Гримберг фаина стихи


Фаина Гримберг. ОБЫЧАЙ ПРЯЖИ » Лиterraтура. Электронный литературный журнал

* * *

Как хорошо, что не сожгли,
                                                на кладбище похоронили.
На сердце тяжело,
                                а где-то на душе -
                                                                легко.
Ведь все-таки он здесь,
                                          и можно приходить к могиле,
Хотя могила далеко...
Но там, внизу,
                        не холодно ему?
                                                      Горлышко не болит у него?
                                                      Желёзки у него
                                                              от этой сырости подземной
                                                              не воспалились,
                                                              не набухли?
Не плачет он от одиночества,
                                                  от темноты, от страха?
                                Не просится домой?
                  Не плачет где-нибудь тихонько в уголке?..
Учительница-смерть стоит и пишет земляные буквы,
И тянется указкой длинной
                                к мокрой гробовой доске...
Холодная вода течет в подземном душе.
И там темно!
                      И там повсюду посинелые и потемнелые
                                бледно различаются,
                                мертво глядятся
                                сумрачные лица.
И смуглыми ладошками он прикрывает уши,
И ручки опустить боится...
Велели чисто мыться -
                                          чтобы ни одной кровавой корки,
Чтобы отмыть все косточки
                                                от мускулов и жил.
А он четыре первых года учился на пятёрки,
Когда совсем был маленький,
                                                    и в школу на земле ходил...
Но разве станут эти руки милые любимые
                                                                          темными корнями?
И разве можно, чтобы в эти волосы волнистые
                                пыль земляную заплели?..
И надо земляные языки учить
                                                    и разное другое всё,
              чтобы всё время говорить с подземными камнями,
И подружиться с насекомыми земли...
Там в коридоре длинном темном
              какой-то непонятный телефон висит.
        Но мальчик маленький,
              никак ему не дотянуться там до телефона.
Там летом слабый-слабый свет просачивается,
                                                                                едва живой;
                                там очень холодно зимой.
И даже если он дотянется случайно,
                      там никто не даст монетку,
                      и у него ведь нет жетона.
И потому Андрей не может позвонить домой.

 

ОНА ПРИШЛА

                                      М.П. и Д.Л. 
                               
Радостное пробуждение...
Одно стихотворение летит
вдруг
после многих дней усталости без стихов
оно моё.
И маленький ангел-ребёнок его прочтёт когда-нибудь
неведомыми взрослыми глазами юноши.
Она мне принесла стихотворение,
когда бежала под деревьями...
А после...
Через много дней...
когда я не думала, что так будет...
Она лежала очень тихо...
так и должно быть...
странно как-то...
на боку...
откинув голову с неловкостью...
И видно стало совсем, какая беззащитная открытая светлая шея...
Глаза ещё закрылись не совсем...
Не помню руки...
Жёлтый широкий свитер тёмный...
Юбка с цветами коричневая,
большая длинная
сбилась складками лёгкими...
Ноги подогнуты...
Колени очерчены немного...
Нет, запястье помню -
с таким широким кожаным тёмным браслетом...
Волосы как-то стянуты на затылке -
откинулись -
мягкие и светлые -
много -
светло-каштановые, совсем немножко волнистые;
лоб открытый светлый...
Смычок
в этих длинных сильных болезненных пальцах
не устала
держать.
И только перестала
недавно улыбаться и дышать.
И губы перестали говорить.
И больше не произносили милых цветочных пустяков -
как она это всё говорила -
- ... Только я не цветок...
   ... обичам...
   ... я не люблю Сарасате и Паганини...
   ... Вот Брамс...
   ... Нет, весело...
   ... Я тоже пролью чай, но я не боюсь...
И светло-карие глаза;
и что-то зелёное и светлое и странное;
зелёная странность какая-то -
зрачки светлые.
Глаза серьёзные спокойные
перестали иногда смеяться...
Нет, я ни в чём не обвиню людей;
Но кто мне запретит сопротивляться
и тихо, тупо
что-то делать...
Не надо...
Но это сделал тот Никто, который
останавливает сердца.
Оказывается, это красиво.
А я думала, что это страшно и ненужно.
А тот, который любил её,
он сможет что-то подумать?
Или он тоже умрёт?
И будет жить мёртвый,
и ему будет всё - всё равно...
Никто не мучил её,
она тихо лежит.
Люди не мучили её для смерти...
Солнце сливалось лучами, светом
с этой пылью, с этими пылинками...
Она лежала на полу...
так тихо...
и никто ещё не знал...
А окна были наверху,
большие...
На деревянном старом и нечистом полу она лежала...
нарядная и странная...
Нет, помню -
обе руки на одну сторону;
как будто ещё думала, хотела опереться по-детски
и привстать.
Но руки свободные,
в них ничего нет...
И на губах и на лице - небесная печать.
И чуточку ещё из приоткрытых глаз
на щёки под глазами -
шёл зеленоватый светлый тёплый свет...
Но не было ещё окоченения и страшного чего-то...
А может, и не бывает...
Вчера -
она сидела на маленьком низком детском стульчике.
Большие колени закрывались пышной широкой юбкой.
И ног совсем не было видно.
Она вытягивала длинные,
неярко накрашенные губы.
И маленький ангел-ребёнок
энергически улыбался ей...
Позавчера -
она держала маленькую скрипку,
совсем коричневую,
упирала под подбородком.
И получилось маленькое тёмное пятнышко,
уже давно.
И хорошая округлая шея, которую он,
осторожно приложив ладони,
после целовал...
тот, который любил её...
там билась жилочка...
тепло...
и дальше плечи светлые...
всё круглилось...
Он любил её...
Возможно, она думала иногда, что он её не понимает.
Потому что
он все её слова любил.
Любил то, что она прежде была маленькой девочкой
и на балконе в доме в большом приморском городе
играла в игрушки.
Любил, когда она гитару настраивала и пела;
и улыбалась от каких-то воспоминаний щемяще-умилённо;
и у неё был тонкий нос длинный
с чуточку вздёрнутым круглым кончиком.
Любил, когда она ела и откусывала хлеб.
Любил её прозрачность розовую чистых оттопыренных ушей
и большие клипсы круглые на мочках...
и губы и руки...
Любил, когда она трусики опускала...
как наклонялась...
тонкую струйку...
и то, что была нежная кожа на животе и бёдра и ноги...
Как она пахла
                            всегда любил...
Всё любил...
Никогда не думал о смысле её слов,
потому что любил...
когда улыбалась...
когда торопилась и бежала...
когда уставала и протягивала руки и надевал ей светлое пальто...
Любил, когда спала, и с нежностью не мог насмотреться...
Любил, когда говорила иронически;
когда чуть растягивала слова;
когда была всегда уверена в себе...
Любил
и всегда видел и чувствовал беззащитной и слабой.
И был прав,
потому что любил...
Когда знал, что ей что-то нужно,
шёл
и решался на самое невероятное
ради неё.
Но догадываться умел плохо,
а она сама не говорила ему...
Любил...
Когда ночью,
                            молча и дыша,
                                                        любил её...
                                                                            и тело и лицо...
                                          и не мог напитаться ею...
              любил руками, глазами, поцелуями,
                            силой и болью,
                    и нежностью-нежностью
                                          любил...
Целовал всё...
Когда надо было уходить,
сердце у него обрывалось...
Не ревновал ни к кому...
Только боялся за неё,
такую большую и беззащитную...
Её все могли обидеть...
Скрипка ранила шею,
клавиши рояля
внизу в подвальной комнате
сжимали судорогой милые пальцы...
Но любить совсем не означает понимать.
Любить означает любить!..
Разве она его не любила?..
когда утром улыбалась счастливо...
Любила...
У неё был тонкий голос, но, когда пела, грудной становился...
Не любила говорить о себе,
не жаловалась...
Была очень большая...
Глаза смеялись и сочувствовали,
светло-карие...
Когда играла,
закрывала глаза,
и,
как будто хищный грызун,
скосив рот,
обнажала один зубик...
будто вгрызалась в музыку,
хищная и довольная...
пока пианистка с тёмными стеклянными глазами
боролась медлительно с этими звуками из клавишей чёрно-белых...
Он всегда был очень высокий и очень худой;
думал, что нескладный.
Горбоносый и черноглазый.
Очень любил музыку...
ещё до неё...
И считал, что музыка лучше стихов...
Мог переносить все капризы музыкантов,
и глупость и самолюбие и самомнение и жестокость по мелочам...
Но её, её любил больше всего на свете...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил...
У неё не было капризов...
Она была добрая...
Говорили, что обязательная...
Говорила что-то смешное...
Она, кажется, любила маленьких детей;
и, может быть, хотела, чтобы у неё был свой ребёнок...
Она была большая и высокая;
лицо светлое, округлое...
Любил...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил её...
Одно стихотворение летит...

