Глеб горбовский стихи


Глеб ГОРБОВСКИЙ. ТЕБЕ, ГОСПОДИ! Стихи

 

Глеб ГОРБОВСКИЙ

ТЕБЕ, ГОСПОДИ!

 

ТЕБЕ, ГОСПОДИ!

Бегу по земле, притороченный к ней.

Измученный, к ночи влетаю в квартиру!

И вижу – Тебя… И в потёмках – светлей.

…Что было бы с хрупкой планетой моей,

когда б не явились глаза Твои – миру?

Стою на холме, в окруженье врагов,

смотрю сквозь огонь на танцующий лютик.

И вижу – Тебя! В ореоле веков.

…Что было бы с ширью полей и лугов,

когда б не явились глаза Твои – людям?

И ныне, духовною жаждой томим,

читаю премудрых, которых уж нету,

но вижу – Тебя! Сквозь познания дым.

…Что было бы с сердцем и духом моим,

когда б не явились глаза Твои – свету?

Ласкаю дитя, отрешась от страстей,

и птицы поют, как на первом рассвете!

И рай различим в щебетанье детей.

…Что было бы в песнях и клятвах людей,

когда б не явились глаза Твои – детям?

И солнце восходит – на помощь Тебе!

И падают тучи вершинам на плечи.

И я Тебя вижу на Млечной тропе.

…Но чтоб я успел в сумасшедшей судьбе,

когда б не омыла глаза мои – Вечность?

 

* * *

Он мог явиться кем угодно:

лучом разящим, веществом

таинственным, небеснородным,

в обличье странном, неживом…

Он мог на Землю выпасть снегом,

цветком немеркнущим расцвесть…

А вспыхнул – Богочеловеком!

Чтоб возвестить Благую весть:

«Есть! Есть спасенье вашим душам:

любите Бога, гордецы…

Создавший – может и разрушить!..

Да будет разум ваш ослушный

смиренней жертвенной овцы».

 

БЕСЫ

Копали землю, хлопали ушами…

Зимой дремали праздно и хмельно.

…Порожний дом откуплен ингушами,

а может, курдами. Не всё ль теперь равно?..

Был этот дом как пугало на пашне!

Крестьяне этот дом, как воробьи,

сторонкой облетали: хоть и наши,

но всё ж таки – чужие, не свои…

Они всегда являлись по субботам –

на «мерседесах», со своей жратвой –

и жгли костры. И шашлыки – до рвоты –

коптили на земле полуживой!..

Они смеялись пламенно и смачно –

от них тряслись соседние дома.

И денег распечатывали пачки,

как будто книг нечитаных тома!

Они с себя цепочки золотые

срывали и бросали в воду: лезь!

И лезли старики и молодые,

холодный Волхов истоптавши весь!..

…На снегоходах в тёмный лес влезали,

а возвращались гордо – как с войны!

И головы лосиные свисали –

с глазами, полными смертельной тишины…

Потом их уносили «мерседесы» –

туда, где им светил златой телец!

И причитала бабка Глаша: «Бесы!..»

И распрямившись, шла, как под венец.

 

НАРОД

С похмелья очи грустные,

в речах – то брань, то блажь.

Плохой народ, разнузданный,

растяпа! Но ведь – наш!

В душе – тайга дремучая,

в крови – звериный вой.

Больной народ, измученный,

небритый… Но ведь – свой!

Европа или Азия?

Сам по себе народ!

Ничей – до безобразия!

А за сердце берёт…

 

* * *

Во дни печали негасимой,

во дни разбоя и гульбы

спаси, Господь, мою Россию,

не зачеркни её судьбы.

Она оболгана, распята,

разъята… Кружит вороньё.

Она, как мать, не виновата,

что дети бросили её.

Как церковь в зоне затопленья,

она не тонет, не плывёт –

всё ждёт и ждёт Богоявленья.

А волны бьют уже под свод.

