Говард генри стихи


Стихи Генри Говарда, графа Серрея (1517 — 1547) (2)

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)

valya-15.livejournal.com

Говард, Генри, граф Суррей — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 10 июля 2019; проверки требует 1 правка. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 10 июля 2019; проверки требует 1 правка. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Говард. Генри Говард, граф Суррей

Генри Говард, граф Суррей (англ. Henry Howard, Earl of Surrey; ок. 1517 — 19 января 1547) — английский аристократ, один из основателей английской поэзии эпохи Возрождения.

Генри Говард был сыном Томаса, 3-го герцога Норфолка, лидера консервативной оппозиции англиканским реформам короля Генриха VIII. Генри был приближенным короля, и в начале 1530-х годов даже велись переговоры о браке Суррея со старшей дочерью Генриха VIII Марией Тюдор. В 1542 году Генри участвовал в английском вторжении в Шотландию, а в 1543—1546 годах сопровождал короля в его походах во Фландрию и Францию. В 1544 году командовал английским флотом в морском сражении против Франции.

Говарды при дворе Генриха VIII соперничали с домом Сеймуров, родственниками Джейн Сеймур, третьей жены короля. В 1537 году Суррей по наущению Сеймуров был арестован по обвинению в сочувствии католическому восстанию в северной Англии. Когда в 1540 году двоюродная сестра Суррея, Екатерина Говард вышла замуж за короля Генриха VIII, позиции Говардов при дворе укрепились, однако после её осуждения и казни в 1542 году Сеймуры вновь получили преобладание. Воспользовавшись болезнью короля в 1546 году, Эдвард Сеймур обвинил Генри Говарда в попытке захвата власти в стране и реставрации католичества. Говард был арестован, заключён в Тауэр и в 1547 году казнён за девять дней до смерти Генриха VIII. Его отец герцог Норфолк был также приговорён к смерти, однако за день до казни король скончался, и Норфолка помиловали, хотя просидел в тюрьме он ещё долго.

Суррей является одним из ранних английских гуманистов. Культ Дамы (сонеты, посвящённые Джеральдине) сочетается в его поэзии с меланхолическими настроениями. Ученик Томаса Уайетта. Поклонник Петрарки, знакомый, вероятно, и с творчеством французских поэтов (Маро, Сен-Желе), Суррей перенёс на английскую почву форму сонета, которой владел мастерски. Ему обычно приписывается создание сонета с полностью перестроенной структурой, так называемого английского сонета на семь рифм — три катрена с перекрёстной рифмой и двустишие с парной (abab cdcd efef gg). Эту форму сонета впоследствии разрабатывал Шекспир.

Другим важным нововведением Суррея было употребление белого стиха (перевод 2 и 4 песен «Энеиды»). Стих Суррея отличается лёгкостью и разнообразием. Ясность и простота стиля приближают его к Чосеру. Произведения Суррея, при жизни поэта распространявшиеся в рукописных списках, были впервые напечатаны через 10 лет после его смерти в сборнике стихов нескольких поэтов, так называемом «Тоттелевском сборнике» «Songes and sonettes written by the Right Honorable Lorde Henry Howard, late Earle of Surrey and other» (Песни и сонеты, написанные его превосходительством лордом Генри Говардом, покойным графом Сурреем и пр., 1557). Позднее этот сборник неоднократно переиздавался.

  • Poems (Aldine edition). — L., 1866.
  • Tottel’s miscellany. Songes and sonettes by H. Howard, Earl of Surrey. By E. Arber (English reprints, 24). — L., 1870.
  • Bapst E. Deux gentilshommes poètes de la cour de Henry VIII. — P., 1891.
  • Генри Говард, граф Серрей. Сонеты в переводе О. Румера и С. Шик / Западноевропейский сонет (XIII—XVII века): Поэтическая антология. — Л.: ЛГУ, 1988. — С. 313—315.
  • Статья основана на материалах Литературной энциклопедии 1929—1939.

Говард, Генри, граф Суррей — предки

Sir Robert Howard[d](? — 1436)
Джон Говард, 1-й герцог Норфолк (1421 — 1485)
Lady Margaret de Mowbray[d]
Томас Говард, 2-й герцог Норфолк (1443 — 1524)
Sir William de Moleyns[d](р. 1378)
Кэтрин де Молейнс[d](1424 — 1465)
Marjery Whalesborough[d](? — 1439)
Томас Говард, 3-й герцог Норфолк (1473 — 1554)
Sir Philip Tilney[d]
Фредерик Тилни[d](1416 — 1445)
Isabel Thorp[d](? — 1436)
Элизабет Тилни (? — 1497)
Sir Lawrence Cheney[d](? — 1461)
Элизабет Чени[d](1422 — 1473)
Elizabeth Cokayne[d]
Генри Говард, граф Суррей (1516 — 1547)
Стаффорд, Хамфри, граф Стаффорд (1425 — 1458)
Стаффорд, Генри, 2-й герцог Бекингем (1455 — 1483)
Бофорт, Маргарет, графиня Стаффорд (1437 — 1474)
Эдвард Стаффорд, 3-й герцог Бекингем (1478 — 1521)
Ричард Вудвилл, 1-й граф Риверс (1405 — 1469)
Кэтрин Вудвиль, герцогиня Бекингем (1458 — 1497)
Жакетта Люксембургская (1415 — 1472)
Элизабет Стаффорд, графиня Норфолк[d](1497 — 1558)
Перси, Генри, 3-й граф Нортумберленд (1421 — 1461)
Генри Перси, 4-й граф Нортумберленд (1449 — 1489)
Элеанор де Пойнингс, баронесса Пойнингс[d](? — 1484)
Элеанора Перси, герцогиня Бекингем[d](1474 — 1530)
Уильям Герберт (1423 — 1469)
Мод Герберт[d](р. 1448)
Энн Деверё[d](1430 — 1486)

ru.wikipedia.org

Стихи Генри Говарда, графа Серрея (1517 — 1547) (2)

Несколько стихотворений Генри Говарда, графа Серрея, английского поэта эпохи Возрождения, с моими русскими переводами.

DESCRIPTION OF THE RESTLESS STATE OF
A LOVER.

WHEN youth had led me half the race
That Cupid’s scourge had made me run ;
I looked back to mete the place
From whence my weary course begun.

And then I saw how my desire
By guiding ill had led the way :
Mine eyen, to greedy of their hire,
Had made me lose a better prey.

For when in sighs I spent the day,
And could not cloak my grief with game ;
The boiling smoke did still bewray
The present heat of secret flame.

And when salt tears do bain my breast,
Where Love his pleasant trains hath sown ;
Her beauty hath the fruits opprest,
Ere that the buds were sprung and blown.

And when mine eyen did still pursue
The flying chase of their request ;
Their greedy looks did oft renew
The hidden wound within my breast.

When every look these cheeks might stain,
From deadly pale to glowing red ;
By outward signs appeared plain,
To her for help my heart was fled.

But all too late Love learneth me
To paint all kind of colours new ;
To blind their eyes that else should see
My speckled cheeks with Cupid’s hue.

And now the covert breast I claim,
That worshipp’d Cupid secretely ;
And nourished his sacred flame,
From whence no blazing sparks do fly.

Беспокойство влюбленного

Влекомый юностью, я в гонке преуспел:
Амура бич бежать меня заставил.
Осилив полпути, назад взглянуть хотел:
Увидеть вновь, что я вдали оставил.

И понял, как меня желанье подвело,
Вожатым оказавшись неумелым:
Меня упорно зренье жадное вело,
Но лучшую добычу просмотрело.

И я во вздохах день открытья провожал,
Печаль в забавах тщетно скрыть пытаясь.
И явный дым, клубясь, уж слишком выдавал,
Каким огнем я втайне загораюсь.

Так часто предаюсь соленым я слезам,
Любви питая сладостное семя;
Ведь красота ее не даст взойти плодам —
Цветок еще раскрыться не успеет.

Стремились, жаждали глаза мои ловить
Цель, ускользающую неустанно,
Но взоры жадные должны были раскрыть
В груди моей скрываемую рану.

То слишком я бледнел, то невпопад краснел —
Под каждым взглядом в цвете я менялся.
Неловок с виду был, бороться не умел-
За помощью к ней сердцем обращался.

Жаль, слишком запоздал любви моей урок —
Вооружать себя притворной краской,
Чтоб на моих щеках узнать никто не мог
Те пятнышки- Амурову раскраску.

Завидуя, я душу скрытную хвалю —
Амуру чтобы втайне поклонялась:
Давала пищу так священному огню,
Чтоб искра ни одна не вырывалась.

Перевод 08 — 09. 09. 2014

THE LOVER COMFORTETH HIMSELF WITH
THE WORTHINESS OF HIS LOVE.

WHEN raging love with extreme pain
Most cruelly distrains my heart ;
When that my tears, as floods of rain,
Bear witness of my woful smart ;
When sighs have wasted so my breath
That I lie at the point of death :

I call to mind the navy great
That the Greeks brought to Troy town :
And how the boisterous winds did beat
Their ships, and rent their sails adown ;
Till Agamemnon’s daughter’s blood
Appeas’d the Gods that them withstood.

And how that in those ten years war
Full many a bloody deed was done ;
And many a lord that came full far,
There caught his bane, alas ! too soon ;
And many a good knight overrun,
Before the Greeks had Helen won.

Then think I thus : ‘ Sith such repair,
So long time war of valiant men,
Was all to win a lady fair,
Shall I not learn to suffer then ?
And think my life well spent to be,
Serving a worthier wight than she ?’

Therefore I never will repent,
But pains contented still endure ;
For like as when, rough winter spent,
The pleasant spring straight draweth in ure ;
So after raging storms of care,
Joyful at length may be my fare.

