганная хозяйка. Немцы прошли. Заходим. Обогрелись, поели супец. Немцы здесь все отобрали. В скатертях прорезали дыры для голов, надели детские белые трусики. Маскируются. Найдём!

Идем в Рядлово. Я выбиваюсь из сил. Лыжи доконали. Отдыхаю.
2-го утром в Поляне. Иду в школу. Лежат трупы Красобаева и Смирнова. Не узнать. Пули свистят, мины рвутся. Гады простреливают пять километров пути к школе. Пробежали... Пули рвутся в школе.
Бьёт наш "максим". Стреляю по большаку. Немцы уходят на Маклаки. Пули свистят рядом.

Шел строй. Немел. Все тише, тише.
Лежали посреди села
У школы с обгорелой крышей
Полусожженные тела.
И трудно было в этих трупах
Узнать друзей-однополчан...

2 января 1942.

Ранен в живот. На минуту теряю сознание. Упал. Больше всего боялся раны в живот. Пусть бы в руку, ногу, плечо. Ходить не могу. Бабарыка перевязал. Рана — аж нутро видно. Везут на санях. Потом довезли до Козельска. Там валялся в соломе и вшах.

Живу в квартире нач. госпиталя. Врачи типичные. Культурные, в ремнях и смешные, когда говорят уставным языком.

Когда лежишь на больничной койке, с удовольствием читаешь веселую мудрость О.Генри, Зощенко, "Кондуит и Швамбранию", бравого солдата Швейка.

А в какой же стадии хочется читать Пастернака? Нет таковой.
А где же люди, искренне молившиеся на него, у которых кровь была пастерначья? Уехали в тыл. Война сделала их ещё слабее.

Мы не любили Лебедева-Кумача, его ходульные "О великой стране". Мы были и остались правыми.

Мы стояли на перекрестке дорог. Со всех сторон хлестали ветра. Москва была очень далеко.

Железнодорожные рельсы засыпаны снегом. Поезда не ходят с лета. Люди отвыкли уже от гула. Тишина здесь, кажется, усилена этими рельсами.

Был мороз. Не измеришь по Цельсию.
Плюнь — замерзнет. Такой мороз.
Было поле с безмолвными рельсами,
позабывшими стук колес.
Были стрелки совсем незрячие —
ни зеленых, ни красных огней.
Были щи ледяные.
Горячие были схватки
за пять этих дней.

Пусть кому-нибудь кажется мелочью,
но товарищ мой до сих пор
помнит только узоры беличьи
и в березе забытый топор.

Вот и мне: не деревни сгоревшие,
не поход по чужим следам,
а запомнились онемевшие
рельсы.
Кажется, навсегда...

4 марта 1942.

Вчера вышел из дома. Пахнет весной. Не заметил её начала.
Завтра мне 20 лет. А что?

Прожили двадцать лет.
Но за год войны
мы видели кровь
и видели смерть —
просто,
как видят сны.
Я все это в памяти сберегу:
и первую смерть на войне,
и первую ночь,
когда на снегу
мы спали спина к спине.
Я сына
верно дружить научу, —
и пусть
не придется ему воевать,
он будет с другом
плечо к плечу,
как мы,
по земле шагать.
Он будет знать:
последний сухарь
делится на двоих.
...Московская осень,
смоленский январь.
Нет многих уже в живых.
Ветром походов,
ветром весны
снова апрель налился.
Стали на время
большой войны
мужественней сердца,
руки крепче,
весомей слова.
И многое стало ясней.
...А ты
по-прежнему не права —
я все-таки стал нежней...

У каждого поэта есть провинция.
Она ему ошибки и грехи,
все мелкие обиды и провинности
прощает за правдивые стихи.

И у меня есть тоже неизменная,
на карту не внесенная, одна,
суровая моя и откровенная,
далекая провинция — Война...

3 апреля 1942.

Были в МГУ. Здесь уже нет ничего студенческого. Большинство этих людей не хотят работать, не хотят воевать, не хотят учиться. Они хотят выжить. Выпить. Это единственное, что их волнует. Они не знают войны.
Правда, есть много честных девушек.

Они учатся, работают в госпиталях, грустят о ребятах, ушедших на фронт. Но их ЗДЕСЬ не очень много.

До войны мне нравились люди из "Хулио Хуренито", "Кола Брюньона", "Гаргантюа и Пантагрюэля", "Похождений Швейка" — это здоровые, веселые, честные люди.

Тогда мне нравились люди из книг, а за девять месяцев я увидел живых собратьев — этих классических, честных, здоровых весельчаков. Они, конечно, созвучны эпохе.

Студент-искусствовед. Два дня метель. В воскресенье необходимо было чистить аэродром. Искусствовед заявил: "Работать не буду, у меня воспаление почечной лоханки".

А с этого аэродрома поднимались ястребки, защищавшие его теплую комнату с репродукциями Левитана.