 

АНГЛИЙСКАЯ БАЛЛАДА

Хелен Босуэл цыганка умерла в своем шатре
И больше никогда ее не будет на земле
И наутро по обычаю старинных цыганских дней
На костре сжигают родичи
                    всё, что принадлежало ей
И старухи распевают
                                    песенки
                                                  и пьют вино
И ничего от Хелен Босуэл остаться не должно
Вот и деревянная кровать полетела в пламя тяжело
А за ней байло, кави-састер и прочее барахло
И вот уже летит монисто
                                            и ангуштри мимо него
И скоро скоро от Хелен Босуэл не останется ничего
Но Рэймонд приходит с фотоаппаратом
          а Майкл пишет в мышиной газете о том, как на краю земли
                                  по цыганскому обычаю
                        всё, что осталось от Хелен Босуэл,
                                                                                  сожгли
И я читаю читаю читаю
                                        по-английски совсем позавчера
              о том, как нехитрый скарб цыганки Хелен Босуэл
                                                                    сгорел в языках костра
Это правда,
              потому что у нас есть бумага с буквами – потрясательница основ
              и есть у нас маленькая мышь, которая
                                                                            управляет появленьями слов
И есть книги книги книги
                                            очень множество книг
                                                                                  И вот
Хелен Босуэл босая
                                  из огня уже встает
И она идет босая
                            непонятно куда и зачем
И, может быть, в какую-то вечность
                                    совершенно непонятную всем!..

 

* * *

Ну, пусть твоя жена права и я пришла некстати.
Пусть так и будет и не надо ничего менять.
Но мать любимого
                                   всегда
                                                     немножко Богоматерь.
Но мать любимого
                                   всегда
                                                     немножко Божья мать.
Ее лицо с мордовскими воскресшими чертами…
Она осталась далеко,
                  наверно, впереди;
Как твой любимый сенокос и все поля с цветами, —
Ее платок и сарафан, ты у ее груди…
В твоем рисунке пусть она живет легко и ясно;
Всё время в памяти моей, как в ясном свете дня.
Всё это, связанное с ней, теперь всегда прекрасно,
Теперь не будет ничего прекрасней для меня…
Слова, и скулы, и глаза, которые раскосы…
И снова говорю с тобой, и снова мы вдвоём…
Теперь на всё один ответ, ответ на все вопросы, —
Мой вечный разговор с тобой в сознании моем.
И снова, снова каждый миг одним тобой заполнен.
Мы вспомним то, что хорошо, и чисто, и живёт…
Мы только чистое одно увидим и запомним…
Высокий берег, мать, душа, затон и пароход…
Квадратик твоего листка, раскрытый, словно дверца;
И в нем она стоит всегда, всё время, до сих пор…
Один лишь разговор с тобой, в душе, в болезни сердца,
Один лишь разговор с тобой, один лишь разговор…

 

ПАМЯТИ БОРИСА

Тонкоглазые персидки
              сухорукие жены тороков
Андрюха воткнул нож
              убегали
              совсем полетели
              в одну разъярённую степь
Андрюха воткнул нож
А куда караваны откуда
Нагрузились верблюжьи горбами ковры
А догнать
              прокатился подальше
Андрюха воткнул нож
Всех стреляли
              перебегали в песчаных горах
Андрюха воткнул нож
И вышел один с белым флагом
Андрюха воткнул нож
Кто вы, такие синие глаза?
Какие синие глаза, кто вы?
Андрюха воткнул нож
И если
              связать все руки
              заговорит сразу
              и встанет комната сына
              пишет, читает, рисует
              Львы легли перед всеми вратами
Андрюха воткнул нож
А расскажете сказку?
              И ладно!
Пошли через пустыню песок
Долго пошли
Перешли
Голодные рис переели
Поплыли в море
Андрюха воткнул нож
А вода синяя, как твои глаза
А скажи, отчего синяя такая вода в море?
Андрюха воткнул нож
Правь исправь парусом
И сам себя увози в плен
А где научился плыть?
Расскажи Андрюхе сказку
Андрюха воткнул нож
Голубое море кидалось
              такое синее
Андрюха воткнул нож
Глядите
              острова жёлтые шлёпались
Полетели полетели
Один корабль повернулся парусами вниз
Андрюха воткнул нож
И поплыли ногами руками
Подожгли золотую жирную рыбу
              осветились
              вовсю отогрелись
Андрюха воткнул нож
Синие глаза рассказали ему
              одну очень длинную сказку
Пойдём куда-нибудь сниматься на фотографию
              Дмитриеву Карелину Грекову
                            поедет конка Нижний Новгород
Андрюха воткнул нож
На яхте от Петербурга на Крым пошли
              быстро зафрахтовали чего-то корабль
Все удивляются: Что за парни!
Андрюха воткнул нож
Будем кушать вишни скалывать лёд
Встал первым на пути радости его
Андрюха воткнул нож
На поклоне лета любим сильнее
              а зато солнце когда холодно
И сидит на полу Андрюха
                            разбирает груду писем
Андрюха воткнул нож
Горько плакал и сразу на всех берегах
Такое рабство барство
              гадость какая!
Андрюха воткнул нож
И поскакали на конях
Глупая Сашка подняла чугунные ноги
А нам не надо этого, Андрюха!
Ты застрели его, у него хорошая рубаха
Надо застрелить его, мы для этого пришли на войну
Андрюха воткнул нож
А сказки ещё успеет рассказать, когда умрёт!
Наговорил мерзостей и помирился
Очень люблю твои синие глаза
Я убегу отсюда
Всех переплыву!
Андрюха воткнул нож
А я знаешь тебе не дам верховодить
Андрюха воткнул нож
Будем убивать
              на всякий случай всех
Я танцую на песке
А ты спрашиваешь:
              Почему вы танцуете,
                            синие глаза?
Потому что плывёт корабль
А это разве наш корабль?
Да, это наш корабль
Андрюха воткнул нож
А это чей корабль?
Я же сказал тебе: Это наш корабль
Это мой твой это его корабль
Побежали!
Я бегу
Мой корабль, приплывай ко мне!
Андрюха воткнул нож
вскинул ружьё застрелил
упал пачкаясь в крови
Синие глаза, почему вы умерли, я не хотел
Почему вы такие синие? Почему вы глаза? Почему вы такие морские, почему вы умерли
Синие глаза и синие глаза...

СТИХОТВОРЕНИЕ, КОТОРОЕ СЛОЖИЛА КАТЕРИНА, ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ФРАНСУА ВИЙОНА, СИДЯ У ЕГО ИЗГОЛОВЬЯ. ПОКА ОН ОТДЫХАЛ В ДОМЕ ЕЕ ОТЦА

Сказала я отцу: «Готовлюсь я с утра,
Нарядная хожу зеленым нашим садом.
Мэтр Франсуа придет, когда спадет жара.
Не помешайте нам, ни словом и ни взглядом.»
Вот солнце поднялось над кровлей наконец
И встало горячо над нашим тихим домом.
И молча мне кивнул любимый мой отец,
С досадой на лице, до боли мне знакомом.
Из комнаты большой я прогоню всех пчёл,
Которые в окно большое налетели.
Я скатерть постелю расшитую на стол
И покрывало вновь откину на постели.
Всем телом я пойму, что я совсем жива.
И пчелы полетят, когда он здесь приляжет,
И запоют в саду, как нежные слова,
Как нежные слова, которые он скажет.
Корзину и кувшин держу я на весу.
На скатерти ладонь легко расправит складки.
И рыбу, и пирог ему я принесу,
И яблоки, и мед, и хлеб домашний сладкий.
И он легко войдет, и, верно, будет рад.
Я на него взгляну, как в ожиданье чуда.
Потом нарежу хлеб, а белый виноград
И черный виноград я разложу на блюда.
Как будто светом он чудесным осиян,
Так за столом сидит мой гость, веселый ныне.
Поставлю для него серебряный стакан
И ключевую воду в глиняном кувшине.
И вдруг остановлюсь с тарелкою пустой,
И вдруг решусь сказать нечаянно, невольно:
- Вот что ты написал о Катерине той,
Она совсем не я, но мне сейчас так больно.
Как оправдаюсь я, в какой своей вине?
Как проживу всю жизнь, несчастнее калеки?
Подумают потом, что это обо мне!
Ведь все твои стихи останутся навеки...
Он, кто для всех сердит, он, кто для всех суров,
Он, у кого никто насмешку не отнимет,
Насмешку злых баллад, насмешку злобных строф,
«Не плачь», - он скажет мне, и он меня обнимет.
Он, кто совсем один, как на краю земли,
Кто суть своих острот мне объяснит небрежно,
Да, он, чьих злых стихов боятся короли,
«Не плачь», - мне говорит, и обнимает нежно.
Зачем же думать мне о сходности имен,
О том, что он меня ведь все-таки обидел...
Я так его люблю, так просто ласков он.
Таким его никто не знает и не видел.
Кто без него, как я, не проживет и дня?
Кто навсегда, как я, стихи его оценит?
И пусть еще сто раз обидит он меня,
Пусть ни строки в стихе своем он не изменит.
И птицы все летят, и пчелы все поют
О ключевой воде и о домашнем хлебе.
И созиданье слов – ведь это вечный труд.
И солнце и луна сменяются на небе.