Влюбленный утешается тем, что его любимая имеет великие достоинства

Когда терзанья яростной любви
Измучают меня всего сильнее,
И слезы, точно долгие дожди,
Докажут, как скорблю я и болею,
И вздохов столько, что подчас
Готов встречать я смертный час, —

Я вспоминаю, как великий флот
Отплыл когда-то на осаду Трои,
Как против бури греки шли вперед,
С неистовством ветров отважно споря;
Как, чтобы боги помогли,
Царевну в жертву принесли;

В года войны сложившиеся дни
И длинный список подвигов кровавых;
Героев, что так далеко зашли,
Чтоб свой конец найти, увы, так рано.
Сперва цвет войска погребли —
Потом Елену обрели.

И говорю себе я: «Будь сильней!
Учись страданье выносить достойно.
Боролись столько доблестных мужей —
За женщину стерпели бед довольно.
Нет, жизнь не зря я провожу —
Ведь лучшей даме я служу».

Затем себя жалеть не стану я,
Но потерплю в невзгодах, не стеная.
Весна приходит, радостью даря,
Весельем бедствия зимы сменяя.
Так могут грозы отступить,
Счастливый, долгий мир впустить.

Перевод 09.09. 2014

DESCRIPTION OF THE FICKLE AFFECTIONS,
PANGS, AND SLIGHTS OF LOVE.

SUCH wayward ways hath Love, that most part in discord
Our wills do stand, whereby our hearts but seldom do accord.

Deceit is his delight, and to beguile and mock
The simple hearts, which he doth strike with froward, diverse stroke.

He causeth the one to rage with golden burning dart ;
And doth allay with leaden cold again the other’s heart.

Hot gleams of burning fire, and easy sparks of flame,
In balance of unequal weight he pondereth by aim.

From easy ford, where I might wade and pass full well,
He me withdraws, and doth me drive into a deep dark hell ;

And me withholds where I am call’d and offer’d place,
And wills me that my mortal foe I do beseech of grace ;

He lets me to pursue a conquest well near won,
To follow where my pains were lost, ere that my suit begun.

So by these means I know how soon a heart may turn
From war to peace, from truce to strife, and so again return.

I know how to content myself in others lust ;
Of little stuff unto myself to weave a web of trust ;

And how to hide my harms with soft dissembling chere,
When in my face the painted thoughts would outwardly appear.

I know how that the blood forsakes the face for dread ;
And how by shame it stains again the cheeks with flaming red.

I know under the green, the serpent how he lurks ;
The hammer of the restless forge I wot eke how it works.

I know, and can by rote the tale that I would tell ;
But oft the words come forth awry of him that loveth well.

I know in heat and cold the lover how he shakes ;
In singing how he doth complain ; in sleeping how he wakes.

To languish without ach, sickless for to consume,
A thousand things for to devise resolving all in fume.

And though he list to see his lady’s grace full sore ;
Such pleasures as delights his eye, do not his health restore.

I know to seek the track of my desired foe,
And fear to find that I do seek. But chiefly this I know,

That lovers must transform into the thing beloved,
And live, (alas ! who would believe ?) with sprite from life removed.

I know in hearty sighs, and laughters of the spleen,
At once to change my state, my will, and eke my colour clean.

I know how to deceive myself with others help ;
And how the lion chastised is, by beating of the whelp.

In standing near the fire, I know how that I freeze ;
Far off I burn ; in both I waste, and so my life I lese.

I know how love doth rage upon a yielding mind ;
How small a net may take, and meash a heart of gentle kind :

Or else with seldom sweet to season heaps of gall ;
Revived with a glimse of grace, old sorrows to let fall.

The hidden trains I know, and secret snare of love ;
How soon a look will print a thought, that never may remove.

The slipper state I know, the sudden turns from wealth ;
The doubtful hope, the certain woe, and sure despair of health.

Об изменчивости, уколах и причудах любви

Проказливой любви превратности опасны:
Желания вразрез — и души не согласны.

Угоден ей обман, приятно насмехаться —
Сердца доверчивых сразить и забавляться.

Стрелою золотой в одно огонь вселяет,
В другое бьет свинцом и тотчас охлаждает.

Те искры ярче, это пламя — горячее…
Неравное она уравнивает — в цели.

Вот брод удобный путь мне легкий обещает —
Но с брода в темный ад любовь меня свергает.

Не даст дойти туда, где были бы мне рады —
Пошлет к врагу, и пресмыкаться будет надо.

От крепости, где отступать мне не пришлось бы,
Пошлет туда, где я отчаюсь раньше просьбы.

Любви приемы изучив, неплохо знаю,
Как скоро мир — войну и мир — война сменяют.

Чужим желанием умею утешаться,
Доверия у многих малым добиваться.

Умею боль скрывать обманчивым весельем,
Мысль ловко утаить притворным рассужденьем.

Мой опыт: быстро кровь от щек бежит со страха
И быстро со стыда вернется — алым знаком;

Не так уж трудно змейке в зелени укрыться,
Как вечный молот бьет — пришлось мне убедиться.

Я знаю, помню все, что милой я сказал бы —
Но коль любовь сильна, то речи наши слабы.

Влюбленный как больной в жару и холод бьется,
Он стонет, коль поет, коль спит — не в срок проснется.

Без хвори чахнет он, тошнит его до пищи,
И тысячи невзгод нарочно он изыщет.

Хоть, дамы видя красоту, он счастлив станет,
Но, взор свой усладив, здоровья не поправит.

Могу найти, где враг любимый след оставил,
Но я искать боюсь. Вот правило из правил:

В предмет любви влюбленный должен превращаться
И в жизни (верит кто?) от жизни отрекаться.

Я знаю в счастье вздох и смех среди печалей,
И вид, и нрав могу менять, чтоб чувств не знали.

Мне с помощью других себе солгать недолго;
Узнал, как порют льва — довольно высечь львенка.

Я испытал огонь, что холодом повеет,
Жар — от огня вдали; все зря; жизнь даром тлеет.

Любви забавно яростью карать смиренье,
Брать сетью небольшой то сердце, что добрее.

Иль желчи приступы мешать с внезапной сластью:
Знак милости один — и отошло ненастье.

Привязчива любовь: один лишь взгляд прекрасной
Запечатлеет мысль, что станет неотвязной.

Немного сбудется надежд тому, кто любит,
Но много будет зол. Здоровье — точно сгубит.

Перевод 09. 09. 2014

COMPLAINT OF A DYING LOVER
REFUSED UPON HIS LADY’S UNJUST MISTAKING OF HIS
WRITING.

IN winter’s just return, when Boreas gan his reign,
And every tree unclothed fast, as nature taught them plain :

In misty morning dark, as sheep are then in hold,
I hied me fast, it sat me on, my sheep for to unfold.

And as it is a thing that lovers have by fits,
Under a palm I heard one cry as he had lost his wits.

Whose voice did ring so shrill in uttering of his plaint,
That I amazed was to hear how love could him attaint.

‘ Ah ! wretched man,’ quoth he ; ‘come, death, and rid this woe ;
A just reward, a happy end, if it may chance thee so.

Thy pleasures past have wrought thy woe without redress ;
If thou hadst never felt no joy, thy smart had been the less.’

And rechless* of his life, he gan both sigh and groan :
A rueful thing me thought it was, to hear him make such moan.

‘Thou cursed pen,’ said he, ‘woe-worth the bird thee bare;
The man, the knife, and all that made thee, woe be to their share :

Woe-worth the time and place where I so could indite ;
And woe be it yet once again, the pen that so can write.

Unhappy hand ! it had been happy time for me,
If when to write thou learned first, unjointed hadst thou be.’

Thus cursed he himself, and every other wight,
Save her alone whom love him bound to serve both day and night.

Which when I heard, and saw how he himself fordid ;1
Against the ground with bloody strokes, himself e’en there to rid ;

Had been my heart of flint, it must have melted tho’ ;
For in my life I never saw a man so full of woe.

With tears for his redress I rashly to him ran,
And in my arms I caught him fast, and thus I spake him than :

‘ What woful wight art thou, that in such heavy case
Torments thyself with such despite, here in this desart place ?’

Wherewith as all aghast, fulfill’d with ire and dread,
He cast on me a staring look, with colour pale and dead :

‘ Nay, what art thou,’ quoth he, ‘that in this heavy plight
Dost find me here, most woful wretch, that life hath in despite ?’

‘ I am,’ quoth I, ‘but poor, and simple in degree ;
A shepherd’s charge I have in hand, unworthy though I be.’

With that he gave a sigh, as though the sky should fall,
And loud, alas ! he shrieked oft, and, ‘Shepherd,’ gan he call,

‘Come, hie thee fast at once, and print it in thy heart,
So thou shalt know, and I shall tell thee, guiltless how I smart.’

His back against the tree sore feebled all with faint,
With weary sprite he stretcht him up, and thus he told his plaint :

‘ Once in my heart,’ quoth he, ‘it chanced me to love
Such one, in whom hath Nature wrought, her cunning for to prove.

And sure I cannot say, but many years were spent,
With such good will so recompens’d, as both we were content.

Whereto then I me bound, and she likewise also,
The sun should run his course awry, ere we this faith forego.

Who joyed then but I ? who had this worldès bliss ?
Who might compare a life to mine, that never thought on this ?

But dwelling in this truth, amid my greatest joy,
Is me befallen a greater loss than Priam had of Troy.

She is reversed clean, and beareth me in hand,
That my deserts have given cause to break this faithful band :

And for my just excuse availeth no defence.
Now knowest thou all ; I can no more ; but, Shepherd, hie thee hence,

And give him leave to die, that may no longer live :
Whose record, lo ! I claim to have, my death I do forgive.

And eke when I am gone, be bold to speak it plain,
Thou hast seen die the truest man that ever love did pain.’