Это уже подлец.

Война — это пробный КАМЕНЬ всех свойств и качеств человека. Война — это КАМЕНЬ преткновения, о который спотыкаются слабые. Война — это КАМЕНЬ, на котором можно править привычки и волю людей. Много переродившихся людей, ставших героями.

Лебедев-Кумач. "Широка страна", 1941. "За нее мы кровь прольем с охотой". Какая суконная, мертвая строка о крови свободных, гордых людей. Так писать — лучше промолчать.

Здесь, под Москвой, живут испанские солдаты. Они мстят под Волоколамском за своего Лорку, за Мадрид. Смелые, веселые люди. Черные глаза, черные вьющиеся волосы, до блеска начищенные сапоги.

Далеко Мадрид. Весенняя русская ночь. Из окон несется звук гитар и пение непонятной, но родной песни.

28 апреля.

Были в ИФЛИ и в ГИТИСе. Серьезные книжники-ифлийцы дрыгают ногами на сцене и поют неаполитанские песенки. Лиц нельзя разобрать. Вся эта масса копошилась в зале, но прямо в глаза не смотрят, лица прячут. Войны не понимают. Это, конечно, не о всех, но таких много.

12 мая 1942.

Они все боялись фронта. И поэтому просыпались и ложились со страстными спорами:
— Ты отсиживаешься. Я бы...
— Брось, сам трус.
— Мы здесь нужней.
Тупые люди. Кулачки, кусочники.

Девушка учила Овидия и латинские глаголы. Потом села за руль трехтонки. Возила все. Молодчина.

15 мая 1942.

Вышел из метро. После этого провал. После этого я был сбит авто на площади Дзержинского, и снесли меня в приемный покой метро. Пришел в себя. Забыл все: откуда, зачем, какой месяц, война ли, где брат живет. Болит голова, тошнит.

20 мая.

Вчера был у нас Илья Эренбург. Он, как почти всякий поэт, очень далек от глубоких социальных корней. Выводы делает из встреч и писем. Обобщает, не заглянув в корень. Он типичный и ярый антифашист. Умен и очень интересно рассказывал. "Мы победим, — сказал он, — И после войны вернемся к своей прежней жизни. Я съезжу в Париж, в Испанию. Буду писать стихи и романы". Он очень далек от России, хотя любит и умрет за неё, как антифашист.

28 декабря 1944

Ракоци — район фашистский. Старый мадьяр с шестого этажа бросил гранату, убил 10 офицеров.

Наш конвоир один ведет 1000 румын. Он пьян. Один румын берет его автомат, двое ведут его за руки. (Ну чем ни Швейк с конвоирами) )))

15 января 1945, под Будапештом.

Голодные мадьяры тянут мешками фисташки, тонут в патоке. Солдаты, наши славяне, умываются одеколоном и поят коней пивом, потому что нет воды. Люди всего боятся — сидят в бункерах и с опаской ходят по улицам. Но это только вначале, а потом видят, что мы зря не стреляем, и начинают сновать и вынюхивать, где что можно унести. Квартиры грабят друг у друга. К нашим политотделам ходят с жалобами — изнасиловали. Вчера в одном артполку расстреляли хлопца, награжден. Его расстреляли перед строем "для поучения". Жаль, честно говоря. Война!.

На улице трупы людей и коней. Ещё не все убрано. Трупов много. За 5 месяцев отвык от этого и возле первого убитого мадьяра останавливаюсь: руки в перчатках закинуты за голову, на носке дырочка, ещё идет пар от пробитого черепа.

У стены лежит наш солдат. Он убит. Из карманов высыпалось печенье.
Пленные — их тысячи. Они в домах. Их сортируют и допрашивают. Они почти все переоделись в штатское, и поэтому с ними неприятно говорить.
— Мы не солдаты...
А по выправке, по лицу, по рукам — солдаты.

Авиация не бомбит — гуманизм и боязнь ударить по своим.

Бои идут сейчас подземные, а не уличные — идет пехота под домами.

Немцы сбрасывают на парашютах бензобаки. Летят на розовых парашютах. Огонь. Загораются.

29 января 1945.

Уже 4-й день идут ожесточенные бои. Бойцы подразделения Хрипко и Лебедь захватили шедший к городу трамвай с прицепом.

19 февраля 1945.

Взят Будапешт.
И неизменно вбивая в оборону клин,
идут дивизии на Вену и наступают на Берлин.
Сейчас от Познани до Праги
У всех фронтов одни пути

Ностальгия. Привыкаешь ко всему: в Будапеште уже не волнует, что первые дни не давало уснуть, о чем только в книгах читал в России. Вся экзотика узких переулков, неожиданных встреч с итальянскими или шведскими подданными, монастыри, кино и церкви надоели солдатам, которые как-то этим интересовались. Нам хочется домой. Пусть даже там нет такого комфорта. И на это уже плюют. Хотя раньше с завистью смотрели на белизну ванных комнат, на блеск полов, на массивность или легкость мебели. Хочется всем домой, пусть в нетопленую комнату, пусть без всяких ванных комнат, нов Москву, Киев, Ленинград. Это тоска по Родине.