ДЕЛИЯ

Та женщина, что сторожит книгоиздательство,
                                    она прядет,
                                                          на палку сворошив кудель...
Я знаю, это называется "кудель"...
Такая грубая пушистая кудель...
И пальцами светло-коричневыми
                                                          грубая сучится нитка...
И женщина в платке,
                                      завязанном под подбородком...
Дед вспоминается
                                как тень
                далекий детский двор и слабая калитка...
Но горлицей не хочет быть воспоминанье
                                и себя стыдится в сполохе коротком,
И бичевание, терзание себя
                                                моей души
                                  отыскивает сумрачную цель.
Из детства на комоде маленького зеркала глядят
Различные мучения
                                  и разочарованьем искушают...
Но эти неизбывные глаза
                улыбкой пестрой радужки
          чуть-чуть насмешливо летят,
Смеются радостно
                                  и слезы осушают...
И не успеют плечи заходить,
                обидчиво согнуться в плаче,
А тихо удивляешься,
                                  как холодит живая темная трава
                                                невидимой росой...
В движенье лиственном кустов крыльца на даче
Андрей Иванович летит босой...
Навстречу стих взлетает легкий пух лебяжий...
Вдоль милого лица
                                    живая, золотая
                                                блеском вверх
                проносится оса...
Мне хочется спокойно умереть,
                                    любя обычай пряжи,
И твою родную доброту,
                                            и чудные твои глаза.

_________________________________________

Об авторе: ФАИНА ГРИМБЕРГ

Родилась в городе Акмолинск в семье учительницы и ночного сторожа. По ее собственным словам "с пяти лет писала стихи, но серьезно и систематически писать стихи и прозу стала с двенадцати лет. " Окончила филологический факультет Ташкентского ун-та (1975). Работала уборщицей, машинисткой в Ташкентском текстильном институте (1967-80). Затем переехала в Москву и стала работать как переводчик и внутренний рецензент с болгарского для издательства "Радуга". Печатается как поэт с 1980 (ташкентский альманах "Молодость"), как прозаик с 1991 (журнал "Четвертое измерение").
Свободно владеет болгарским языком, кроме этого переводит с немецкого, испанского, новогреческого (читает и на классическом греческом), шведском, турецкого, английского, чешского, финского.

Финалист премии Ивана Белкина (2002, издательство Эксмо).
Участвовала в "Лаборатории первой книги” - своеобразном литературном объединении, которое курировала поэтесса Ольга Чугай.
Финалист конкурса «Улов» (Современная русская литература в интернете), весна 2000 г.
Cостоит в союзе писателей Москвы.

скачать dle 12.1

literratura.org

Фаина Гримберг | Стихотворение дня

14 июля был день рождения у Фаины Ионтелевны Гримберг (Гаврилиной).

Давай сегодня мы с тобой пойдем
Туда, где лес в брусчатку заковали;
Туда, где под невидимым дождем
Чудные люди машут рукавами.
Вон там в углу, вот этот вот с метлой
Не видит, что листва над ним, как птица.
Наверное, он все-таки не злой.
Он только посмотреть наверх боится.
Дом по-кошачьи вскинуться готов.
Густую тучу кисточкой взболтали.
Прогуливают сказочных котов
Прохожие под черными зонтами.
Ты входишь в холст. К метле уже прилип
Сырой комочек твоего окурка.
Твоих намокших туфель замер скрип.
Ты — маленькая тонкая фигурка.
Ты быстро шел, ты шел не налегке.
Был жест чуть нарочито неуклюжим.
Ты проносил в приподнятой руке
Лепешку и кефир — свой поздний ужин.
Вокруг тебя, накрашены пестро,
Кружились краски разные, сливались.
А волосы, как черное перо.
И губы сжатые не раскрывались.
До странности ты мне казался нов.
И был ты в чем-то синем ярком чистом.
Твоя рубашка без полутонов
Закрашена была примитивистом.
Перечеркнула темное окно
Доска крестообразная косая.
И с чернотой подъездов заодно —
Твой черный голос, тонко повисая.
Глаза, продолговаты и черны,
С листвой соотнеслись, темно блестящей.
Качались в речке тонкие челны.
Деревья рассыпались звездной чащей.
Широкий резкий взмах твоей руки
Вдоль тела, чуть клонящегося набок.
Между домами четкими легки
Косынки хитроватых бледных бабок.
В горшках на подоконниках цветы.
Вросло в брусчатку дерево живое.
Вы вместе, вы вдвоем — оно и ты.
Вас, тянущихся вверх, здесь только двое.
Прижмусь к стене, тетрадку теребя.
Ночь светлая листвой зашелестела.
Древесный ствол вживается в тебя.
Вздыхают два больших горячих тела.
Ты водишь по листве большой рукой.
Ты обнял ствол. Я — тень глухонемая —
Смотрю, как дышишь ты, большой такой;
Молчу, тетрадку к сердцу прижимая.
Ты больше никуда не уходи.
Не прячься за деревья, бога ради.
Такой как есть живи в моей груди.
До неба прорастай в моей тетради.
В конце стихотворенья нужен дом.
Пусть человек с метелкой не боится.
Пусть дышит на плече моем худом
Твоей ладони маленькая птица.

poem-of-day.rifmovnik.ru

Простое повторное стихотворение — Журнальный зал

Фаина Гримберг

Родилась в городе Акмолинск (Казахстан). Окончила филологический факультет Ташкентского университета, специалист главным образом по истории Балкан, автор нескольких десятков романов, в том числе исторических, а также пьес, статей, переводов с английского, болгарского, греческого и др. Публикации в журналах “Воздух”, “Знамя”, “Континент”, “НЛО”, “Новый мир” и др.


 ПРОСТОЕ ПОВТОРНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

Андрею, Тосе, Тиму Хайнсу

И немножко очень кощунственное непонятно что...
И
После Освенцима нельзя писать стихи
После того, как пообедаешь с Теодором Адорно,
стихи писать нельзя-а...
Нельзя, нельзя, нельзя!
Ну, так,
я начинаю стихотворение
Вы слушайте.
Давным-давно уже исчезнут вдруг все люди
Уже погасло электричество почти навеки
и тараканы умерли от голода
в покинутых людских домах
Так хорошо без человека на земле!
Кругом деревья зеленеют и трава растет
И все живые существа живут спокойно
и кушают друг друга в меру
и трамваев не изобретают
Летит орнитохеус шумнокрылый
Орнитохеус очень редкий долетает
до середины этой речки-океана
взмахнет большими динозавровыми крыльями
зубастым длинным клювом щелкнет громко-громко
и быстро-быстро полетит назад
Река огромная, конечно
Он летит
Он старый
И его совсем уже не любят
птицы-ящерицы-женщины
не выбирают больше
Он сидит нахохленный на дереве высоком
на высокой ветке
А внизу большие рыбы ходят
в большой речной воде
И никакого нет названия у этой речки-океана
она никак не называется
ее название совсем не нужно рыбам
орнитохеусу и птеродактилю не нужно тоже
Но ведь очень скучно без названий
без человека очень скучно на земле
И над большой и травяной землей летит орнитохеус высоко
Внизу повсюду мощными стадами выбредают динозавры
прыжками прыгают
и медленно выпячивают золотые тени
едят деревья
очень вкусные деревья
и сильно пукают от этих вкусных съеденных деревьев
Но вдруг навстречу жизни распускаются огромные и белые цветы
их сразу опыляют осы –
каждая величиной с большую птицу
орлиную
и сразу очень пахнет нежностью цветочной
И пахнут сильной шумной вонью динозавры
и страшно сильно полнят воздух мощной сладостью
огромные цветы
большим цветочным духом
и дышанием огромного дождя
огромным океановым дыханьем
И огромные и треугольные чешуйчатые крылья
несут орнитохеуса вперед
А все-таки без человека скучно!
Хотя бы пробежался кто-нибудь в плаще из легкой шкуры леопарда
хотя бы засмеялся и заговорил
войну бы развязал с другими племенами
победно застучал бы в барабан и в бубен
затанцевал бы на песке, утоптанном его ногами
и произнес бы тихим голосом:
“Какая красота в природе!”
Ой, как без человека скучно!
Если бы вы знали!
А вот и человек идет!
Младая незнакомая людiна
по имени Бабенко Антонина
Солнечная плещется вода
И девушка идет в купальнике без верха
в красивых красных узких трусиках
так медленно ступает
так медленно ступает длинными красивыми ногами
так медленно ступает босиком
так медленно
ведь надо чувствовать песок стопою легкой
и маленькими пальцами красивых стройных ног
И эту солнечную ветреность ведь надо чувствовать горячим голым телом
и наготою грудью де́вичьей
Каштановые шелковые волосы раскинула на плечи гладкие
приласканные солнцем
раскинула каштановую гриву кентаврицы-девушки
Она идет,
а в де́вичьей гортани
припевно плещется единственный язык,
в котором странное слово “человек” –
женского рода
И потому зарифмовать “свобода” –
возможно...
Ветер-ветерок навстречу
От солнца яркого зажмуришься
увидишь греческий корабль-триеру
увидишь Геродота на корме
– Вот Борисфен! – раскидывает руки Геродот –
О ти кала пу инэ!
Наконец-то!
Как хорошо!
Навстречу Нереида
спешит по мягкому горячему песку
– Нi! Это Днепр! – смеется Тося Геродоту
И вот уже навстречу Борисфену
который Днепр
вдруг выплывает челн
Гостяты бар Когена
он в Каир везет письмо
Река не плачет больше никогда!
Зеленые и пестрые сады гуляют
И соловей
поет, как Натали Десей
Как хорошо!
Теперь повсюду боги дышат
Всё как-то называется
Трезубец вскидывает Посейдон
Перун усы такие золотые брови хмурит
Богини все качаются на пестрых во́лнах
Всё как-то называется
Тебя зовут Андрей,
меня зовут Марина
Ой, речка Днепр,
ты долгий длинный океан!
Тебя зовут, наверно, Борисфен!
Ты Борисфен! Тебя зовут, наверно, Днепр!
Ты долгий длинный синий океан...
И никому ни строчки не внушая,
о том,
какая здесь кругом
растет взаимосвязь,
гуляет океан,
река идет,
река течет большая
Река не плачет,
и течет, смеясь!..
И мы случайно прилетим в космической ракете на планету,
которая зовется Гея,
потому что мы хотели прилететь!
Разверзлась потому что бездна –
очень страшно! –
кто близко подойдет и сразу в бездну –
бух!
Но мы ее огородили, написали,
что здесь ходить пока совсем нельзя!..
Не!
Вся я не умру!
Возьму и не умру!
И вы не умирайте,
если не хотите!
Мы здесь работаем,
заделываем бездну,
чтобы никто не падал больше в эту бездну!
Мы кирпичи таскаем
и бетон песочный месим
Вон Коля Федоров идет с лопатой
Вон Гераклит с киркою к нам бежит
Скорей! Скорее!
Присоединяйтесь!
Вон Маша Ходакова,
как всегда,
на коромысле нам несет живую воду,
живую воду в оцинкованном ведре,
плескучую...
А если мои глаза больше не будут видеть?
Нет...
Вот...
маленькое смешное стихотворение
Он был плезиодапис
предок человека
А я была тираннозавр
немножко страшный
Мы были счастливы,
но многое мешало –
метеоритные дожди,
другие разные живые существа,
которые кусались,
а также климатическая муть
И вот однажды
я исчезаю
Он, конечно, остается
Он видоизменяется
теряет хвост пушистый
изобретает колесо, бумагу,
кинематограф,
клещи,
пишет много книг
И мой скелет однажды раскопав,
он поместил в музей
И часто он приходит
и смотрит на меня, и думает о чем-то
Наверно, любит все еще...
И вот и одна линия точек
.................................................................................
Я надела босоножки и одну минуту думала, что я не такая, как сейчас,
а молодая
И неужели никогда
нельзя будет идти живыми легкими ногами
бежать
бежать по лестнице
легко-легко
по этим каменным ступенькам
без костылей
без палки
только не кому-нибудь
легко-легко бежать
а мне
И неужели никогда
нельзя будет опять кого-нибудь любить
но не кого-нибудь –
не надо! –
а тебя!
И не так, чтобы вдруг становилось,
делалось удивительно больно в груди,
где косточка,
и удивляюсь тихо-тихо,
что вот может быть боль такая...
Не так, и не так,
а чтобы опять бежать легко, и кататься на речном кораблике,
и чтобы ты нес меня на руках...
Послушай!
Вот что я тебе скажу,
Андрей!
Когда-нибудь, когда не будет нас,
тебя, меня
и всех других,
которые сегодня живы,
а маленькая Тося,
молодая Антонина
чужая девочка
войдет старухой сановитою в какую-то другую жизнь,
которую ни ты, ни я, мы не узнаем
и не узнаем вечно
не узнаем никогда!..
Но это ведь неправда!
Этого не может быть!
Мы будем жить всегда
И вечно молодая Антонина
всегда у нас все время будет вызывать
приятное и очень горестное чувство
зависти и любованья...
И нет!
Мы тоже будем вечно молодыми...
И чтобы ты нес меня на руках...