Wherewith he turned him round, and gasping oft for breath,
Into his arms a tree he raught, and said : ‘Welcome my death !

Welcome a thousand fold, now dearer unto me
Than should, without her love to live, an emperor to be.’

Thus in this woful state he yielded up the ghost ;
And little knoweth his lady, what a lover she hath lost.

Whose death when I beheld, no marvel was it, right
For pity though my heart did bleed, to see so piteous sight.

My blood from heat to cold oft changed wonders sore ;
A thousand troubles there I found I never knew before ;

‘Tween dread and dolour so my sprites were brought in fear,
That long it was ere I could call to mind what I did there.

But as each thing hath end, so had these pains of mine :
The furies past, and I my wits restor’d by length of time.

Then as I could devise, to seek I thought it best
Where I might find some worthy place for such a corse to rest.

And in my mind it came, from thence not far away,
Where Cressid’s love, king Priam’s son, the worthy Troilus lay.

By him I made his tomb, in token he was true,
And as to him belonged well, I covered it with blue.

Whose soul by angels’ power departed not so soon,
But to the heavens, lo ! it fled, for to receive his doom.

Жалоба умирающего влюбленного,
отвергнутого из-за того, что его возлюбленная не поняла его сочинений

Приблизилась зима, Борей вступил в права;
Велит Природа — сброшена увядшая листва.

С утра туманный день унынье предвещал.
Пастух, из стойла я пастись овечек выгонял.

Вдруг слышен громкий плач, безумному под стать …
И я смекнул: «Отвергнутый влюбленный плачет, знать».

Так тяжко горевал да жаловался он —
Вот до чего бывает страстью человек стеснен…

«Ах смерть, — кричит — приди, страданью дай конец,
Делам несчастного пошли заслуженный венец!

Вослед за счастием я горе лишь познал.
Не знал бы радости — так сильно в горе б не страдал». —

Небрежный к жизни, издает то вздох, то стон…
Мне, право, слушать было жаль, как жалуется он.

«Будь птица проклята, чье было то перо!
Нож проклят, что точил, тот проклят, кто точил его!

Будь проклят дом, где я творил, будь проклят час…
Ах, перья, что так пишут — снова проклинаю вас!

Увы тебе, рука! Спасла бы ты меня,
Когда б ты прежде отнялась, чем грамотен стал я!»

Так он себя и все на свете проклинал,
Лишь имени любимой госпожи не осквернял.

Когда я увидал, как он себя казнил,
О землю бился — жизнь охотно он бы отпустил —

Будь в сердце хоть кремень, и тот бы мягок стал:
Такого горя прежде никогда я не видал.

Заплакав, как и он, к нему я поспешил,
Обняв, остановил его и с ним заговорил:

«Кто ты, несчастный человек, что так скорбя,
В пустынном месте столь жестоко мучаешь себя?»

Тогда он, изумлен и с виду полн вражды,
Взглянул — а смерть уже дохнула на его черты.

«Скажи сперва, кто ты — тот, кто в годину зла
Нашел несчастного, кому жизнь трижды немила?»

«Простой я человек, и жизнь моя бедна.
Несу я службу пастуха, как не скромна она.»

Вздохнул он, будто ждал, что небо упадет;
Еще тоскливый крик — и он к себе меня зовет:

«Приди, и что скажу — в душе запечатлей.
Узнаешь, отчего страдаю без вины моей».

Без сил, он, прислонившись к дереву, стоял.
С трудом напрягся и свою мне жалобу сказал.

«Единый в жизни раз случилось мне любить.
Природа в ней смогла свое искусство изощрить.

Не помню, сколько лет мы в счастье провели;
Взаимное желаний исполнение нашли.

Клялись мы оба, рады были клятву дать
Быть верными, покуда солнце не поедет вспять.

Как я блажен, как горд блаженством был своим!
Кто мог бы счастие свое тогда сравнить с моим?

Но, слишком веря, что покорно счастье нам,
Потерю больше я понес, чем Трои царь Приам.

Вновь холодна, она писания мои
Зовет причиной, чтобы разорвать обет любви.

Оправдываясь, я прощенья не имел…
Теперь, пастух, сказал я все, что ты узнать хотел,

И мне позволь уйти: я жизнь напрасно длю.
О ком писал — увы! — той я прощаю смерть мою.

Когда умру — прошу, не бойся говорить:
Ты видел смерть вернейшего из тех, кто мог любить».

Он отвернулся, дерево в объятье сжал,
И задыхался: «Смерть, приди! Тебя недаром звал!

Приди! Стократ милее мне тебя принять,
Чем без ее любви народами повелевать».

Так с ним душа была в скорбях разлучена…
Ах, даме невдомек, кого утратила она!

Конец его потряс меня — кто не поймет?
Я думал: в состраданье сердце кровью изойдет.

То страшный жар, то злой озноб меня терзал:
Открылась тысяча мне бед, которых я не знал.

Меж жалостью и страхом был разорван я,
И взволновался так, что пробыл долго вне себя.

Страстям, как и всему, дано предел узнать.
Так и мое волненье в срок свой стало отступать.

Тогда я должен был обдумать и решить,
В каком достойном месте мертвого похоронить.

«Невдалеке влюбленный спит еще один»,
Припомнил я — «Троил, Приама благородный сын».

В знак верности страдальца рядом схоронил,
И, как приличен цвет был, синим я его укрыл.

По воле ангелов он, тотчас как ушел,
Взлетел на небеса и там свою судьбу нашел.

Перевод 10 — 11.09.2014

(В этом переводе попробовала сохранить размер оригинала. Намучилась…:-))

PRISONED IN WINDSOR, HE RECOUNTETH
HIS PLEASURE THERE PASSED.

SO cruel prison how could betide, alas,
As proud Windsor, where I in lust and joy,
With a Kinges son, my childish years did pass,
In greater feast than Priam’s sons of Troy.

Where each sweet place returns a taste full sour.
The large green courts, where we were wont to hove,1
With eyes cast up into the Maiden’s tower,
And easy sighs, such as folk draw in love.

The stately seats, the ladies bright of hue.
The dances short, long tales of great delight ;
With words and looks, that tigers could but rue ;
Where each of us did plead the other’s right.

The palme-play, where, despoiled for the game,
With dazed eyes oft we by gleams of love
Have miss’d the ball, and got sight of our dame,
To bait her eyes, which kept the leads above.

The gravel’d ground, with sleeves tied on the helm,
On foaming horse, with swords and friendly hearts ;
With chere, as though one should another whelm,
Where we have fought, and chased oft with darts.

With silver drops the mead yet spread for ruth,
In active games of nimbleness and strength,
Where we did strain, trained with swarms of youth,
Our tender limbs, that yet shot up in length.

The secret groves, which oft we made resound
Of pleasant plaint, and of our ladies’ praise ;
Recording oft what grace each one had found,
What hope of speed, what dread of long delays.

The wild forest, the clothed holts with green ;
With reins availed, and swift y-breathed horse,
With cry of hounds, and merry blasts between,
Where we did chase the fearful hart of force.

The void vales eke, that harbour’d us each night :
Wherewith, alas ! reviveth in my breast
The sweet accord, such sleeps as yet delight ;
The pleasant dreams, the quiet bed of rest ;

The secret thoughts, imparted with such trust ;
The wanton talk, the divers change of play ;
The friendship sworn, each promise kept so just,
Wherewith we past the winter night away.

And with this thought the blood forsakes the face ;
The tears berain my cheeks of deadly hue :
The which, as soon as sobbing sighs, alas !
Up-supped have, thus I my plaint renew :

‘ O place of bliss ! renewer of my woes !
Give me account, where is my noble fere ?
Whom in thy walls thou d[id]st each night enclose ;
To other lief 6 ; but unto me most dear.’

Echo, alas ! that doth my sorrow rue,
Returns thereto a hollow sound of plaint.
Thus I alone, where all my freedom grew,
In prison pine, with bondage and restraint :

And with remembrance of the greater grief,
To banish the less, I find my chief relief.

Заключенный в Виндзоре, Серрей вспоминает о
пережитых здесь удовольствиях

Как ты безрадостна, тюрьма моя —
Тот Виндзор, где я словно бы недавно
Был приближенным сына короля
В веселье большем, чем сыны Приама!

Где знал отрады, нынче — злой укор.
Вот те дворы, откуда мы, гуляя,
На «Башню девушек» бросали взор
И охали, влюбленным подражая.

Покоев пышность помню, прелесть дам,
Короткий пляс, что долго обсуждали,
Слова и взоры — тигр всплакнул бы сам,
Как мы друг друга в спорах защищали.

Играли в теннис мы, разоблачась,
И забывались в страстности стыдливой:
Мы мяч порой теряли, но стремясь
Удерживать подольше взгляд любимой.

Вот двор, покрытый гравием, где мы,
Взяв рукава на шлемы, в бой вступали.
Притворною враждой увлечены,
Мы здесь друг в друга дротики метали.

Луга в росы серебряных слезах,
Где, в ловкости и силе упражняясь,
Мы телом крепли в мужества делах,
Хоть и юнцы, вверх быстро устремляясь.

В укромных рощах разражались мы,
Приятным плачем и хвалами дамам,
Делились, что за милости даны,
Сказала «Скоро» или «Слишком рано».

Лес темный зеленью густой укрыт…
Опущен повод, дышит конь быстрее…
Собачий лай, веселый крик летит,
Все — по пятам пугливого оленя.

Средь стен, что голы ныне, в поздний час
Друзья ночлег в согласье разделяли.
Увы! как без печали вспомнить вас,
Те сны, что нас в блаженстве посещали…

Мы поверяли тайны, не боясь,
Беседы, шуток полные, струились,
Не преступали клятвы мы, клянясь —
Так в ночи зимние досуги длились.