21 февраля 1945.

В кино идет "Она сражалась за Родину" под названием "Товарищ П.". Это у них как кинобоевик, в зале все время аплодисменты, плач и оживление. В Кишпеште смотрел американский ковбойский фильм. Стрельба. Убийство. Страшная скука. А зал в бешеном восторге. Я не досидел. Видно, мы воспитаны на более умном и мудром искусстве.

Мадьяр — молодой, здоровый, в шляпе, с дешевым перстнем. Говорит на ломаном русском. Как-то шутя спросил: "Есть ли в Будапеште ресторан?" Он ответил: "Нет. А в Москве есть". — "Откуда знаешь?" — "Я из Москвы только четвертый день".

Я совсем остолбенел. Дальше рассказал он, что был взят под Старым Осколом в 1943, сидел в лагере в 40 км от Москвы, был в Горьком и Шапове. Жалуется, что в Венгрии плохо, что в лагере он получал 750 граммов хлеба, а тут четвертый день ничего не ест. Приехал он в армию, хочет драться с немцами.

Вот уже и история. Уже встречаем вернувшихся домой пленных. Теперь рад, когда видишь усатого мадьяра, в 1914-1916 жившего в Омске, а вот уже мадьяры 1941-1945 из-под Москвы и из-под Горького.

В Европе солдат привыкает к чистоте, к хорошему белью, к духам. Это, конечно, о тех днях, когда идут бои в больших городах. Но на пути каждого солдата был или будет один город, где он ещё познает прелести и гнусности Европы. Для меня таким городам стал Будапешт. С неизвестностью, монахами, всепоглощающей торговлей, проститутками, быстротой восстановления и пр. и т.п.

29 марта 1945.

Собачонки всех мастей, но все карликовые. Шоферы давят их безбожно. "Та разве то собака, то ж мышка", — сплюнув, говорит водитель.

Во всех квартирах канарейки. Основная работа престарелых дам: подыскивание самцам самок у соседей. Этим, птичьей любовью, они копируют свою, ушедшую и не такую красивую.

Мой хозяин — бывший кельнер. У него медали за прошлую войну. Мне он говорит, что бил в 1914 году итальянцев, а немцам, наверное, хвастал, что бил русских.

В Буде немцы. Артбатарея. Из окон видны солдаты на том берегу. Лед. Полыньи. Красные парашюты. Немцы сбрасывают своим жратву и гранаты.
Внизу открытые настежь магазины. Бери что хочешь.

Подхожу к артиллеристу. Смотрю, что он взял: один кусок мыла, флакон одеколона, сигареты. Взял, что нужно, а большего не берет.

Никогда я не забуду,
сколько буду на войне,
взбудораженную Буду,
потонувшую в огне.
И обломки переправы,
и февральский ледоход,
и Дуная берег правый,
развороченный, как дзот.
И багровое на сером --
пламя в дымных этажах.
И того, кто самым первым
был в немецких блиндажах.

Братислава.

— Я была простой сестрой в одесской санатории, здесь меня принимали в лучших домах, — говорила одна девчонка, уехавшая из Одессы в Братиславу со словацким офицером. Дура.

Утром 8 апреля в Братиславе.

Шовинизм. Немцы поработали. Раненый штатский чех не хочет идти в австрийскую больницу.

Снова Вена. В Вене висят красные флаги — они сделаны из немецких, но свастика сорвана и пятно закрашено.

На доме в Вене плакат "Да здравствует Москва!" Грамотно, но написано готическим шрифтом. Маляр — аполитичен, не учел.

На улице старики-немцы, с ними девчонка-украинка. Она теперь их спасает. Боже мой, как они теперь лебезят перед ней.

Брно, 26-28 апреля 1945.

Лежат убитые немцы. Никто их хоронить не хочет, они прикрыты забором.

Трупы наших солдат. Один по пояс виднеется из окопа. Рядом связка гранат. На груди знак "Гвардия". В кармане фото и документы. Мозговой, 1924 г.р., кандидат ВКП(б) с 1944, награжден двумя медалями "За отвагу" и орденом Красной Звезды. Был почти всюду. На войне с 1942.

Немцев было много. Они бежали. Лангер остался. Он поражен, что его не трогают. На второй день уже недоволен тем, что солдат взял у него пустой чемодан. Жалуется.

2 мая 1945.

Есть извещение, что умер Гитлер. Это никого не устраивает. Каждый хотел бы его повесить.

Венский зоопарк. Голодные звери. Медведи, львы, волки. Ходят наши солдаты.