(Закончено в июле 2009 г.).

magazines.gorky.media

Фаина Гримберг — Журнальный зал

Список публикаций

«Роза ветров»

журнал Знамя 2000/12

«Я всегда хотела быть самыми разными людьми, которых я сама придумаю…»

журнал Знамя 2000/5

Столько-то вечеров у телевизора, или В поисках театра папы Карло

журнал Знамя 2001/4

Мавка

журнал Знамя 2001/10

«Вавилон» человека

журнал Знамя 2002/2

Я это все давно уже узнала

журнал Континент 2000/103

Два стихотворения

журнал Континент 2001/110

Говорят финалисты премии Ивана Петровича Белкина

журнал Знамя 2002/6

Игорь Шевелёв. Год одиночества

журнал Знамя 2003/6

Галина Корнилова. Кикимора

журнал Знамя 2003/8

Восточная Пруссия глазами советских переселенцев

журнал Знамя 2003/9

Фрида Вигдорова. Семейное счастье

журнал Знамя 2003/10

Рукописный девичий рассказ. Составитель С.Б. Борисов

журнал Знамя 2003/11

Перекрёсток культур. — М.: ОГИ

журнал Знамя 2004/1

Письмо Елене Иваницкой

журнал Знамя 2004/4

Дмитрий Бобышев. Я здесь

журнал Знамя 2004/4

Михаил Эпштейн. Отцовство

журнал Знамя 2004/6

А.Ф. Марков. Магия старой книги: Записки библиофила

журнал Знамя 2005/4

Алексей Толочко. «История Российская» Василия Татищева

журнал Критическая Масса 2005/1

На стороне проигравших, или Философский камень

журнал НЛО 2005/1

Стараясь быть бережной

журнал Континент 2005/126

Павел Басинский. Горький

журнал Критическая Масса 2006/2

Кавказский текст русской культуры

журнал Континент 2000/104

Первая любовь

журнал Новый Мир 2009/9

Простое повторное стихотворение

журнал Волга 2009/11

Два стихотворения

журнал Homo Legens 2013/2

Пьеса — женщина — судьба (о драме М.Ю.Лермонтова «Маскарад»)

журнал Homo Legens 2014/3

Два Вийона, или ваш выбор

журнал Homo Legens 2015/1

Поздравления с трёхлетием журнала Homo Legens. Благодарности

журнал Homo Legens 2015/2

журнал Интерпоэзия 2020/1

magazines.gorky.media

Фаина Гримберг. Любовная Андреева хрестоматия — Журнальный зал

Новизна узнаваемого

Фаина Гримберг. Любовная Андреева хрестоматия. — М.: Арго-риск, 2002.

Название поэтической книги Фаины Гримберг несколько ошеломляет. Хрестоматия, или сборник произведений разных авторов, объединенных временем (хрестоматия писателей такого-то века) или направлением (хрестоматия символистов, или футуристов и т.п.). Но тут — один автор. Эпитет “Андреева” наводит на мысль, что и герой в большинстве произведений книги — тоже один: мужчина по имени Андрей (от древнегреческого “Андрос”, что и значит “мужчина”) в разных его ипостасях, как и явствует из текста стихов и поэм: Андрей Иванович, Андрей, Андрей Митрофанович, Андрюха… Может быть, это потому и хрестоматия, что там разные стихи об Андрее? Еще один эпитет “Любовная”: ага, автор — женщина, любит всех этих Андреев, любуется ими, любовно описывает их…

Хрестоматия закольцована в два наиболее объемных произведения: “Андрей Иванович возвращается домой” — первое, открывающее книгу, и “По направлению к Свану”, — замыкающее ее. Первое явно претендует на жанр эпоса, второе имеет подзаголовок — “Роман-эпопея”.

Попробуем разобраться. Андрей Иванович, который возвращается домой в заглавии и в последней строке, во всем остальном тексте не возвращается домой, — это солдат, против своей воли отправленный на войну. Проходит Столетняя война, Тридцатилетняя война, Семилетняя война, еще какие-то там войны, — а Андрей Иванович все не возвращается домой. Кто же он, этот безвозвратно ушедший солдат? Это не лихой служака Томми Аткинс, недовольный только своим социальным положением в гражданских условиях, это и не неунывающий защитник отечества Василий Теркин, на время оторванный войною от привычных и любимых мирных забот (он и плотник, и печник, а если надо, — и умелый солдат). Нет, Андрей Иванович — это извечное проклятие мужской части человечества: муж, отец, брат, насильственно отторгнутый от нормальной жизни, из столетия в столетие шагающий в ряду таких же подневольных, плохо понимающих, зачем и ради чего им дали оружие и послали убивать и быть убитыми. И повествование ведется не от имени рапсода, славящего подвиги Ахиллеса или странствия Одиссея, а от имени двух женщин, безуспешно ищущих следы сгинувшего или пропавшего без вести своего мужчины, своего солдата. Это — не неизвестный солдат, и не конкретный воин, чьи данные занесены в списки выживших или погибших. Это — некий Вечный солдат, вне времени, вне географии, — человек, взятый войной (тысячелетиями войн) и загубленный этим исконным проклятием человечества. У женщин же остается “один мешок с трагической судьбой”, с которым они и идут на поиски солдата.