Как вспомню я — кровь от лица бежит,
И дождь из слез мне щеки орошает.
Раз и другой мой всхлип тоски звучит,
И сетованье Виндзор оглашает:

«О место счастья, где теперь грущу!
Куда товарищ прежний мой сокрылся?
В твоих стенах его не отыщу…
Был мил он всем, мной — как родной ценился».

И эхо разделяет скорбь со мной,
Но только скорби крик мне возвращает…
И там, где со свободной рос душой,
Мне несвобода жизнь отягощает.

О горе большем мысль в себе ношу —
Так горе меньшее переношу.

Перевод 13.09. 2014

Примечания переводчицы.

В этих стихах Серрей вспоминает о своей дружбе в годы юности с Генри Фицроем, герцогом Ричмондом, незаконным сыном Генриха VIII. Подростками мальчики вместе жили в Виндзоре, так как Генри Фицрой находился под опекой отца Серрея Томаса Говарда, герцога Норфолка. Фицрой женился на сестре Серрея Мэри. Впоследствии находящийся в Виндзоре в тюремном заключении (1537 — 1539) Серрей с тоской вспоминает Генри Фицроя, рано умершего за год до того (1536).
Стихи насыщены бытовыми деталями, которые в перевод попали не все.

Под «Башней девушек» здесь имеется в виду часть замка, где обычно размещались покои придворных дам.
Источник The Works of Henry Howard Earl of Surrey and of sir Thomas Wyatt, by G.F. Nott — P. 348

… взяв рукава на шлемы… — имеется в виду, что они повязывали на рыцарские шлемы рукава своих дам сердца.
Источник — там же, P. 350.

chase the fearful hart of force -имеется в виду тип охоты сhasse à forcer, когда зверя загоняли, а не застреливали.
Источник — там же, P. 352

…средь стен, что голы ныне… — предлагается два варианта этой строки в оригинале: The void vales eke, that harbour’d us each night и The void walls eke, that harbour’d us each night.
Void vales — это «пустые долины», void walls -» это пустые стены». В последнем случае имеется в виду, что со стен в покоях Виндзорского замка сняты гобелены, так как двор сейчас не здесь.
Источник — там же, P. 352 — 353.

Echo, alas ! that doth my sorrow rue — Здесь, предположительно, в разных изданиях претерпели изменения слова Eche stone, alas! (Каждый камень, увы!) Т.е. каждый камень сожалеет вместе с Серреем и возвращает его плач — эхом.
Источник — там же, P. 354.

 

Портреты Серрея есть здесь
и здесь.

Предыдущие несколько стихотворений Серрея с моими переводами здесь и здесь.

Понравилось это:

Нравится Загрузка...

Похожее

valyarzhevskaya.wordpress.com

Sir Henry Howard, Earl of Surrey1517–1547

Сэр Генри Говард, граф Сарри Sir Henry Howard, Earl of Surrey
1517–1547

Строфы, написанные
в Виндзорском замке

Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,
Виндзорский замок, где в былые годы
Я с королевским сыном возрастал
Среди утех беспечных и свободы?

О, как теперь горчит твоя краса —
Зеленые дворы, где мы гуляли,
К девичьей башне возводя глаза,
Вздыхая томно в сладостной печали;

Большие залы, пышный маскарад,
Волшебные поэмы, танцы, игры,
Признанья, в коих так горой стоят
За друга, что смягчились бы и тигры;

Мяч, в воздухе мелькавший взад-вперед,
Когда, ловя желанный взгляд с балкона
Красавицы, нам возвещавшей счет,
Бросок мы пропускали ослепленно;

Ристалище, где шелковый рукав
Прекрасной дамы привязав к шелому,
На потных конях мчались мы стремглав
В потешный бой — один навстречь другому;

Лугов росистых утренний покой,
Куда мы шум и буйство приносили,
Ведя ватагу под своей рукой
И состязаясь в ловкости и силе;

Укромные поляны, что не раз
Приветствовали эхом благосклонным
Обмен сердечных тайн и пылких фраз —
Обряд, без коего не жить влюбленным;

Дубрава, отряхнувшая с плеча
Осенний плащ, где, скакуна пришпоря,
Чрез пни и рвы мы гнали рогача,
Дав захлебнуться лаем гончей своре;

Опочивальни нашей строгий вид,
Простые и неубранные стены,
Как нам спалось вдали от всех обид
И горестей, как были сны блаженны!

Как безоглядно доверяли мы,
Как в дружбу верили, как ждали славы;
Как избывали скучный плен зимы,
Придумывая шутки и забавы!

Припомню — и отхлынет кровь от щек,
От вздохов разорваться грудь готова;
И, не умея слез унять поток,
Я сетую и вопрошаю снова:

«Обитель счастья! Край, что столько мук
Принес мне непостижной переменой!
Ответствуй: где мой благородный друг,
Для всех — любимый, для меня — бесценный?»

Лишь эхо, отразясь от гулких плит,
Мне откликается печальным шумом;
Злосчастный арестант, судьбой забыт,
Я чахну в одиночестве угрюмом.

И только худшей скорби жгучий след
Смягчает боль моих последних бед.

Весна в Виндзоре

Устало подбородком опершись
На руку, а рукой — на край стены,
Тоскуя, поглядел я с башни вниз —
И удивился зрелищу весны,

Вновь разодевшей в пух цветущий луг,
Вновь разбудившей птах в тени дубрав;
И так нежданно вспомнилась мне вдруг
Веселая пора любви, забав,

Нестрашных бед и сладостных тревог,
Всего, чего вернуть не станет сил,
Что шумных вздохов я сдержать не смог
И жаркими слезами оросил

Дол, зеленевший юною травой, —
И чуть не спрыгнул сам вниз головой.

Оправдание графа Сарри,
написанное в тюрьме Флит

Ты, Лондон, в том винишь меня,
Что я прервал твой сон полночный,
Шум непотребный учиня.

А коли стало мне невмочно
Смотреть на ложь твою и блуд,
Град нечестивый и порочный?

И гнев во мне разжегся лют:
Души, я понял, лицемерной
Увещеванья не спасут.

Иль впрямь свои грехи и скверны
Ты втайне думал сохранить?
Сии надежды непомерны.

Возмездия не отвратить;
Непрочен мир творящих злое!
Чтоб эту истину внушить,

Решился я с моей пращою,
Прообразом Господних кар,
Лишить бездельников покоя.

Как молнии немой удар —
Ужасного предвестник грома,
Так камешков летящий стук

По ставням дремлющего дома
(Негромкий и невинный звук)
Я мнил, тебе судьбу Содома

С Гоморрою напомнят вдруг:
Чтобы гордыня усмирилась
И, смертный пережив испуг,

К возвышенному обратилась;
Чтоб Зависть тотчас поняла,
Как гнусен червь — и устыдилась;

Чтоб Гнев узрел, в чем корень зла,
И свой унял жестокий норов;
Чтоб Леность сразу за дела

Взялась без дальних разговоров;
Чтоб жадность раздала свой клад,
Познав бессмысленность затворов

И страхов ежедневный ад;
Чтоб любодеи клятву дали
Забыть про похоть и разврат;

Чтобы обжоры зарыдали,
Очнувшись, о своей вине;
Чтоб даже пьяницы в кружале,

Забыв о мерзостном вине,
Душою потянулись к Богу, —
Вот ведь чего хотелось мне,

Вот отчего я бил тревогу!
Не окна я ломал — будил
Тех гордых, что, греша помногу,

Небесных не боятся сил,
Не внемлют голосу провидца!
Но тщетно я потратил пыл.

О величайшая Блудница,
Тщеславный, лживый Вавилон!
Твои виссон и багряница

Не скроют бесов легион,
Кишащих в этих тесных стенах;
Ты лишь обманчиво силен;

Кровь мучеников убиенных
Взывает к небу, вопия
О вероломствах и изменах.

Их вопль услышит Судия
И скоро отомстит, нагрянув
С чумой и гладом на тебя;

И ты падешь, в ничтожность канув
Всем прахом башен и колонн,
Дворцов и гордых истуканов,

Чтоб стать навеки средь племен
Предупреждением нелишним,
Как Град Греха, что сокрушен

Благим и праведным Всевышним.

kruzhkov.net

Стихи Генри Говарда, графа Серрея (1517 — 1547)

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)

valya-15.livejournal.com

Генри Говард: Сонет - Дневник Таракихи — LiveJournal

Henry Howard, Earl of Surrey

Генри Говард, граф Суррей (ок.1517-1547), был родовитым английским вельможей при дворе Генриха VIII, храбрым полководцем в войне с Францией, и весьма буйным повесой (ежели напьется), бродящим по улицам Лондона и бившим окна в домах мирных жителей - чем вам не настоящий англичанин?)) Прожил не более тридцати лет, и казнён по приказу своего короля, но не за битье окон, разумеется - всего лишь по обвинению в измене (как того требовала паранойя Генриха). Вообще, для той эпохи тридцать лет - уже целая жизнь.

Генри Говард в возрасте 29 лет, приписывается кисти Уильяма Скротса.

Ни один из портретов Генри Говарда - ни кисти Гольбейна, ни приписываемому Уильяму Скротсу, меня не удовлетворяют... Может, надо все-таки научиться видеть в портрете реальных людей? Впрочем, в портрете Скротса я таки могу представить, как молодой английский вельможа бьет стекла...)))

А вот в портрете Гольбейна  -   я вижу того, кем Генри Говард был, и остается для нас.

Портрет Генри Говарда кисти Ганса Гольбейна.

Для нас, прежде всего, Генри Говард был поэтом - как и Томас Уайетт, его друг и товарищ, основоположник английского (пред-шекспировского) сонета. Если Томас Уайетт принес сонет в английскую поэзию, то Генри Говард задал ему ритм, и деление на катрены.