— Что, он же не русский (о льве). Он не понимает, — говорит сержант.
Венский зоопарк взят под охрану воинской части. Солдаты кормят зверей.

Ночь на 9 мая 1945.

С трудом добираемся до Елгавы. Здесь утром были немцы. По пути встречаем много немцев — колоннами и группками. Нет конвоя. Они кланяются, на них не обращают внимания. Говорят, что Прагу защищают власовцы. Говорят, наоборот, что они восстали против немцев. Одно известно, что есть очаги сопротивления. Очень не хочется погибнуть в День Победы. А навстречу везут раненых. Сегодня до 12 часов наши ещё бомбили. Дымятся обломки, повозки.

11 мая 1945.

11 мая возле парламента хоронили погибших 10 мая, после войны. Ст. л-т Глазков, капитан Семенов. Зелень, цветы, слезы чешек. Хороним полковника Сахарова. Чехи брали на память горячие гильзы от крупнокалиберного пулемета. Это память о храбрых и о освобождении.

В Праге хоронят погибшего после победы майора.
Влтава тиха, но гремит орудийный салют.
Женщины плачут. Мужчины молчат у собора.
И обжигая ладони, гильзы на память берут.
Гильзы хозяйки начистят кирпичною пылью.
Первые ландыши, ландыши будут стоять на окне.
Ландыши красными станут! И к правнукам былью
Сказка придет о салютах, цветах и войне.

Я видел на дорогах, как немцев берут шоферами. Машин очень много. Через 50 км его угощают и дружелюбно беседуют. Русская душа. Все сразу забывается, хотя на нем германская форма и ленточка орденская.

21 мая 1945.

Шофер говорит:
— К осени вернемся домой. Летом не хочу, пусть жена сама картошку копает (смеется).

Капитан говорит:
— Медаль "За победу над Германией", а ещё будет за Японию.

Уже поговаривают, что на Востоке тоже будем биться.

Солдат вернулся в Киев. У него жил немец на квартире. Убил его мать. Ограбил. Случайно нашел конверт с его берлинским адресом. Это было в 1943 году. В 1945 он пришел в Берлин и нашел дом этого немца. Здесь он увидел свой костюм, присланный в посылке. Немец уже давно был убит. Его вдова, когда узнала, кто этот пехотинец, смертельно побледнела. Солдат не стал брать своего костюма. Он только на дверях написал: "Сюда приходила месть из Киева, с ул. Чкалова, из дома № 18". Наутро вдова сбежала в деревню. Солдат решил поселиться здесь с друзьями. В шкафах он нашел много знакомых вещей и это напоминало ему мать, дом, Киев.

29 мая 1945.

Когда мы узнали о конце войны, каждый больше всего боялся умереть. Жизнь после войны солдаты берегут ещё сильнее.

Сейчас очень многие хотят демобилизоваться — находят какие-то старые болезни, ездят на рентген, стонут и кряхтят. А ещё две недели назад они были бодрыми и подтянутыми офицерами. Всё это не страшно. Пусть хитрят — они победили.

Опять снилась Москва.

Я был пехотой в поле чистом,
в грязи окопной и в огне.
Я стал армейским журналистом
в последний год на той войне.

Но если снова воевать...
Таков уже закон:
пускай меня пошлют опять
в стрелковый батальон.

Быть под началом у старшин
хотя бы треть пути,
потом могу я с тех вершин
в поэзию сойти.

topwar.ru

Семен Гудзенко - Эпилог: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я прошел не очень много
и не очень мало:
от привала до привада,
от границы до границы,
от криницы до криницы,
от села и до села.
И была моя дорога
и трудна и весела.

Что скрывать:
бывало грустно
и тревожно одному.
В древней крепости у Хуста,
в низких тучах, как в дыму,
я решил: пора домой,
пошатался по дорогам;
я решил: окончен мой
путь по каменным отрогам.

Но меня окликнул вдруг
фольклорист из МГУ:
— Поломалась бричка, друг!
Помоги!
— Что ж, помогу…

Колесо, разбрызгав деготь,
в пыль свалилось па шоссе.
Я бы мог его не трогать,
и поймут меня не все:
я забыл о дальнем доме,
позабыл обратный путь.
Бричка в цокоте и громе
понесла под облака.
Мы лежали на соломе,
захмелевшие чуть-чуть.
Кони встали на подъеме,
как меха раздув бока.
И клубился пар горячий,
будто горн у них внутри.

Только утро звезды спрячет
и почистит медь зари,
фольклорист очки снимает,
умывается росой.
Все на свете понимает
фольклорист из МГУ —
хворост с грохотом ломает,
ходит по лесу босой
и записывает песни
на некошеном лугу.

Песни те, что записали
на некошеной траве,
грянут в лекционном зале
в шумном городе Москве.