Автор вступает в спор с былинно-романтическими образами дерева, выросшего из праха погибшего солдата, горы, поднявшейся над местом его гибели… И даже то, что в конце концов из воды, покрывшей эти горы и деревья (о, вечнотекущая стихия!), выплывает ребенок, с которым и возвращается домой исчезнувший Андрей Иванович, не решает проблемы: не повторит ли и этот ребенок горестную судьбу Андрея Ивановича, который был мальчиком, юношей, учеником, студентом…

Итак, книга открывается судьбой мужчины, а замыкается — чем? Если из “романа-эпопеи” изъять многочисленных, но не определяющих ее, на наш взгляд, главный смысл персонажей мужского пола, то стержнем ее становится судьба женщины, названной Тата Колесниченко, — женщины самоутверждающейся, своенравной, женщины, для которой и Андрей, ненароком забредший в эту поэму, — не субъект, а объект, и его русско-польское двуединство — союз предков-женщин: полек Зоси, княгини Сангушко, Беаты Тышкевич — и русских женщин Марии или Катюхи… Торжествует женское начало! И женская любовь — во всех ее разновидностях — и к полу противоположному, и к нежно воспринимаемому своему же (о, Сапфо!). И все это вековечно — как подневольность угнанного на войну мужчины, так и распрямление, свободолюбие женщины — и все это уходит “на фронт поэзии, по направленью к Свану”. Уходит, но не по-прустовски, в поисках утраченного времени, а в присутствии во всех временах и событиях. Итак, обрамление книги — извечность, непобедимость жизни, любви, творчества.

А что между ними, между судьбой ушедшего солдата и жизнью распрямившейся, бунтующей женщины? А между ними — “Археология”, в которой выступают два персонажа из нашей просвещенной современности, — археологи Андрей (опять Андрей!) Никитин и Михаил Горелик, — и третья героиня стихотворения — откопанная ими монгольская женщина давности этак восьми- или девятивековой. Антураж действия — сугубо нынешний: поезд, телефон, водка и печеная картошка — и вдруг всплывают и входят в ткань повествования времена копий и стрел, варяжские или хазарские ладьи, монгольские табуны и восточные танцы… Мысленный взор автора проникает (как лопата археолога) сквозь слои времен, но не нанизывает их на себя, как на стержень, а смешивает, соединяет в причудливых и все же гармонично оправданных ходом жизни сочетаниях: молодой археолог опускается в яму, где обнаружена монгольская царевна, обнимает ее, — и что “рождается от этого? От этого рождается обычное смешение, слияние времен”. Тут я готов поспорить с Фаиной Гримберг: то смешение и слияние времен, о котором она пишет, обычным не назовешь — оно за пределами ограниченной обыденности, и большинству людей открывается лишь в минуты прозрения. Потому нас так и потрясает дар художников, подобных названному в этих стихах Параджанову, что им дано эти мгновения прозрения испытывать много чаще, чем прочим смертным.

А вот и еще один Андрей Иванович — он возникает в стихотворении, названном “Пушкин”. Впрочем, сам великий поэт в нем присутствует где-то за кадром, за кулисами (как в булгаковской пьесе “Последние дни”). О нем лишь говорится, он лишь “звонит по телефону, сегодня, вчера, позавчера”, “завтра, послезавтра”, обещает заехать, прочитать что-то новое. Пушкин звонит по телефону? А почему бы и нет: едет же у Блока Командор в автомобиле! Андрей Иванович в стихах “Пушкин” — не подневольный ратник вечной войны: он раскрепощенный вчерашний раб, он хозяин страны, он — воплощение заветной мечты русской интеллигенции — народ-суверен, и сам Лев Николаевич пребывает у него в услужении, а Пушкин всего лишь просит позволения заехать к нему… Но — Пушкин — “наше все”. И он пронизывает стихотворение своими строками, искусно вплетенными в бытие и мысли Андрея Ивановича, ибо воплощение свободного духом русского человека — это, конечно, Пушкин и еще раз Пушкин.

Пересказывать или разбирать все пространные и краткие произведения Фаины Гримберг, вместившиеся в ее “Хрестоматию”, — значит, лишать читателя завидной возможности самому вникнуть в них. Отмечу лишь, что в книгу, в общем-то настроенную на лиро-эпический лад, вклинены два сугубо лирических стихотворения, не наделенных отступлениями и отлетами в века и в пласты культуры. Это “Как хорошо, что не сожгли…” и “По лестнице вверх…”. Первое — плач по умершему близкому человеку, плач почти истошный, горестный, пронзительный — но и философский, какой-то соединенный с подземной жизнью природы, чем-то от Заболоцкого идущий, от его жука с фонариком… Второе — облик матери, замученной, задавленной коммунальными подробностями неряшливой общей квартиры, на мрачном фоне которой — один свет, одна отрада, один здоровый и чистый запах — ее ребенок. Это, быть может, уже и некрасовское начало? Но лирика эта становится частным случаем проходящего сквозь сердце поэта потока времен и потока сознания, нагромождения событий, явлений и — предметов.

Последнее явственнее всего ощущается в стихотворении “Хроника”. Оно построено как перечень предметов, примет, жестов, душевных движений. Но из перечня возникает картина времени — начало ХХ века — и портрет человека этого времени со всем комплексом его чувств и представлений.

А совсем по иным законам творится маленькая поэма “Чувствительный волгарь”. Перенятый у Пильняка термин “Русский Брюгге” развертывается во впечатляющую панораму русской провинции, взятой во временном и пространственном разрезе и перекличке истинного Брюгге с тем “русским”, в котором легко угадывается и прославленный, и забытый древний Углич. Когда лет семнадцать назад я впервые познакомился со стихами Фаины Гримберг, мне почудилось, что они в чем-то родственны манере Владимира Луговского: протяженность строки, вольный, слегка колыхающийся ритм, богатая эрудиция, обилие ассоциаций, привлекаемых из арсенала литературы и фольклора…

Но дело оказалось сложнее: да, ритмическая стихия стихов Фаины Гримберг трудно поддается измерению верификационными эталонами: она свободно переходит от верлибра к раешнику, от строго ритмизированной строки к произвольно колеблющейся долгой просодии, она вбирает в себя и заимствованные и цитируемые строки и словосочетания. В стихах Фаины Гримберг глаз эрудита увидит и вольное вплетение строк Шекспира и Пушкина, Хлебникова, Пастернака и Ахматовой… и многих других, иногда выступающих прямыми и откровенными цитатами, — как стихи Дмитрия Свана, Леси Украинки, как украинские, болгарские, сербские песни в “романе-эпопее” “По направлению к Свану”. Фаина Гримберг широко пользуется рефренными повторениями, подчас звучащими, как заклинания или как лейтмотив (“Андрей Иванович не возвращается домой” или “Андрюха воткнул нож”), и эмоциональными восклицаниями, вмещающими в себя невыговариваемую полноту лирического чувства… И творит из разнородных, казалось бы, элементов словесную — мозаику? лоскутное одеяло? коллаж? Бог его разберет, но эта совмещенная разнородность образует единство — единство сказки и бытовой картины, единство полета и статики…

Читая те или иные стихи Фаины Гримберг, понимаешь, что поэт она — дерзкий, не испытывающий пиетета ни к каким идолам, в том числе и литературным.

Лазарь Шерешевский

magazines.gorky.media

Фаина Гримберг читает свои стихи: philologist — LiveJournal

  • Объявлен длинный список литературной премии «Лицей» 2020 года

    Директор литературной премии «Лицей» и Национальной премии «Большая книга» Георгий Урушадзе поделился на своей странице в…

  • Умер поэт и переводчик Ефрем Баух

    13 апреля на 87-м году жизни скончался молдавский и израильский русский писатель, сценарист, поэт, переводчик, журналист, общественный деятель Ефрем…

  • Татьяна Щербина. Стихи. Аудиокнига "Голоса поэтов"

    В рамках проекта создания серии аудиокниг "Голоса поэтов" на канале БиблиоТВ в Библиотеке искусств им. А.П.Боголюбова стихи читает поэтесса…

  • Двуязычное издание сверхповести Велимира Хлебникова «Зангези» (перевод Пола Шмидта)

    Хлебников В. Зангези: Сверхповесть. - Москва: Бослен, 2020. - 272 с.: ил. Купить: https://boslen.ru/zangezi/ К 135-летию Велимира Хлебникова…

  • Умер испанский писатель Хосе Хименес Лосано

    9 марта на 90-м году жизни скончался испанский поэт, прозаик, лауреат Национальной премии по литературе (1992) и премии имени Мигеля де Сервантеса…

  • Стартовал второй сезон премии "Поэзия"

    3 марта 2020 года начался прием работ на соискание премии «Поэзия». В текущем году премия «Поэзия» будет вручаться в трех…

  • Умер никарагуанский поэт Эрнесто Карденаль

    1 марта на 96-м году жизни скончался никарагуанский революционер, политический и государственный деятель, поэт, писатель, литературный критик,…

  • Андрей Вознесенский: "Когда тебя спросят, что ты сделал, — ссылок на время не примут"

    Беседа писателя и журналиста Дмитрия Быкова с поэтом Андреем Вознесенским (1933-2010), 2010 год. Текст приводится по изданию: Быков Д.Л. И…

  • Валерия Новодворская: "Пастернак на всё смотрел сквозь «магический кристалл» возвышенного идеализма"

    Валерия Ильинична Новодворская (1950-2014) — советский диссидент и правозащитник; российский либеральный политический деятель и публицист,…