Без этих двух поэтов, не было бы у Англии ее гордости -  Шекспира.

Из сонетов Генри Говарда, мне более нравится вот этот:

Set me whereas the sun doth parch the green

Or where his beams do not dissolve the ice,

In temperate heat where he is felt and seen;

In presence prest of people, mad or wise;

Set me in high or yet in low degree,

In longest night or in the shortest day,

In clearest sky or where clouds thickest be,

In lusty youth or when my hairs are gray.

Set me in heaven, in earth, or else in hell;

In hill, or dale, or in the foaming flood;

Thrall or at large, alive whereso I dwell,

Sick or in health, in evil fame or good:

Hers will I be, and only with this thought

Content myself although my chance be nought.

В краю, где солнце опаляет травы

Иль растопить никак не может лед;

Где жар его -  умеренного нрава;

Где люд умен, печален или горд;

В обличьи низком иль в высоком сане;

В ночи бескрайней иль коротком дне;

В погоде ясной иль в густом тумане;

В расцвете юном или в седине;

В аду, иль на земле, иль в кущах рая;

В горах, в долине или в пенном море;

На воле, в рабстве, - где б ни обитал я;

Больным, здоровым, в славе иль в позоре:

Я – твой навек, и это лишь одно

Утешит, если счастья не дано.

(перевод замечательный, автор мне неизвестен...)

tiki-tarakihi.livejournal.com

rrulibs.com : Поэзия : Поэзия: прочее : ГЕНРИ ГОВАРД ГРАФ САРРИ[323] Перевод В. Рогова : читать онлайн : читать бесплатно

ГЕНРИ ГОВАРД ГРАФ САРРИ[323]

Перевод В. Рогова

Описание весны, когда меняется все,

кроме сердца влюбленного[324]


Пришла пора, когда земля цветет:
Зеленым затканы и холм и дол,
В обнове сладко соловей поет,
Гурлящий голубь милую обрел,
Раскован у ручьев журчащих ход,
Олень, рога роняя, бьет о ствол,
В лесную чащу лань линять идет,
У резвой рыбки в серебре камзол,
Змея из выползины прочь ползет,
Стал ласков к легкой ласточке Эол,
Поет пчела, копя по капле мед,
Зима зачахла, всякий злак взошел,


Бежит беда от счастья и щедрот —
И только мне не избежать невзгод!

Сарданапал[325]


В дни мира ассирийский царь пятнал
Державный дух развратом и грехом,
А в пору битв не ратный пыл познал,
Любезный славным душам, а разгром.
И ложе блуда щит сменил затем,
Взамен лобзаний он узнал мечи,
Взамен венков душистых — тяжкий шлем,
Взамен пиров — солдатские харчи.
Женоподобный, в леность погружен,
В изнеженности обреченный пасть,
Нестойкий, слабый пред лицом препон,
Когда и честь утратил он и власть


(В довольстве горд, в грозу труслив и хил),
Чтоб в чем-то мужем быть, себя убил.

«Хожу я взад-вперед, надев небрежно плащ…»


Хожу я взад-вперед, надев небрежно плащ,
И вижу, что Эрота лук и меток и разящ.
Любое сердце он заденет без труда
И даже легкой ранки след оставит навсегда.
Наносит много он разнообразных ран:
Тот еле тронут, а иной смятеньем обуян.
Все это вижу я, и более того,
Дивясь, что всяк на свой манер страдает от него.
Я вижу, что иной томится много лет,
Напрасно слушая слова — то «да», а чаще «нет».
Секрет в душе моей замкну я на запор,
Но вижу: дама иногда метнет украдкой взор,
Как будто говоря: «Нет-нет, не уходи»,
Хоть и следа подобных чувств нет у нее в груди.
Тогда я говорю: от счастья он далек,
Когда такой лишь у него целения залог.
Она ж играет им — и это ясно мне, —
Чтоб властью над чужой душой натешиться вполне.
Но ласкова она тогда лишь, как сочтет,
Что бросить он ее готов, не вытерпев невзгод.
Чтоб удержать его, она изменит вид
И улыбнется, будто впрямь объятия сулит.
А если подтвердить ей надо нежный взгляд,
Лишь горечь он и пустоту найдет взамен услад.
Вот козни, бог ты мой! Как восхвалять ее,
Что тешит хитростью такой тщеславие свое?
С другими я почел, смотря на свару их,
Что больше в ней лукавства есть, чем в двадцати других.
Коварна столь она, пока еще юна, —
Что ж будет с ней, когда ее напудрит седина?

Молодость и старость


В постели я лежал; был тихий час ночной,
Клубился в голове моей бессчетных мыслей рой —
Столь видимы они воочью стали мне,
Что вздох с улыбкой то и знай мешал я в тишине.
Ребенок мне предстал: чтоб розги избежать,
Высоким юношею он скорей мечтает стать,
А юноша, в нужде мечтой иной влеком,
Чтоб жить в покое, жаждет стать богатым стариком,
Богатый же старик, дрожа перед концом,
Быть отроком желает вновь или хотя б юнцом.
И улыбался я, смотря, как всем троим
Отрадно было б свой удел дать на промен с другим,
И, размышляя так, нелепым я нашел,
Чтоб некто горестный удел богатству предпочел.
Но вдруг я увидал, что нехорош мой вид:
Увяла кожа, сеть морщин мне щеки бороздит,
А десны без зубов, врата моих речей,
Так провещали мне тогда в безмолвии ночей:
«Глашатаи годов, седины говорят,
Что время лучшее тебе не воротить назад.
Ты белой бородой похож на старика —
Две первые поры прошли, и третья уж близка.
Так, побежден, цени остаток шалых дней
И время наибольших благ определить сумей».
Вздохнул я и сказал: «Восторг, навек прости!
Сбери суму и всех детей скорее навести,
Скажи им, что у них счастливейшие дни,
Хоть, несмышленые, того не ведают они».

Описание весны, когда меняется все,

кроме сердца влюбленного[324]


Пришла пора, когда земля цветет:
Зеленым затканы и холм и дол,
В обнове сладко соловей поет,
Гурлящий голубь милую обрел,
Раскован у ручьев журчащих ход,
Олень, рога роняя, бьет о ствол,
В лесную чащу лань линять идет,
У резвой рыбки в серебре камзол,
Змея из выползины прочь ползет,
Стал ласков к легкой ласточке Эол,
Поет пчела, копя по капле мед,
Зима зачахла, всякий злак взошел,


Бежит беда от счастья и щедрот —
И только мне не избежать невзгод!

Сарданапал[325]


В дни мира ассирийский царь пятнал
Державный дух развратом и грехом,
А в пору битв не ратный пыл познал,
Любезный славным душам, а разгром.
И ложе блуда щит сменил затем,
Взамен лобзаний он узнал мечи,
Взамен венков душистых — тяжкий шлем,
Взамен пиров — солдатские харчи.
Женоподобный, в леность погружен,
В изнеженности обреченный пасть,
Нестойкий, слабый пред лицом препон,
Когда и честь утратил он и власть


(В довольстве горд, в грозу труслив и хил),
Чтоб в чем-то мужем быть, себя убил.

«Хожу я взад-вперед, надев небрежно плащ…»


Хожу я взад-вперед, надев небрежно плащ,
И вижу, что Эрота лук и меток и разящ.
Любое сердце он заденет без труда
И даже легкой ранки след оставит навсегда.
Наносит много он разнообразных ран:
Тот еле тронут, а иной смятеньем обуян.
Все это вижу я, и более того,
Дивясь, что всяк на свой манер страдает от него.
Я вижу, что иной томится много лет,
Напрасно слушая слова — то «да», а чаще «нет».
Секрет в душе моей замкну я на запор,
Но вижу: дама иногда метнет украдкой взор,
Как будто говоря: «Нет-нет, не уходи»,
Хоть и следа подобных чувств нет у нее в груди.
Тогда я говорю: от счастья он далек,
Когда такой лишь у него целения залог.
Она ж играет им — и это ясно мне, —
Чтоб властью над чужой душой натешиться вполне.
Но ласкова она тогда лишь, как сочтет,
Что бросить он ее готов, не вытерпев невзгод.
Чтоб удержать его, она изменит вид
И улыбнется, будто впрямь объятия сулит.
А если подтвердить ей надо нежный взгляд,
Лишь горечь он и пустоту найдет взамен услад.
Вот козни, бог ты мой! Как восхвалять ее,
Что тешит хитростью такой тщеславие свое?
С другими я почел, смотря на свару их,
Что больше в ней лукавства есть, чем в двадцати других.
Коварна столь она, пока еще юна, —
Что ж будет с ней, когда ее напудрит седина?