Встанут, небо подпирая,
из-за песенной строки
люди сказочного края —
пахари и горняки.

… Мы прощаемся.
И снова
мне, выходит, по пути
с агрономом в плащ-палатке.
— Не могли бы подвезти?

И по селам Верховины
мы кочуем до утра.
А потом на переезде
приглашают шофера:
— Едем с нами на бумажный
комбинат!
— Едем лучше на солотвинскую соль!
— Ты ведь не был в заповедниках
Карпат!
— Пригласить тебя к дорожникам
позволь!

И опять по Закарпатью
я скитаюсь до утра.
… Мы прощаемся.
И снова
мне, выходит, в путь пора.

Нет конца моей дороге
и не ждет меня порог!

Видно, снова в эпилоге
Начинается пролог.

rustih.ru

Семен Гудзенко - Как без вести пропавших ждут: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Как без вести пропавших ждут,
меня ждала жена.
То есть надежда,
то слеза
без спросу упадет.
Давно уж кончилась война,
и не моя вина,
что я в разлуке целый год,
что столько горестных забот.
……………….
Жестка больничная кровать,
жестка и холодна.
А от нее рукой подать
до светлого окна,
там за полночь не спит жена,
там стук машинки, скрип пера.
Кончай работу, спать пора,
мой друг, моя помощница,
родная полуночница.
Из-за стола неслышно встала,
сняла халат, легла в постель.
А от нее за три квартала,
а не за тридевять земель,
я, как в окопе заметенном,
своей тревоги начеку,
привыкший к неутешным стонам,
к мерцающему ночнику,
лежу, прислушиваясь к вьюге,
глаза усталые смежив,
тяжелые раскинув руки,
еще не веря в то, что жив.
Но мне домой уйти нельзя,
трудна, длинна моя дорога,
меня бы увезли друзья,
их у меня на свете много,
но не под силу всем друзьям
меня отсюда взять до срока.
Жду. Выкарабкиваюсь сам,
от счастья, как от звезд, далеко.
Но приближается оно,
когда ко мне жена приходит,
в больничный садик дочь приводит,
стучит в больничное окно.
Ее несчастье не сломило,
суровей сделало чуть-чуть.
Какая в ней таилась сила!
Мне легче с ней и этот путь.
Пусть кажешься со стороны ты
скупой на ласки, слезы, смех,-
любовь от глаз чужих укрыта,
и нежность тоже не для всех.
Но ты меня такою верой
в печальный одарила час,
что стал я мерить новой мерой
любовь и каждого из нас.
Ты облегчила мои муки,
всё вынести мне помогла.
Приблизила конец разлуки,
испепеляющей дотла.
Благословляю чистый, чудный,
душа, твой отблеск заревой,
мы чище стали в жизни трудной,
сильнее — в жизни горевой.
И все, что прожито с тобою,
все, что пришлось нам пережить,
не так-то просто гробовою
доской, родная, задушить.

rustih.ru

Семён Петрович Гудзенко / Централизованная библиотечная система Канавинского района

Годы жизни: 1922 - 1953.

 

«НАША ЖИЗНЬ ВСЕГДА ПЕРЕД АТАКОЮ!»

Не каждый поэт уже с первых опубликованных стихов становится лидером нового поэтического поколения. Семена Гудзенко называли так многие поэты-фронтовики (М. Луконин, С. Наровчатов, В. Субботин, М. Максимов и другие), как и он, начинавшие свою литературную биографию на полях сражений Великой Отечественной войны. Гудзенко сумел передать тот неприкрашенный окопный быт, тот напряженный ратный труд, которыми жили на передовой, тот клич победы, крик боли и ненависть, которые переполняли тогда каждого и которые, казалось, невозможно высказать словами.

Эту особенность творчества молодого поэта отметили и известные художники слова, и знатоки поэзии уже на первом творческом вечере Семена Гудзенко, состоявшемся 21 апреля 1943 года. «Пришла какая-то очень земная поэзия, – говорила поэтесса Маргарита Алигер, – в налипшей земле, живая, исцарапанная, и звучит это во много раз убедительнее. Здесь мы чувствуем настоящий трепет жизни, биение живого пульса». Это свойство стихов Гудзенко – чутко и обостренно воспринимать жизнь – подчеркивал и поэт Павел Антокольский: «Привлечен очень большой ответственный материал, который, как сердце, вынутое из груди человека, еще трепещет и сочится всем своим красным содержанием. И это составляет самое большое и благородное достоинство поэзии. В этих стихах биение пульса, перебои дыхания. Именно так и бьется человеческое сердце в своей сумке...»

Все стихи, прочитанные Семеном Гудзенко на первом поэтическом отчете, были о войне и рождены войною: чуть больше года прошло с того дня, когда осколком мины юный поэт был вырван из фронтового строя. Скитаясь по госпиталям, долгие месяцы оправляясь от тяжелого ранения, он много и плодотворно работает над стихами, вновь и вновь мысленно воз¬вращаясь к тому, с чем столкнулся в первые месяцы войны.