  • philologist.livejournal.com

    Фаина Гримберг. СТИХИ В ЖУРНАЛЕ "ИНТЕРПОЭЗИЯ" №1, 2020

    Главная » Поэзия » Фаина Гримберг. СТИХИ В ЖУРНАЛЕ “ИНТЕРПОЭЗИЯ” №1, 2020

    СПОКОЙНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
    Фантазия

    Валентине Стефаненко и Венсану Молли

    Мы бродили вдоль Енисея
    Мы поднимались в горы
    Валя жила в детстве на берегу Енисея
    в поселке Черемушки
    Теперь она туда ездит каждое лето
    Я поехала с ней
    Я уговорила моего сына-подростка поехать с нами
    И вот мы идем
    мы живем
    Валя, хакаска Зоя, мой сын Венсан и я
    Утром Зоя здоровалась с восходящим солнцем
    поднимала к нему руки
    Дома у нее был цветной телевизор
    потому что ее русский муж работал на золотых приисках
    Она научила Валю есть зимнюю рябину и не бояться медведей
    Это были горы Западные Саяны
    Тайга
    Десять километров
    Мы идем от поселка по гравийной дороге
    до тропы
    идем по лесу до курумника
    идем по торчащим из-под камней корням кедров
    Подъем на курумник
    И вот луга высокогорья
    Вот маленькие кедры и хребет Борус
    Только на самом деле кедр – это такая сосна
    это сибирская сосна
    А пока до курумника дойдешь по лесу
    оводы преследуют, как войско летящих врагов
    Но вот уже на высокогорье только редкие осы
    и пауки ползучие на камнях
    И какие-то еще существа существуют под корнями деревьев
    А река
    она даже не текла
    она шла, она катилась вдоль гор
    она виделась сине-серой и темно-голубой
    А небо виделось беловато-серым
    И клочковатые, немного прозрачные облака
    И сладкая черника поздним летом
    Валя собирала ее скребком в такую деревянную посуду
    У Венсана пальцы и губы почернели от черной черники
    Это детское что-то в нем
    и у меня нежность до слез
    Почему-то я вспомнила
    как мой маленький сын вставал в кроватке
    на матрасике
    застеленном белой чистой простынкой в мелких бледных цветочках
    голенький вставал на ножки
    толстенькие ножки
    и сердито вцеплялся пальчиками в перильца
    У него были такие мягкие маленькие волосики
    Я схватывала его на ручки и целовала нежные щечки
    А сейчас он худенький и узколицый
    с каким-то своим миром в голове
    неоткрытым мне
    Мой сын становится все более незнакомым мне
    Я это поняла
    и страдала от этого своего понимания
    Часто когда он говорил
    он как будто говорил сам себе
    Однажды, когда мы все сидели у костра,
    он вдруг сказал, что хотел бы заниматься музыкой
    хотел бы научиться играть на саксофоне
    А в горах наверху вдруг становилось холодно
    Я просила Венсана надеть куртку
    Он взглядывал мрачно
    ему была неприятна такая мелочная опека
    Он нарочно не надевал куртку
    Я училась терпеть
    Валина собака гоняла бурундуков и пищух
    Я смотрела на моего сына
    Он бегал из стороны в сторону за собакой
    Собака громко лаяла
    Я боялась смотреть на него
    потому что ему не нравилось, когда я так пристально смотрела на него
    Поэтому я быстро водила глазами сверху вниз –
    от его черноволосой, коротко стриженой головы
    и насмешливой улыбки
    к быстрым ногам в черных спортивных штанах
    Его кроссовки взлетали низко над землей
    Мы все так одевались, ходили здесь –
    в футболках, спортивных штанах и кроссовках
    А я еще повязала голову цветастым платком
    по-мусульмански
    закрывая лоб
    и надевала еще платье
    Я и тогда была толстая
    и мне было бы стыдно,
    чтобы штаны обтягивали зад
    А когда я повязывала платок, я вспоминала быстро мамину маму
    мою татарскую бабушку
    она так любила меня
    Но платок она так не повязывала
    А еврейскую бабушку, мать отца,
    плакальщицу на еврейских похоронах
    я никогда не видела
    она давно умерла
    Я боюсь за Венсана
    потому что в тайге ползают гадюки
    и если на них не наступать, они не тронут,
    но ведь нечаянно возможно ведь наступить
    и летом клещи
    Валя их выдергивает из шерсти своей собаки
    Из-за этих клещей и гадюк я совсем не могла наслаждаться
    красотой реки и тайги
    потому что я боялась за Венсана,
    и надо было сдерживаться
    и не говорить ему, чтобы он был осторожен
    Но вдруг я ни о чем не могла думать, даже о сыне
    я была вся – странное наслаждение этим воздухом, водой реки,
    тайгой
    Я была как будто живое дерево,
    редкая в этих местах береза
    я была стая бабочек светлых над лужей на дороге
    я была муравьиная тропинка с мелкими черными муравьями
    и неведомым зверем из дальней чащи я тоже была
    и красивой рысью с кисточками на ушах
    и курумником я была –
    каменной россыпью
    сползающей медленно вниз
    со склона горы
    я была
    В малиннике мы собирали малину
    Мы поднимались на большой и малый Борус
    и ходили к горному озеру
    И ночевали жили в приюте имени Пелихова
    Это была изба, там были сени, и нары, чтобы спать
    Пелихов основал этот приют
    для тех, кто в тайге
    Он потом погиб
    А в этой избе всегда готовили чай и еду
    и не ругались матом
    Там бывали разные люди
    Мы там жили и не боялись
    Потом эту избу-приют сожгли,
    но мы сейчас об этом не знаем
    Валя и Зоя сбивают кедровые шишки
    большой деревянной колотушкой
    собранной из двух стволов деревьев
    Они сами сделали колотушку
    Шишки сыплются на землю
    Мы завтракаем за длинным дощатым столом
    Мы обжариваем шишки в костре,
    чтобы не замараться смолой,
    и едим орехи из шишек
    На рассвете Зоя поднимает руки и голову к солнцу
    и какое-то время так стоит
    Она приветствует солнце
    На обед мы варим суп в котелке на костре
    жарим грибы-лисички в сковороде
    Мы добавляем в наш чай три листочка шаманской травы сайган-дайля
    «Это Россия» – задумчиво и серьезно сказал мой сын
    привыкший проводить лето в одной французской деревне
    где живут родные его русского отца
    возле города Лангр в Шампань-Арденнах
    А я думаю, что мой сын не ошибся
    он сказал правду.

    Опубликовано в Интерпоэзия №1, 2020

    Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

    This content is for members only.

    lit-web.net

    Стихи на выходные • Arzamas

    Литература

    Лев Рубинштейн, Фаина Гримберг, Тимур Кибиров и Полина Барскова: Arzamas публикует видео с вечеров проекта «От Автора», на которых поэты читают и комментируют свои стихотворения

    Лев Рубинштейн

    Родословная

    1
    О! Авраам родил Исаака. Ничего себе!

    2
    Дядю Исака я более-не-менее помню. Он был военный тогда.

    3
    Зяма был нэпманом. Сел в свое время. Но ненадолго, слава богу.

    4
    Яша был толстый и все время молчал. И очень много ел. Больше ничего сказать не могу.

    5
    Бэле удалось тогда устроиться в «Оптику» на Сретенке. Она долго там проработала. Мне, кстати, хорошую оправу достала. Я помню.

    6
    Мотьке, между прочим, полтинник через месяц, а как был мудак…

    7
    А главврачом в Грауэрмана был тогда такой Борис Львович, их дальний родственник.

    8
    Клара с Семеном как уехали в сорок первом в Челябинск, так там и остались.

    9
    Нет, писем от Наума давно не было. Не знаю, как там у них.

    10
    Мося все делал сам. Золотые руки.

    11
    Ее, кажется, звали Дора. Она была, по-моему, не очень нормальная.

    12
    Спокойно, спокойно…

    13
    Геся целый день пила ужасно крепкий чай, валялась в халате нечесаная, курила папиросы одну за другой и читала романы. Грязища в доме была!

    14
    Додик был своим детям и матерью, и отцом, и нянькой, и кем угодно.

    15
    Бэба с Рахилью не захотели уезжать. Остались в Киеве. Сказали: «Кому мы нужны, такие старые?» Ну и — сами понимаете…

    16
    Спокойно, спокойно…

    17
    Соломон, кажется, жив до сих пор. Только он уже давно не Соломон, а Семен.

    18
    Вот и песни отзвучали…

    19
    Матвея в пятьдесят третьем не тронули, как ни странно. А ведь такую должность имел! Повезло…

    20
    Марик, чтобы вы знали, дожил до девяносто двух лет. И, между прочим, отлично все соображал до самой смерти.

    21
    О! Письмо от Мули! Сейчас почитаем…

    22
    Все Гольдманы погибли в Ашхабадском землетрясении. Буквально все. Я даже не знаю, где их похоронили. А может, и нигде…

    23
    Вот и песни отзвучали, отразившись на лице…

    24
    Не говорите глупости! Во-первых, его звали не Егуда, а Еремей. А Егуда был Цилин родственник. Помните Цилю?

    25
    Оба всю жизнь прожили в Житомире. Никогда никуда не ездили. Только в эвакуацию. И тут же обратно. Там и умерли.

    26
    Гриша не дядя его, а двоюродный брат. Просто большая разница в возрасте.

    27
    Спокойно, спокойно…

    28
    У Рахили Львовны, чтобы вы знали, вообще своих детей не было.