Молодость и старость


В постели я лежал; был тихий час ночной,
Клубился в голове моей бессчетных мыслей рой —
Столь видимы они воочью стали мне,
Что вздох с улыбкой то и знай мешал я в тишине.
Ребенок мне предстал: чтоб розги избежать,
Высоким юношею он скорей мечтает стать,
А юноша, в нужде мечтой иной влеком,
Чтоб жить в покое, жаждет стать богатым стариком,
Богатый же старик, дрожа перед концом,
Быть отроком желает вновь или хотя б юнцом.
И улыбался я, смотря, как всем троим
Отрадно было б свой удел дать на промен с другим,
И, размышляя так, нелепым я нашел,
Чтоб некто горестный удел богатству предпочел.
Но вдруг я увидал, что нехорош мой вид:
Увяла кожа, сеть морщин мне щеки бороздит,
А десны без зубов, врата моих речей,
Так провещали мне тогда в безмолвии ночей:
«Глашатаи годов, седины говорят,
Что время лучшее тебе не воротить назад.
Ты белой бородой похож на старика —
Две первые поры прошли, и третья уж близка.
Так, побежден, цени остаток шалых дней
И время наибольших благ определить сумей».
Вздохнул я и сказал: «Восторг, навек прости!
Сбери суму и всех детей скорее навести,
Скажи им, что у них счастливейшие дни,
Хоть, несмышленые, того не ведают они».

rulibs.com

Классический стихотворный рецепт счастья - Шкатулка — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)

valya-15.livejournal.com

Генри Говард, граф Суррей

  Генри Говард, граф Суррей (англ. Henry Howard, Earl of Surrey; 1517 — 19 января 1547) — английский аристократ, один из основателей английской поэзии Эпохи Возрождения. Генри Говард был сыном Томаса, 3-го герцога Норфолка, лидера консервативной оппозиции англиканским реформам Генриха VIII. Генри был приближенным короля, и в начале 1530-х гг. даже велись переговоры о браке Суррея со старшей дочерью Генриха VIII Марией Тюдор. В 1542 г. Генри участвовал в английском вторжении в Шотландию, а в 1543—1546 гг. сопровождал короля в его походах во Фландрию и Францию. В 1544 году командовал английским флотом в морском сражении против Франции. Говарды при дворе Генриха VIII соперничали с домом Сеймуров, родственниками Джейн Сеймур, третьей жены короля. В 1537 г. Суррей по наущению Сеймуров был арестован по обвинению в сочувствии католическому восстанию в северной Англии. Когда в 1540 г. двоюродная сестра Суррея, Екатерина Говард вышла замуж за короля Генриха VIII, позиции Говардов при дворе укрепились, однако после её осуждения и казни в 1542 г. Сеймуры вновь получили преобладание. Воспользовавшись болезнью короля в 1546 г., Эдвард Сеймур обвинил Генри Говарда в попытке захвата власти в стране и реставрации католичества. Суррей был арестован, заключён в Тауэр и в 1547 г. казнён, за девять дней до смерти Генриха VIII. Его отец герцог Норфолк был также приговорён к смерти, однако за день до казни король скончался, и Норфолка помиловали, хотя просидел в тюрьме он ещё долго. Суррей является одним из ранних английских гуманистов. Культ Дамы (сонеты, посвящённые Джеральдине) сочетается в его поэзии с меланхолическими настроениями. Ученик Томаса Уайетта. Поклонник Петрарки, знакомый, вероятно, и с творчеством французских поэтов (Маро, Сен-Желе), Суррей перенёс на английскую почву форму сонета, которой владел мастерски. Ему обычно приписывается создание сонета с полностью перестроенной структурой, так называемого английского сонета на семь рифм — три катрена с перекрёстной рифмой и двустишие с парной (abab cdcd efef gg). Эту форму сонета впоследствии разрабатывал Шекспир. Другим важным нововведением Суррея было употребление белого стиха (перевод 2 и 4 песен «Энеиды»). Стих Суррея отличается лёгкостью и разнообразием. Ясность и простота стиля приближают его к Чосеру. Произведения Суррея, при жизни поэта распространявшиеся в рукописных списках, были впервые напечатаны через 10 лет после его смерти в сборнике стихов нескольких поэтов, так называемом «Тоттелевском сборнике» «Songes and sonettes written by the Right Honorable Lorde Henry Howard, late Earle of Surrey and other» (Песни и сонеты, написанные его превосходительством лордом Генри Говардом, покойным графом Сурреем и пр., 1557). Позднее этот сборник неоднократно переиздавался. Poems (Aldine edition), L., 1866; Tottel’s miscellany. Songes and sonettes by H. Howard, Earl of Surrey. By E. Arber (English reprints, 24), L., 1870. Bapst E., Deux gentilshommes poètes de la cour de Henry VIII, P., 1891. Генри Говард, граф Серрей. Сонеты в переводе О. Румера и С. Шик / Западноевропейский сонет (XIII—XVII века): Поэтическая антология. — Л.: ЛГУ, 1988, С. С. 313—315. Статья основана на материалах Литературной энциклопедии 1929—1939. ГАНС ГОЛЬБЕЙН МЛАДШИЙ (1497–1543) Генри Говард, граф Суррей - знаменитый поет,аристократ, один из основателей английской поэзии Эпохи Возрождения. Он был сыном Томаса Говарда Суррея, III-го герцога Норфолка, приближенного короля и лидера оппозиции англиканским реформамГенриха VIII. В 1542 году Генри участвовал в английском вторжении в Шотландию, а в 1543—1546 гг. сопровождал короля в походах во Фландрию и Францию. Говарды при дворе Генриха VIII соперничали с родственниками Джейн Сеймур, третьей жены короля. В 1537 году Генри Говард, граф Суррей по наущению Сеймуров был арестован и обвинен в сочувствии католическому восстанию в северной Англии. Он был арестован, заключен в Тауэр и в 1547 г. казнен, за девять дней до смерти Генриха VIII. Его отец герцог Норфолк был также приговорен к смерти, однако король скончался ночью, накануне его казни и Норфолка помиловали, хотя из тюрьмы освободили через долгих 6 лет. На портрете Генри Говарда, графа Суррея, выполненном Гансом Гольбейном Младшим, мы убеждаемся в незаурядной одаренности художника-портретиста, его способности давать точнейшую психологическую характеристику герою картины. Сдержанная цветовая гамма и неземное, едва заметное сияние вокруг фигуры поэта, взгляд, устремленный в неведомые поэтические дали - все эти живописные подробности говорят о том, что перед нами истинный поэт. Но в первую очередь, перед нами - страстно, вдохновенно верующий католик. Всмотритесь в его лицо: фанатичная непримиримсть во взоре, непоколебимость, целеустремленность и железная воля, немного смягченная мягким очертанием по юношески припухлых губ. Даже одежда поэта по форме и по цвету напоминает монашеский клобук, в ней нет показной роскоши, дорогих тканей и мехов. Аристократически изысканные манжеты и воротник почти скрыты под темной накидкой, руки сложены почти молитвенно - все говорит о твердости духи и намерений. А намерения были не просты: вновь склонить Генриха VIII к католицизму, при том, что король уже давно возглавил им же созданную англиканскую церковь, прервал сношения с Римским папой и не признавал его власти. ПОЭЗИЯ Представитель придворно-аристократических кругов, Суррей является одним из ранних английских гуманистов. Культ Дамы (сонеты, посвященные Джеральдине) сочетается в его поэзии с меланхолическими настроениями. Поклонник Петрарки, Суррей перенес на английскую почву форму сонета, которой владел мастерски; ему обычно приписывается так называемый английский сонет на семь рифм (abab cdcd efef gg), который впоследствии разрабатывал Шекспир. Другим важным нововведением Суррея было употребление белого стиха (перевод 2 и 4 песен «Энеиды»). Стих Суррея отличается легкостью и разнообразием. Ясность и простота стиля приближают его к Чосеру. Произведения Суррея, при жизни поэта распространявшиеся в рукописных списках, были впервые напечатаны через 10 лет после его смерти в сборнике стихов нескольких поэтов «Songes and sonettes written by the Right Honorable Lorde Henry Howard, late Earle of Surrey and other» (Песни и сонеты, написанные его превосходительством лордом Генри Говардом, покойным графом Сурреем и пр., 1557).
Строфы, написанные в Виндзорском замке
 
Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,
Виндзорский замок, где в былые годы
Я с королевским сыном возрастал
Среди утех беспечных и свободы?
 
О, как теперь горчит твоя краса —
Зеленые дворы, где мы гуляли,
К девичьей башне возводя глаза,
Вздыхая томно в сладостной печали;
 
Большие залы, пышный маскарад,
Волшебные поэмы, танцы, игры,
Признанья, в коих так горой стоят
За друга, что смягчились бы и тигры;
 
Мяч, в воздухе мелькавший взад-вперед,
Когда, ловя желанный взгляд с балкона
Красавицы, нам возвещавшей счет,
Бросок мы пропускали ослепленно;
 
Ристалище, где шелковый рукав
Прекрасной дамы привязав к шелому,
На потных конях мчались мы стремглав
В потешный бой — один навстречь другому;
 
Лугов росистых утренний покой,
Куда мы шум и буйство приносили,
Ведя ватагу под своей рукой
И состязаясь в ловкости и силе;
 
Укромные поляны, что не раз
Приветствовали эхом благосклонным
Обмен сердечных тайн и пылких фраз —
Обряд, без коего не жить влюбленным;
 
Дубрава, отряхнувшая с плеча
Осенний плащ, где, скакуна пришпоря,
Чрез пни и рвы мы гнали рогача,
Дав захлебнуться лаем гончей своре;
 
Опочивальни нашей строгий вид,
Простые и неубранные стены,
Как нам спалось вдали от всех обид
И горестей, как были сны блаженны!
 
Как безоглядно доверяли мы,
Как в дружбу верили, как ждали славы;
Как избывали скучный плен зимы,
Придумывая шутки и забавы!
 
Припомню — и отхлынет кровь от щек,
От вздохов разорваться грудь готова;
И, не умея слез унять поток,
Я сетую и вопрошаю снова:
 
«Обитель счастья! Край, что столько мук
Принес мне непостижной переменой!
Ответствуй: где мой благородный друг,
Для всех — любимый, для меня — бесценный?»
 
Лишь эхо, отразясь от гулких плит,
Мне откликается печальным шумом;
Злосчастный арестант, судьбой забыт,
Я чахну в одиночестве угрюмом.
 
И только худшей скорби жгучий след
Смягчает боль моих последних бед.
 