Когда на нашу страну напали фашисты, Семен Гудзенко заканчивал второй курс ИФЛИ (Московского института философии, литературы, истории имени Чернышевского). Как и многие его сверстники, в последние месяцы перед началом войны он жил в предчувствии ее неизбежности. В июле 1941 года вместе с другими ифлийцами Гудзенко пришел записываться в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН). Он с трудом добился разрешения на прием в бригаду: из-за слабого зрения. Но для него жизненно важно было встать в общий строй: как и каждый советский человек, он жаждал с оружием в руках изгнать с родной земли фашистов. Уже шли оборонительные бои под Киевом, городом, где родился (в марте 1922 года) и вырос Гудзенко, откуда, закончив школу, прибыл в 1939 году в столицу покорять поэтический Олимп. Близость к родному городу он ощущал всю жизнь, военные беды Киева острой болью отозвались в сердце юного поэта.

«Для стихов и боевых эпизодов» предназначил Гудзенко свою первую записную книжку. Но начал заполнять ее не стихотворными строчками, а конспектами занятий по «Подрывному делу»: бригаду в августе 1941 года перебросили в Подмосковье для обучения азам армейской науки, ведь в подавляющем большинстве набирали ее из необстрелянных студентов, спортсменов, рабочей молодежи. Молодые бойцы готовились к походам в тыл врага, готовились взрывать дороги и мосты, закладывать минные поля, чтобы сорвать наступление врага. В середине октября бригаду по боевой тревоге вернули в Москву: в столице объявлено осадное положение. О тех октябрьских днях Гудзенко записал: «Темная Тверская. Мы идем обедать с винтовками и пулеметами. Осень 1941 г. На Садовом баррикады. Мы поем песню о Москве. Авторы – я и Юрка».

Накануне праздничного парада в честь годовщины Великого Октября бойцы, выстроившись во дворе Литературного института, где размещался в те дни батальон, произнесли слова военной присяги... Все вместе и каждый в отдельности клялись умереть, но не сдать Москвы. На следующий день полки ОМСБОН вместе с другими частями различных родов войск, держа равнение на Мавзолей, в торжественном, суровом марше проходили по Красной площади. А уже через несколько часов после парада первая рота под командованием старшего лейтенанта А. Мальцева, где служил красноармеец С. Гудзенко, как и другие подразделения ОМСБОНа, была отправлена в прифронтовую полосу со спецзаданием: минировать мосты, железнодорожные станции, шоссе, склады и взрывать их, отходя вслед за последними нашими войсками, за группами прикрытия. В тех походах многое было впервые для поэта: бомбежки, гибель первого командира роты, окружение, разведки, схватки с фашистами, победы и радость от встреч с вернувшимися с задания друзьями. В редкие минуты затишья между переходами и минированием Гудзенко писал первые военные стихи, законченные уже позднее, в Москве, после похода. Велик был запас впечатлений: в конце декабря 1941 г. – начале января 1942 г. одно за другим пять стихотворений за подписью «Красноармеец С. Гудзенко» появились в бригадной многотиражной газете «Победа за нами». «Отлично, Семен! – поддержали друзья, – Пиши еще! Про нас – «обветренных и юных»! Здорово ведь сказано!»
А Гудзенко уже собирался в новый поход. Первая рота почти в полном составе вошла в отряд, сформированный для отправки в тыл врага. Противник, отброшенный от столицы в декабре, вновь готовился к наступлению, концентрируя силы в районах Калуги, Брянска, Смоленска. Именно туда отправился отряд, чтобы уничтожать коммуникации, чтобы помешать осуществлению планов гитлеровцев.

Те январские дни 1942 года, наполненные жестокими боями, стали, пожалуй, самыми яркими в воинской биографии юного поэта, стоявшего на пороге своего двадцатилетия,
...Двадцать два красноармейца не вернулись с поля боя. Погибли, но не отступили. Наутро в Гульцево, где оставались бойцы из отряда, вернулись лишь несколько человек. И Семен клял судьбу, что не довелось ему пойти в тот бой вместе со всеми. Все казалось, что он со своим пулеметом заслонил бы товарищей от огня. В одном из переходов добрались до Хлуднева, только что освобожденного, и увидели место гибели товарищей и их самих...

Однополчан узнал я в черных трупах.
Глаза родные выжег едкий дым.
И на губах, обветренных и грубых,
кровь запеклась покровом ледяным.
Мы на краю разбитого селенья
товарищей погибших погребли.
Последний заступ каменной земли –
и весь отряд рванулся в наступленье.