    29
    Первая жена у него умерла давно. Ее звали Берта, кажется. Или еще как-то.

    30
    Лева был не родной, а приемный. Ужасно способный, кстати, парень.

    31
    Первое время шли письма из Хайфы, потом перестали писать. Ну, понятно — своя жизнь…

    32
    Боря очень переживал. Очень…

    33
    Вот и песни отзвучали, отразившись на лице, — развеселые в начале…

    34
    О! Послушайте: «Аса родил Иосафата». Ну и имена были у людей — язык сломаешь.

    35
    Оставили ему какой-то крупы, консервов и уехали на юг. Что за дети, ей-богу!

    36
    Спокойно, спокойно…

    37
    Вроде, родные сестры, но Стелла — красавица, а Этя — прямо типичная обезьяна. Как это так получилось?

    38
    Тэмочка была совсем без образования, а голова была как у министра финансов. Ее так и называли в семье.

    39
    Вот и песни отзвучали, отразившись на лице, —
    развеселые в начале, заунывные в конце.

    40
    А как они все пели, как танцевали! Как у них в доме весело было всегда! Это я про Шпицбергов. Вы их помните?

    41
    Нет, давай лучше наоборот: «заунывные в начале, развеселые в конце». Так лучше, правда?

    42
    Ну вот… А «Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос».

                                                                                                                      

    Лев Рубинштейн: «Однажды мне позвонил Дима Крымов, мой давний знако­мый, и говорит: „Надо встретиться, есть дело“. Мы встретились, он говорит: „Лева, хочу вам заказать текст для спектакля, который я собираюсь делать“. „А что за спектакль?“ Он говорит: „Да вот не знаю“. Я говорю: „Задача инте­ресная“. „Ну если так, совсем обобщенно, то вроде о евреях“. И он достал из кармана пиджака вчетверо сложенный листок: „Знаком вам этот текст?“ Я прочитал, мне текст был знаком, потому что он начинался со слов „Авраам родил Исаака…“, а кончался тем, что „в семье Марии и Иосифа родился мла­денец Иисус…“ Я говорю: „Где-то у Матфея я это видел… И все-таки при чем тут я? Текст-то хороший“. „А мне, — говорит, — надо, чтоб ваш текст так начи­нался и так заканчивался“. Я представил самого себя в виде маленького, вось­ми примерно летнего. И мальчик этот пытается заснуть, а из-за стены разда­ется взрослое бу-бу-бу, до него доносятся малопонятные фразы, совершенно непонятные имена».

    Тимур Кибиров

    Их-то Господь — вон какой!
    Он-то и впрямь настоящий герой!
    Без страха и трепета в смертный бой
    Ведет за собой правоверных строй!
    И меч полумесяцем над головой,
          И конь его мчит стрелой!
    А наш-то, наш-то — гляди, сынок, —
    А наш-то на ослике — цок да цок —

    А у тех-то Господь — он вон какой!
    Он-то и впрямь дарует покой,
    Дарует-вкушает вечный покой
          Среди свистопляски мирской!
    На страсти-мордасти махнув рукой,
    В позе лотоса он осенен тишиной,
          Осиян пустотой святой.
    А наш-то, наш-то — увы, сынок, —
    А наш-то на ослике — цок да цок —
          Навстречу смерти своей.

    А у этих Господь — ого-го какой!
    Он-то и впрямь владыка земной!
    Сей мир, сей век, сей мозг головной
          Давно под его пятой.
    Виссон, багряница, венец златой,
    Вкруг трона его веселой гурьбой
    — Эван эвоэ! — пляшет род людской.
          Быть может, и мы с тобой.

    Но наш-то, наш-то — не плачь, сынок, —
    Но наш-то на ослике — цок да цок —
          Навстречу смерти своей.
    На встречу со страшною смертью своей,
    На встречу со смертью твоей и моей!
    Не плачь, она от Него не уйдет,
    Никуда не спрятаться ей!

    Фаина Гримберг

    По лестнице — вверх.
         И глядится совсем одинокой и хрупкой.
    Глаза под очками запали —
              какие, уже не поймешь,
         и на челке — как пыль — седина.
    Худое все тело под кофточкой, ноги худые под юбкой.
    Лицо усталое, грустное очень…
         Еще потому что ребенок…
         Ребенка несет в напряженных руках,
              и пряма напряженно спина…
    Она его держит,
              а лестница — дальше и дальше.
    Он маленький, и на отца своего и на солнце похож.
    Но пусть примирение, пусть с этой болью,
              но только без фальши,
    Без этой неумной, тоскливой и мелочной правды,
         которая хуже, чем самая худшая ложь…
    В квартире огромной доходного бывшего дома так много боль-
                        ших странных комнат.
    По лестнице медленный,
              как безнадежность,
              как та неизбежность,
                        подъем.
    Всегда было плохо,
         но как-то никто уже больше не помнит.
    И пахнет противной от общности кухней и мокрым бельем…
    Но в комнате пахнет ребенком —
                        как мед —
              беспокойно и сладко.
    Сейчас вот вернутся —
              и маленьких детских ладоней
                        по стенке
                   заслышится снова
              неровный доверчивый стук.
    Сейчас вот вернутся, поднимутся —
         и снова все будет живое —
              обои зеленые старые,
         матрас, простыня и кроватка,
    И мраморный грязный камин,
                        который не топится,
         и старинный большой деревянный сундук…
    Все скоро,
         но только пока —
              широкая лестница —
         сбитые впадины темных ступеней.
    И темная сумка с молочной бутылкой свисает с изгиба уста-
                        лой руки;
    И, слабо качаясь, касается косточек —
         в темных чулках нитяных под подолом коленей…
    У мальчика волосы темные, глаза темные,
         личико детское, светлое…
         И мимо —
              высокие темные двери,
                   широкие потолки…
    И мимо…
         Ее лицо
              с этой увядшей до времени кожей,
                   и жилками на висках,
                   и глазами в морщинках…
         И тихо зачем-то в подъезде — ни звука…
    Одни только — тихо — шаги…
                   И странно —
         как будто не эта вот старая темная дверь поднялась впереди,
    А боль вознесения вверх
    и такая разлука,
    Что сына невольно сейчас прижимает к груди…
    А там, высоко-высоко,
                   неба не видно,
                   а только —
                   какие-тобалки,
                   наверно, чердачные своды…
    Мальчик маленький —
                        свесилась ножка одна —
              крохотный детский ботинок —
         чешуйка пластмассы на темном шнурке…
    Но в этот один только миг
         совсем примиряются розные мира народы;
    Как мать, наклонившая голову,
         и ребенок, припавший щекой к материнской щеке.

    Полина Барскова

    О преодолении языкового барьера

    Под чуждым небосводом, под защитой
    Улыбчивых берклийских инвалидов,
    За коими ухаживаю я,
    Лежит душа, как богатырь убитый,
    Уже не привлекая воронья.
    С нее уже все вкусное склевали,
    Ее бы мыть дождям, пинать ветрам.
    Но — ни дождя, ни ветра, и едва ли
    Слова найдутся и прикроют срам.
    Слова, что служат здесь, скромны и плоски,
    Былому велеречию чужды,
    Что к лучшему: как описать по-русски
    Большой и малой (мать твою) нужды
    Подробности, чтоб скрюченное тело
    Страдалицы не крючилось больней,
    Чтобы оно по-прежнему хотело
    На смену жалким дням никчемных дней?
    Чтобы, когда ее кормлю и мою,
    Я, белоручка, выскочка, чума,
    Она была бы заодно со мною,
    Чтоб англоговорящего ума
    Простые силы нас объединяли,
    Как, скажем, деньги или, скажем, ложь,
    Когда лежит она на одеяле,
    А ты ей руки греешь и поешь.

    «От Автора» — цикл поэтических вечеров, которые проходят в Музее исто­рии ГУЛАГа. Авторы проекта — режиссер Рома Либеров и телеведущий Владимир Раевский.

    См. также:
    Стихи на выходные: Сергей Гандлевский
    Стихи на выходные: Михаил Айзенберг
    Стихи на выходные: Бахыт Кенжеев

    микрорубрики

    Ежедневные короткие материалы, которые мы выпускали последние три года

    Архив

    arzamas.academy

    Гримберг, Фаина Ионтелевна — Википедия

    Материал из Википедии — свободной энциклопедии

    Фаи́на Ио́нтелевна Гри́мберг (в замужестве Гаврилина; род. 14 июля 1951, Акмолинск) — русская поэтесса, писательница-прозаик и переводчица. Историк-балканист, автор книг по истории России и Болгарии.

    Родилась в семье школьной учительницы и ночного сторожа. Закончила филологический и (заочно) исторический факультеты Ташкентского университета (1975). Работала уборщицей, машинисткой в Ташкентском текстильном институте (1967—1980). В печати дебютировала стихами в ташкентском альманахе «Молодость» (1980). В 1980-е годы занималась литературной критикой и переводила болгарскую поэзию[3].

    Муж — поэт и художник Андрей Олегович Гаврилин (род. 1961)[4][5][6].

    Помимо стихов, автор пьес, исторической и др. прозы, которую публикует под псевдонимами (точнее, гетеронимами) и под собственной фамилией, выступает со статьями по русской истории, литературно-критическими работами. Переводит стихи и прозу с английского, немецкого, финского, шведского, чешского, болгарского и других языков.