Весна в Виндзоре
 
Устало подбородком опершись
На руку, а рукой — на край стены,
Тоскуя, поглядел я с башни вниз —
И удивился зрелищу весны,
 
Вновь разодевшей в пух цветущий луг,
Вновь разбудившей птах в тени дубрав;
И так нежданно вспомнилась мне вдруг
Веселая пора любви, забав,
 
Нестрашных бед и сладостных тревог,
Всего, чего вернуть не станет сил,
Что шумных вздохов я сдержать не смог
И жаркими слезами оросил
 
Дол, зеленевший юною травой, —
И чуть не спрыгнул сам вниз головой.
 
Оправдание графа Сарри,
написанное в тюрьме Флит
 
Ты, Лондон, в том винишь меня,
Что я прервал твой сон полночный,
Шум непотребный учиня.
 
А коли стало мне невмочно
Смотреть на ложь твою и блуд,
Град нечестивый и порочный?
 
И гнев во мне разжегся лют:
Души, я понял, лицемерной
Увещеванья не спасут.
 
Иль впрямь свои грехи и скверны
Ты втайне думал сохранить?
Сии надежды непомерны.
 
Возмездия не отвратить;
Непрочен мир творящих злое!
Чтоб эту истину внушить,
 
Решился я с моей пращою,
Прообразом Господних кар,
Лишить бездельников покоя.
 
Как молнии немой удар —
Ужасного предвестник грома,
Так камешков летящий стук
 
По ставням дремлющего дома
(Негромкий и невинный звук)
Я мнил, тебе судьбу Содома
 
С Гоморрою напомнят вдруг:
Чтобы гордыня усмирилась
И, смертный пережив испуг,
 
К возвышенному обратилась;
Чтоб Зависть тотчас поняла,
Как гнусен червь — и устыдилась;
 
Чтоб Гнев узрел, в чем корень зла,
И свой унял жестокий норов;
Чтоб Леность сразу за дела
 
Взялась без дальних разговоров;
Чтоб жадность раздала свой клад,
Познав бессмысленность затворов
 
И страхов ежедневный ад;
Чтоб любодеи клятву дали
Забыть про похоть и разврат;
 
Чтобы обжоры зарыдали,
Очнувшись, о своей вине;
Чтоб даже пьяницы в кружале,
 
Забыв о мерзостном вине,
Душою потянулись к Богу, —
Вот ведь чего хотелось мне,
 
Вот отчего я бил тревогу!
Не окна я ломал — будил
Тех гордых, что, греша помногу,
 
Небесных не боятся сил,
Не внемлют голосу провидца!
Но тщетно я потратил пыл.
 
О величайшая Блудница,
Тщеславный, лживый Вавилон!
Твои виссон и багряница
 
Не скроют бесов легион,
Кишащих в этих тесных стенах;
Ты лишь обманчиво силен;
 
Кровь мучеников убиенных
Взывает к небу, вопия
О вероломствах и изменах.
 
Их вопль услышит Судия
И скоро отомстит, нагрянув
С чумой и гладом  на тебя;
 
И ты падешь, в ничтожность канув
Всем прахом башен и колонн,
Дворцов и гордых истуканов,
 
Чтоб стать навеки средь племен
Предупреждением нелишним,
Как Град Греха, что сокрушен
 
Благим и праведным Всевышним.

www.hiperinfo.ru

Генри Говард, граф Сарри (1517?–1547)

Строфы, написанные в Виндзорском замке

Как вышло, что моей тюрьмой ты стал,

Виндзорский замок, где в былые годы

Я с королевским сыном возрастал

Среди утех беспечных и свободы?

О, как теперь горчит твоя краса –

Зеленые дворы, где мы гуляли,

К девичьей башне возводя глаза,

Вздыхая томно в сладостной печали;

Большие залы, пышный маскарад,

Волшебные поэмы, танцы, игры,

Признанья, в коих так горой стоят

За друга, что смягчились бы и тигры;

Мяч, в воздухе мелькавший взад-вперед,

Когда, ловя желанный взгляд с балкона

Красавицы, нам возвещавшей счет,

Бросок мы пропускали ослепленно;

Ристалище, где шелковый рукав

Прекрасной дамы привязав к шелому,

На потных конях мчались мы стремглав

В потешный бой – один навстречь другому;

Лугов росистых утренний покой,

Куда мы шум и буйство приносили,

Ведя ватагу под своей рукой

И состязаясь в ловкости и силе;

Укромные поляны, что не раз

Приветствовали эхом благосклонным

Обмен сердечных тайн и пылких фраз –

Обряд, без коего не жить влюбленным;

Дубрава, отряхнувшая с плеча

Осенний плащ, где, скакуна пришпоря,

Чрез пни и рвы мы гнали рогача,

Дав захлебнуться лаем гончей своре;

Опочивальни нашей строгий вид,

Простые и неубранные стены,

Как нам спалось вдали от всех обид

И горестей, как были сны блаженны!

Как безоглядно доверяли мы,

Как в дружбу верили, как ждали славы;

Как избывали скучный плен зимы,

Придумывая шутки и забавы!

Припомню – и отхлынет кровь от щек,

От вздохов разорваться грудь готова;

И, не умея слез унять поток,

Я сетую и вопрошаю снова:

“Обитель счастья! Край, что столько мук

Принес мне непостижной переменой!

Ответствуй: где мой благородный друг,

Для всех – любимый, для меня – бесценный?»

Лишь эхо, отразясь от гулких плит,

Мне откликается печальным шумом;

Злосчастный арестант, судьбой забыт,

Я чахну в одиночестве угрюмом.

И только худшей скорби жгучий след

Смягчает боль моих последних бед.

Оправдание графа Сарри, написанное в тюрьме Флит

Ты, Лондон, в том винишь меня,

Что я прервал твой сон полночный,

Шум непотребный учиня.

А коли стало мне невмочно

Смотреть на ложь твою и блуд,

Град нечестивый и порочный?

И гнев во мне разжегся лют:

Души, я понял, лицемерной

Увещеванья не спасут.

Иль впрямь свои грехи и скверны

Ты втайне думал сохранить?

Сии надежды непомерны.

Возмездия не отвратить;

Непрочен мир творящих злое!

Чтоб эту истину внушить,

Решился я с моей пращою,

Прообразом Господних кар,

Лишить бездельников покоя.

Как молнии немой удар –

Ужасного предвестник грома,

Так камешков летящий стук

По ставням дремлющего дома

(Негромкий и невинный звук)

Я мнил, тебе судьбу Содома

С Гоморрою напомнят вдруг:

Чтобы гордыня усмирилась

И, смертный пережив испуг,

К возвышенному обратилась;

Чтоб Зависть тотчас поняла,

Как гнусен червь – и устыдилась;

Чтоб Гнев узрел, в чем корень зла,

И свой унял жестокий норов;

Чтоб Леность сразу за дела

Взялась без дальних разговоров;

Чтоб жадность раздала свой клад,

Познав бессмысленность затворов

И страхов ежедневный ад;

Чтоб любодеи клятву дали

Забыть про похоть и разврат;

Чтобы обжоры зарыдали,

Очнувшись, о своей вине;

Чтоб даже пьяницы в кружале,

Забыв о мерзостном вине,

Душою потянулись к Богу, –

Вот ведь чего хотелось мне,

Вот отчего я бил тревогу!

Не окна я ломал – будил

Тех гордых, что, греша помногу,

Небесных не боятся сил,

Не внемлют голосу провидца!

Но тщетно я потратил пыл.

О величайшая Блудница,

Тщеславный, лживый Вавилон!

Твои виссон и багряница

Не скроют бесов легион,

Кишащих в этих тесных стенах;

Ты лишь обманчиво силен;

Кровь мучеников убиенных

Взывает к небу, вопия

О вероломствах и изменах.

Их вопль услышит Судия

И скоро отомстит, нагрянув

С чумой и гладом на тебя;

И ты падешь, в ничтожность канув

Всем прахом башен и колонн,

Дворцов и гордых истуканов,

Чтоб стать навеки средь племен

Предупреждением нелишним,

Как Град Греха, что сокрушен

Благим и праведным Всевышним.

На смерть Томаса Уайетта

Здесь упокоен Уайетт, враг покоя,

Тот, что дары редчайшие сберег

В душе, гонимой злобою мирскою:

Так зависть благородным людям впрок.

Ум, смолоду не ведавший безделья,

Подобный кузнице, где всякий час

Выковывались славные изделья

Британии в прибыток и в запас,

Лик, поражавший добротой суровой

И горделивостью без похвальбы,

И в бурю, и в грозу всегда готовый

Смеяться над капризами судьбы,

Рука, водившая пером поэта,

Что Чосера, казалось, превзойдет:

Недостижимая доныне мета,

К которой и приблизиться – почет,

Язык, служивший королю немало

В чужих краях; чья сдержанная речь

Достойные сердца воспламеняла

Преумножать добро и честь беречь,

Взгляд, мелкими страстями не слепимый,

Но затаивший в глубине своей

Спокойствия утес неколебимый –

Риф для врагов и якорь для друзей,

Душа небоязливая, тем паче

Когда за правду постоять могла:

Не пыжавшая перьев при удаче,

В беде не омрачавшая чела,

Мужская стать особенного рода,

В которой слиты сила с красотой, –

Таких людей уж нет! Увы, Природа

Разбила форму для отливки той.

Но Дух его, покинув прах телесный,

Вернулся вновь к Христовым высотам:

Живой свидетель истины небесной,

Ниспосланный неблагодарным нам.