2 февраля 1942 года Семен Гудзенко был тяжело ранен осколком мины. Уже в госпитале он подробно записал в дневнике события того дня: «2-го утром в Поляне. Иду в школу. Лежат трупы Краснобаева и Смирнова. Не узнать. Пули свистят, мины рвутся. Гады простреливают 50 м пути к школе. Прибежали... Пули рвутся в школе.
Бьет наш «максим». Стреляю по большаку... Пули свистят рядом. Ранен».

Читаешь – и невольно встают в памяти строки стихотворения «Перед атакой»: столь похожи в нем ощущения бойца под обстрелом:

Снег минами изрыт вокруг –

и почернел от пыли минной.

Разрыв –

и умирает друг.

И значит, смерть проходит мимо.

Сейчас настанет мой черед.

За мной одним

идет охота.

Через полгода, по излечении, Семен Гудзенко был признан негодным к строевой службе и прикомандирован к редакции газеты «Победа за нами», где служил до конца войны, время от времени выезжая в командировки: то в Сталинград (после его освобождения), то в части, освобождавшие Украину, Бессарабию...

Чем дальше он отходил от всех, до мельчайших подробностей запомнившихся, событий первых месяцев войны, тем жестче, грандиознее представлял все увиденное и пережитое. То, что раньше, в пылу сражении, воспринималось хоть и тяжкой, но естественной неотвратимой чертой военного бытия, сейчас перерастало в емкий образ войны. В каждом стихотворении, написанном Гудзенко о войне, – те незаемные, неповторимые впечатления солдата, что приобрел он в боях, те живые, колоритные люди, что стояли с ним бок о бок в окопах, те несгибаемые характеры, что складывались, крепли у него на глазах. Поэт романтического склада, он сумел в своих военных стихах сплавить воедино романтический пафос, приподнятость и суровую, трагическую будничность мелких, казалось бы, деталей солдатского бытия («и у расстрелянных дорог»; «метр окровавленной земли»; «запомнились онемевшие рельсы»; «пепел костров и пепел волос»; «выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую» и т. п.).

После войны Гудзенко ищет новые, мирные темы. Поиски эти активны, но нередко поэт – лишь восторженный репортер, и это привносит в строки риторику и всеобщность выражений. Но там, где он находил параллели с недавним прошлым, вызывал в душе тревоги и радости солдатского бытия, когда ощущал себя солдатом, а значит, соратником воевавших, погибших, продолживших солдатскую судьбу в мирных делах,– стихи становились открытием. Поэт понимал свою постоянную, плодотворную неразрывность с армейским прошлым, с однополчанами. «Наша жизнь – всегда перед атакою!» – в этом утверждении пафос многих его стихотворений, написанных после войны, но свидетельствующих о всегдашней готовности недавних фронтовиков вновь встать в строй. За время поездок поэта по стране немало было у него и встреч с солдатами, среди которых – и те, что прошли фронтовую выучку, и те, что не нюхали пороха в настоящем бою. Гудзенко читал им военные стихи, стихи о Закарпатье, о Туве, о борьбе за мир и чувствовал, что необходимо писать о них, солдатах призыва 1948-1949 годов.

«Я все время, глядя на солдат, думаю о том, что мы мало даем им романтических книг об армии. Ведь как волнует их то, что генерал Петров был комроты, а полковник Денисов – старшиной у него. И вот же выросли оба! Вот он, жезл маршала в ранце солдата. Об этом нужно писать...» – такова одна из его записей в дни поездок в Туркестанский военный округ (ТУРКВО) летом 1949 и осенью 1950 годов. И в этих словах, пожалуй, основная мысль, подвигнувшая его писать поэму «Дальний гарнизон» по впечатлениям поездки в одну из частей ТУРКВО. Поэма – прямое продолжение армейских стихов. Сопоставление сегодняшней армии и ее совсем еще недавнего, военного прошлого, показ положительного влияния на молодого солдата (Федора Зыкова) опыта фронтовиков, да и их самих как героических личностей, ставших несомненным образцом для юношества, – это основной прием, определивший выбор и сюжета, и композиции, и персонажей. Показывая ветеранов войны: старшину Головко, генерала Багрова и, конечно, комвзвода Горобцова, Гудзенко невольно возвращается в свое прошлое, и потому столь естественны авторские лирические отступления, сохранившие не только верное ощущение войны, но и точные биографические детали.

...Ты был мне колыбелью,
Второй десантный полк!
В подоткнутой шинели
и я в атаку шел.
Я был стрелком не лучшим,
не первым храбрецом,
но на снегу скрипучем
упал вперед лицом,
упал, метнув гранату...

Это неподдельное авторское ощущение единства прошлого и настоящего Советской Армии является основным связующим элементом поэмы. Оно одухотворяет эпизоды однообразной на первый взгляд солдатской службы. В нем – исторически обусловленная преемственность боевых традиций старших поколений, закономерность и величие тяжких армейских будней.