    Публиковалась также под псевдонимами Ксения Габриэли, Жанна Бернар, Клари Ботонд (Михай Киш и Мария Варади), Якоб Ланг, Сабахатдин-Бор Этергюн, София Григорова-Алиева, Марианна Бенлаид (она же Мария Шварцкопф), Катарина Фукс (она же Кэтрин Рэндольф), Ирина Горская, Фаина Рябова, от имени которых в 1990-е годы были изданы литературные мистификации, представленные как переводы Фаины Гримберг.

    Повесть «Мавка» (2001) вошла в короткий список премии Ивана Петровича Белкина.

    За книгу «Четырёхлистник для моего отца» Гримберг получила поэтическую премию «Различие» (2013), став её первым лауреатом[1][7].

    Стихи[править | править код]

    • Зелёная ткачиха. — М.: Авиатехинформ, 1993. — 31 с.
    • Любовная Андреева хрестоматия. — М.: АРГО-РИСК; Тверь: Kolonna publications, 2002. — 120 с.
    • Четырёхлистник для моего отца / Предисловие В. Iваніва. — М.: Новое литературное обозрение, 2012. — 384 с. — (Новая поэзия).
    • Четырёхлистник для моего отца: Стихотворения. — М.; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2017. — 338 с.

    Проза (под собственной фамилией)[править | править код]

    • Династия Романовых: Загадки. Версии. Проблемы. — М.: Московский лицей, 1996. — 558 с.
    • Гром победы. Судьбы наследников Петра, 1725-1741 гг.: Роман. — М.: Армада, 1996. — 381 с.
    • Рюриковичи, или Семисотлетие «вечных» вопросов. М.: Московский лицей, 1997. — 397 с.
    • Судьба турчанки, или Времена империи. Триптих. Романы. — М.: Терра, 1997. — 397 с.
    • Две династии. Вольные исторические беседы. — М.: Когелет, 2000. — 558 с.
    • Друг Филострат, или История одного рода русского: Роман: [В 2-х кн.]. — М.: Аграф, 2003. — 557 с.; 634 с.
    • Афанасий Никитин. Семь песен русского чужеземца: Исторический роман. — М.: АСТ; Астрель, 2003. — 424 с.
    • Хей, Осман!: Исторический роман. — М.: АСТ; Астрель, 2004. — 604 с.
    • Примула: Исторический роман. — М.: АСТ; Астрель, 2005. — 540 с.
    • Наложница фараона. — М.: Гелеос, 2004. — 383 с. Переиздание: М.: Юнвес, 2005. — 383 с.
    • Флейтистка. — [М.]: Лит. приложение к журналу «Остров», 2006. — 36 с.
    • Клеопатра: Исторический роман. — М.: АСТ; Астрель, 2006. — 524 с.
    • Анна Леопольдовна. — М.: АСТ; Астрель, 2008. — 416 с.
    • Княжна Тараканова. — М.: АСТ; Астрель, 2010. — 528 с.

    Автобиографические тексты[править | править код]

    • Фаина Гримберг: Статьи и материалы. — М.: Книжное обозрение; АРГО-РИСК, 2014. — 151 с.

    ru.wikipedia.org

    Фаина Гримберг в "Школе злословия": _arlekin_ — LiveJournal

    Слава Шадронов (_arlekin_) wrote,
    Слава Шадронов
    _arlekin_
    Categories: Если это не "покупной" выпуск, - а все-таки, наверное, не покупной, кому бы надо было за такое платить? - то я не знаю, что и думать. Могу еще допустить, что Смирнова и Толстая без ума от стихов Фаины Гримберг, хотя то, что она читала, "Андрей Иванович возвращается домой", это очень симпатичная, но очень стандартная для современной русскоязычной поэзии вещица, содержательно построенная на образах, заимствованных из славянской мифологической модели мира (автор - болгаристка по образованию и основному роду занятий), а формально - на тавтологических рифмах и рефренах, что замечательно работает в ироническом контексте (например, у Горохова), и, как мне кажется, не работает вне его. Но чтение стихов вслух - все-таки не основной "формат" для "ШЗ", и когда ведущие внимают этой еврейской старушке, говорящей с интонациями сельской учительницы, с подобострастием, достойным лучшего применения, а говоря попросту, вовсе недостойным, наблюдать за этим неприятно, даже если - я этого не знаю и не могу судить - сочинения героини и в самом деле так хороши, как о них говорили тетушки, сходу признавшиеся, впрочем, что ничего, кроме стихов, не читали, хотя разговор по большей части именно о прозе, написанной Фаиной Гримберг от лица вымышленных авторов, и большую часть программы заняли ее байки о гетеронимах (слово, которое так мучительно и безуспешно подыскивала Авдотья Андреевна в начале программы): турецкий писатель, покончивший с собой; болгарская сочинительница, переводчица с русского и поклонница Вагинова; француженка одесского происхождения и т.д. Очень может быть, что книжки Фаины Гримберг, опубликованные от лица этих несуществующих писателей, вполне читабельны и даже весьма хороши. Но чем они хороши, а главное, что за человек Фаина Гримберг, какова ее собственная, не вымышленная судьба - этого из передачи я так и не узнал, хотя, казалось бы, именно этим ведущие должны были заняться в первую очередь. В данном случае это особенно важно, потому что вне знакомства с текстами интерес к биографии автора мог бы прояснить заинтриговавший меня момент: отчего судьбы вымышленных Гримберг писателей так трагичны и так типичны: чужие в своей стране, неустроенные в личной жизни и т.д. У меня, разумеется, есть кое-какие предположения - но слишком мало данных, чтобы их развивать. Как говорит в подобных случаях Александр Константинович Жолковский, что между этими случаями общего, в чем инвариант?

    Photo

    Hint http://pics.livejournal.com/igrick/pic/000r1edq

    users.livejournal.com

    Запись дневника «СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ», поэт Этель Солнышко

    СТИХОТВОРЕНИЕ, КОТОРОЕ СЛОЖИЛА КАТЕРИНА, ВОЗЛЮБЛЕННАЯ ФРАНСУА ВИЙОНА,

    СИДЯ У ЕГО ИЗГОЛОВЬЯ, ПОКА ОН ОТДЫХАЛ В ДОМЕ ЕЕ ОТЦА

     

    Сказала я отцу: «Готовлюсь я с утра,

    Нарядная хожу зеленым нашим садом.

    Мэтр Франсуа придет, когда спадет жара.

    Не помешайте нам, ни словом и ни взглядом.»

    Вот солнце поднялось над кровлей наконец

    И встало горячо над нашим тихим домом.

    И молча мне кивнул любимый мой отец,

    С досадой на лице, до боли мне знакомом.

    Из комнаты большой я прогоню всех пчёл,

    Которые в окно большое налетели.

    Я скатерть постелю расшитую на стол

    И покрывало вновь откину на постели.

    Всем телом я пойму, что я совсем жива.

    И пчелы полетят, когда он здесь приляжет,

    И запоют в саду, как нежные слова,

    Как нежные слова, которые он скажет.

    Корзину и кувшин держу я на весу.

    На скатерти ладонь легко расправит складки.

    И рыбу, и пирог ему я принесу,

    И яблоки, и мед, и хлеб домашний сладкий.

    И он легко войдет, и, верно, будет рад.

    Я на него взгляну, как в ожиданье чуда.

    Потом нарежу хлеб, а белый виноград

    И черный виноград я разложу на блюда.

    Как будто светом он чудесным осиян,

    Так за столом сидит мой гость, веселый ныне.

    Поставлю для него серебряный стакан

    И ключевую воду в глиняном кувшине.

    И вдруг остановлюсь с тарелкою пустой,

    И вдруг решусь сказать нечаянно, невольно:

    - Вот что ты написал о Катерине той,

    Она совсем не я, но мне сейчас так больно.

    Как оправдаюсь я, в какой своей вине?

    Как проживу всю жизнь, несчастнее калеки?

    Подумают потом, что это обо мне!

    Ведь все твои стихи останутся навеки...

    Он, кто для всех сердит, он, кто для всех суров,

    Он, у кого никто насмешку не отнимет,

    Насмешку злых баллад, насмешку злобных строф,

    «Не плачь», - он скажет мне, и он меня обнимет.

    Он, кто совсем один, как на краю земли,

    Кто суть своих острот мне объяснит небрежно,

    Да, он, чьих злых стихов боятся короли,

    «Не плачь», - мне говорит, и обнимает нежно.

    Зачем же думать мне о сходности имен,

    О том, что он меня ведь все-таки обидел...

    Я так его люблю, так просто ласков он.

    Таким его никто не знает и не видел.

    Кто без него, как я, не проживет и дня?

    Кто навсегда, как я, стихи его оценит?

    И пусть еще сто раз обидит он меня,

    Пусть ни строки в стихе своем он не изменит.

    И птицы все летят, и пчелы все поют

    О ключевой воде и о домашнем хлебе.

    И созиданье слов – ведь это вечный труд.

    И солнце и луна сменяются на небе.

    poembook.ru


    Смотрите также



    © 2011-
    www.mirstiha.ru
    Карта сайта, XML.