Сколь ни скорби теперь – все будет мало;

Земля, какой Алмаз ты потеряла!

lit.wikireading.ru

Стихи Роберта Говарда: wg_lj — LiveJournal

Думаю, большинство из френдов знают Роберта Говарда, "человека придумавшего Конана-Варвара". Роберт Говард, годы жизни 1906 - 1936 г., прожил всю свою короткую жизнь в Техасе. В 1920-30-е в Америке подобные книги, мягко говоря, не пользовались успехом, спрос был больше на "серьезные романы" и книги с социальным подтекстом.
Говард писал в небольшие журнальчики, где печатались тогда немногочисленные такие же как он фанатики фэнтези.
Известно, что Роберт Говард переписывался Г.Ф.Лавкрафтом, был настоящим фанатиком - он написал за свою более чем короткую жизнь около трехсот романов, повестей, рассказов, стихов и т.д., белым расистом и немного сумасшедшим.
Роберт Говард покончил с собой в возрасте 30 лет после смерти своей матери.

Стихи в переводе, наверное, многое теряют но все же - несколько стихотворений Р.Говарда, почти всё, что мне когда-то встречалось

Возвращение Соломона Кейна

Над скалами белые чайки вились
И пеной хлестал прибой,
Когда наконец кочевая жизнь
Его привела домой.

Под ветром шуршал прибрежный песок
И к ночи клонился день,
Когда в свой маленький городок
Пришел Соломон Кейн.

Народ сбегался с разных сторон
И следом валил толпой:
Он шел, как призрак былых времен,
По уличной мостовой.

Он все смотрел и смотрел вокруг,
И странен был его взгляд.
Он видел столько горьких разлук
И вот — вернулся назад.

В таверне отарой сквозь гул голосов
Поскрипывали слегка
Стропила из девонширских дубов,
Помнившие века.

Кейн поднял пенную кружку в честь
Павших в давнем бою:
«Сэр Ричард Гренвиль сиживал здесь...
С ним я ходил на юг.

Тела мертвецов с собой унося,
Текла по палубам кровь:
На каждое наше по пятьдесят
Испанских было судов!

Сбитые мачты падали вниз,
Мечи ломались в руках,
Но только яростней мы дрались,
И прочь отступал страх!

Длилась багровая круговерть
И новый рассвет вставал,
И сотни стволов изрыгали смерть,
Когда Ричард Гренвиль пал.

Каждому с ним наступит пора
Чашу испить одну...
Но лучше б нам было взорвать корабль
И с честью пойти ко дну!»

Пожар отражался в его глазах
И океана зыбь.
А по запястьям — рубцы на рубцах:
Память испанских дыб.

«А как, — он спросил, — королева Бесс?
Не больно ладил я с ней...»
— «На могиле ее воздвигнули крест
Тому уж немало дней».

«Прах к праху!..— он молвил.
— Конец земной Могильная тишина...»
А ветер стонал и бился в окно,
И восходила луна.

Скользили по лику ее облака,
Когда Соломон Кейн
Неторопливо повел рассказ
О виденном вдалеке:

«В безбрежном лесу, на чужих ветрах,
Под багровой звездой
В глухую полночь рожденный страх
Свивает свое гнездо,

Я видел черное колдовство,
Которого больше нет.

Там в городе, старом, как Смерть сама,
Жила бессмертия дочь.
Во взгляде ее — безумия тьма,
Кровавых пиров ночь.

Там грудами скалились черепа
Во славу красы ее.
Там крови требовала толпа —
Несытое воронье.

Царица была вторая Лилит —
Огонь и кровь на челе!
И был поцелуй ее ядовит...
Теперь она спит в земле.

Сразил я вампира, что высосал кровь
У черного князя из жил.
А после блуждал меж серых холмов,
Где мертвый народ жил.

Господь не оставил меня в тот день,
Орудьем гнева избрав,
И я оградил племена людей,
Земное земле отдав.

Я демонов видел в ночи полет,
И кожистых крыльев песнь
Сперва мое сердце одела в лед,
Потом позвала на месть.

Но все это в прошлом!..
Родной порог меня наконец манит.
Я стал староват для дальних дорог,
Забравших мои дни.

Довольно сражений и дальних стран,
Отмеренных мне судьбой...» ...
Но где-то в ночи гремел океан
И скалы крушил прибой.

Он пену валов швырял в пустоту,
Стараясь достать до звезд,
И ветер летел и выл на лету,
Как бешеный гончий пес.

И Кейн услыхал тот призрачный зов.
Тот бестелесный стон,
И в глубине холодных зрачков
Вспыхнул былой огонь.

И Кейн оглянулся по сторонам,
Как будто бы в первый раз,
И вышел за дверь, где светила луна,
В серебряных тучах мчась.

Люди за ним поспешили вслед,
И видел добрый народ
Над вершиной холма его силуэт,
Врезанный в серебро.

Надолго ли скрылся?.. В какой предел?.
Чей голос его позвал?..
...И только победную песню пел
Над морем летевший шквал.

Песнь народа

Сидел Бран МакМорн на троне высоком,
Бог-солнце канул, запад пылал.
На деву Бран глянул мрачным оком;
"Пой Песнь Народа", - он приказал.

Тьмою морскою темны ее очи,
Алым закатом губы красны,
Сникнув, как роза в преддверии ночи,
Дева коснулась рукою струны.

Лира златая в сдавленном стоне
Вспомнила древний, прекрасный язык.
Бран неподвижно сидел на троне,
В отсветах алых бронзовый лик.

"Первый Народ мы, - так дева пела,
- Из неведомой дальней страны мы пришли,
Где море пылало, закат без предела
И высились горы на кромке земли.

Первый Народ - Последняя Раса,
Mо-Ур затонул, он - легенда и дым.
Ныне акулы по голым террасам,
Гиперборея, гуляют твоим".

Бронзовым Бран сидел изваяньем,
В сполохах алых бился закат,
Лира исполнилась грозным звучаньем,
Словно бы струн перестроили лад.

"Слушай сказание древнего утра
- На берег выбросил моря бурун
Дивную раковину перламутра
С вязью таинственных лунных рун.

Руны гласили: "Первым по водам
Вышел ты из тумана Времен.
Знай - ты станешь Последним Народом
В год, когда будет весь мир сокрушен.

Сын твой, на гору взойдя, содрогнется
Вместе с горою, грозой обуян,
Узрит, как мир, словно свиток, свернется
В мареве дымном и канет в туман.

Ветер смятенным промчит небосводом,
Звездное крошево сдует навек,
Первый Последним станет Народом,
Сын твой - последний земли человек".

Голос тонул, оглушен тишиною,
Эхом вдали затихая без сил,
Ветер веял прохладой ночною,
Запахи леса с собой приносил.

Дева умолкла, кончив сказанье;
Мыши летучие, ночь, тишина.
Бран на троне, как изваянье,
Звезды зажглись, и встала луна.

Переводы - С. Степанов

Путь короля

Хватит брехать, шелудивый пес! Нет веры тебе ни в чем!
Ты — получил по наследству трон, а я — заслужил мечом!
То, что я кровью и потом взял, один против многих орд,
Барыга не выторгует вовек и не отберет сам черт!
Раньше, когда я рубакой был и крепости с ходу брал,
Народ под копыта моих коней и злато бросал и лал.
Теперь, когда королем я стал, все подданные мои
Жало и яд от меня таят, страшнее, чем у змеи.
Мне же — по нраву открытый бой, уловкам я не учен.
Сам я на голой земле рожден, где крышею — небосклон.
Глотку заткнуть мой заставит меч обманщика и льстеца.
Смерть вам, собаки! Я сел на трон, в себе сохранив бойца!

Скряжье сокровище

Она: “Не трусь! Обчистить нужно скрягу!
И я тебя считала смельчаком!
Старик давно ослеп! Давай, тишком...”
А спутник ей: “Втравила в передрягу!
Он, говорят, без колдовства ни шагу,
И с нечистью якшается тайком!”
“Гляди — сундук, каменьями битком!” —
И руку протянула словно вагу.
Не заскрипела крышка от рывка,
Под нею — две жемчужины мерцали.
Внезапный крик, и, словно два мешка,
Два тела на пол с грохотом упали.
И свесилась со стенки сундука
Гадюка, развернув виток спирали.

Наследники Тувал-Каина
Стихотворение представляет собой отклик Говарда на события Первой vировой войны. Тувал-каин (“кузнец из Тувала”) (Быт. 4:22) — потомок Каина, сын Ламеха от Цаллы. Он был ковачем всех орудий из меди и железа.

“Ломай мечи!” — ревел людской поток.
А Тувал-Каин рек, спокойно-краток:
“Пока один сломаете клинок,
Я выкую без малого десяток!”
Ломай мечи, покуда есть коваль,
Который втрое выкует острее,
Чтоб жертва, принимая в сердце сталь,
Поковке восхищалась, холодея.
Я сгинувшим во Фландрии бойцам
Завидую, как прочим мертвецам.

Поющий в тумане

Безвинно я качался в колыбели,
Когда меня колдунья закляла
И я повлекся по дорогам зла,
Срывая ледяные асфодели.
По гребням скал, что призраки обсели,
Вблизи щелей, где залегала мгла,
Незримая рука меня вела
На встречу с Бесом в адской цитадели.
Рекой кровавой плыл корабль-дракон,
По берегам — рычащие берлоги.
Я заходил в чугунные чертоги,
Я знал объятья змеехвостых жен.
Теперь же — осеклись во тьму дороги,
И я лучом рассвета озарен.

Размышления

Поэт-мозгляк поёт о мелочах:
Любви, надежде, вере; о цветах
В руках влюблённых в тишину полей;
О подвигах тряпичных королей.
Поэт-силач, смахнув кровавый пот,
Единственно в агонии поёт,
Вытягивает невод, ослеплён,
Из тьмы, где кольца вьёт Безумье, он,
И в ячеях, запутавшись, кишат
Чудовища, каких не знает Ад.

Переводы - Максим Калинин

Переводы М.Калинина взяты здесь -
http://magazines.russ.ru/ural/2006/7/go1.html
Там же есть еще один вариант перевода "Возвращения Соломона Кейна"

wg-lj.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.