Работая над поэмой «Дальний гарнизон», Гудзенко все более утверждается в правильности своей мысли о том, что военная тема не только не изжила себя, но стала особенно важна в дни обострения международной обстановки: «Многие офицеры, – записывал он в дневнике, – не хотят понимать трагедии первых лег войны и того, что мы плохо готовили народ, мало ему говорили о тяготах войны, о тяжести боев, о силе нашего противника. Теперь поэты и прозаики только так и должны воспитывать народ... Пахнет порохом, и поэтому с еще новой силой встает вопрос о литературе, посвященной послевоенной армии. Об этом надо писать и говорить, чтобы не оказаться в неоплатном долгу перед народом...» Гудзенко мало успел сделать во исполнение этой задачи: поэма «Дальний гарнизон» да несколько примыкающих к ней стихотворений. Но поэма, с первой публикации завоевавшая признание и читателей, и критиков, до сего дня считается одним из лучших поэтических произведений об армейской службе в мирное время. На ней воспиталось не одно поколение молодых воинов. Прошли проверку временем и подавляющее большинство его военных стихотворений и баллад, доныне не утративших своей поразительной достоверности.

Тяжелая болезнь – отзвук военных ранений – зачеркнула планы поэта. Он перенес несколько тяжелых операций: врачи немало сделали, чтобы вернуть его к жизни. Но он знал, что дни его сочтены: «выбор небольшой: жизнь или смерть». И, оправившись после одной из операций, он пишет свои последние стихи, неразрывно связанные с теми, что написаны в годы войны. Та же воля к жизни, та же верность фронтовому братству.

Ждет меня любимая работа,
верные товарищи, семья.
До чего мне жить теперь охота,
будто вновь с войны вернулся я.

Жизнь его оборвалась 15 февраля 1953 года. Через несколько дней ему исполнился бы тридцать один год. Немногим более десяти лет продолжался активный творческий период, в течение которого Семен Гудзенко напечатал шесть небольших сборников стихов, седьмой, подготовленный им, вышел уже после его кончины. Он юношей пришел в поэзию и, возмужав за десять лег, остался до сих пор неувядаемо молодым. И в каждой его строке, в каждом движении его души – героический подвиг, совершенный нашей Советской Родиной в Великой Отечественной войне, стремление поэта оградить ее от грядущих войн.

Светлана Ярославцева

 

Ярославцева С. «Наша жизнь – всегда перед атакою!» // Гудзенко С.П. Дальний гарнизон. – М. : Советская Россия, 1984. – С. 152-158.

 

См. также:

ВикипедиЯ

Стихи

Стихи

 

Предлагаем также литературу по теме из фонда Канавинской ЦБС:

Произведения:

  1. Гудзенко С.П. Избранное : стихотворения, поэмы / вступ. ст. Л. Лазарева; худож. И. Сальникова. - Москва : Художественная литература, 1977. - 366 с. - 01-80.
  2. Гудзенко С.П. Дальний гарнизон : стихотворения, поэмы. - М. : Советская Россия, 1984. - 160 с. - (Подвиг).
  3. Гудзенко С. Мое поколение : стихи // Роман-газета. - 1995. - Май (№ 10). - С. 1-2 .

О жизни и творчестве:

  1. Коган А. Судьба как стихи. Семен Гудзенко // Коган А.Г. Стихи и судьбы. Фронтовая тема в советской поэзии. - Москва, 1977. - С. 125-139.
  2. Кузнецова М.С. "Строки, опаленные войной" : литературно-музыкальная гостиная // Литература в школе. - 2011. - № 4. - С. 41-43. - Библиогр.: с. 43.
  3. Мартынова А.А. Говорят погибшие герои : сценарий литературного вечера // Читаем, учимся, играем. - 2000. - № 1. - С. 33-38.
  4. Мурин Д. "Чем дальше мы уходим от войны..." : [военная тема в художественной литературе] // Литература-Первое сентября. - 2010. - 16-30 апр. (№ 8). - С. 19-22.
  5. Сазонова Т.А. "Поэзия моя, ты - из окопа..." : музыкально-поэтическая композиция // Читаем, учимся, играем. - 2000. - № 1. - С. 46-50.
  6. Шатилова В.Б. "Фронтовые поэты... Ваши жизни война рифмовала" : музыкально-поэтический вечер // Читаем, учимся, играем. - 2002. - № 1. - С. 4-14.
  7. Шеваров Д. Семен Гудзенко. Мы воду дымную хлебали из почерневших котелков... Неизвестные документы и рукописи из фонда № 2207 Российского государственного архива литературы и искусства // Родина. - 2015. - № 5. - С. 32-36.
  8. Шеваров Д. Фронтовой блокнот. Его вел боец отряда поэт Семен Гудзенко // Российская газета. - 2015. - 30 апр.-6 мая (№ 93). - С. 10-11.

 

Нравится

book-hall.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.