 

ДОРОГА В КОНСТАНТИНОВО

Трава, тяжёлая от пыли.

Ночь в проводах жужжит, как шмель.

…А ведь Есенина убили,

Не вызвав даже на дуэль.

За красоту, за синь во взгляде!

Так рвут цветы, так жнут траву.

Его убили в Ленинграде,

Где я родился и живу.

И, чтоб не мыслить о потере,

Снесли тот дом, где он… затих.

Но и в фальшивом «Англетере»

Витают боль его и стих.

Вчера, сложив печаль в котомку

И посох взяв опоры для,

Я вышел в призрачных потёмках,

Тайком из города – в поля,

Туда – в зелёное… Где птицы…

Где нам глаза его цвели…

За убиенного в столице

Просить пощады у Земли…

 

ЖЕРНОВА

Порхов. Остатки плотины. Трава.

Камни торчат из травы – жернова.

Здесь, на Шелони, забыть не дано, –

мельница мерно молола зерно.

Мерно и мудро трудилась вода.

Вал рокотал, и вибрировал пол.

Мельник – ржаная торчком борода –

белый, как дух, восходил на престол.

Там, наверху, где дощатый помост,

хлебушком он загружал бункерок

и, осенив свою душу и мозг

знаменьем крестным, – работал урок.

...Мне и тогда, и нередко теперь

мнится под грохот весенней воды:

старая мельница – сумрачный зверь –

всё ещё дышит, свершая труды.

Слышу, как рушат её жернова

зёрен заморских прельщающий крик.

Так, разрыхляя чужие слова,

в муках рождается русский язык.

Пенятся воды, трепещет каркас,

ось изнывает, припудрена грусть.

Всё перемелется – Энгельс и Маркс,

Черчилль и Рузвельт – останется Русь.

Не потому, что для нас она мать, –

просто не выбраны в шахте пласты.

Просто трудней на Голгофу вздымать

восьмиконечные наши кресты.

 

ЯЗЫК

Подустали и мысли, и плечи…

Как ты там ни кипи, ни бурли –

на одном языке – человечьем!

изъясняются люди Земли.

Отчего наша речь зачастую –

и мелка, и груба, и пуста?..

Даже ветры торжественней дуют,

вдохновенней рокочет вода!

Это рыбы – на рыбьем, ничтожном.

Это зверь – на своём языке…

Ну, а мы, человеки, – на Божьем –

и в любви, и в смертельной тоске…

 

ФИНАЛ

Я теперь не играю в стихи,

я стихами грехи штукатурю.

Сколько было в стихах чепухи,

всевозможной рифмованной дури!

Балаганил, пускал пузыри,

применяя не мыльное средство,

а кровавое, то, что внутри

обитало с дерьмом по соседству.

...А теперь я не то, что иссяк, –

просто кровушка сделалась чище.

Завершаю концерт, как и всяк,

кто устал и прощения ищет.

 

* * *

Изба, лошадка, русский дом –

стол, самовар и скрип полов.

А на столе – огромный том:

словарь иноязычных слов.

О, наш язык давно не чист,

иноязычен даже Бог.

Астат, резистор, коммунист –

как бы свистящих змей клубок.

Огромный том, а в томе том –

иноязычные жильцы.

Они – свистят. А что – потом?

Возьмут лошадку под уздцы?!

 

«ТИ-ВИ»

– Мы вашу жизнь перелицуем,

отравим хлеб, спалим уют!

…А в телевизоре – танцуют,

а в телевизоре – поют!

– Пускай поплачут ваши Машки,

пускай увидят страшный сон!

…А в телевизоре – Юдашкин,

А в телевизоре – Кобзон.

Твоя малышка – кашке рада,

Жена – бледней день ото дня…

…А в телевизоре – неправда.

А в телевизоре – брехня.

Звенит коса в рассвете синем,

гудят над пашней провода…

А в телевизоре – Россия

и не гостила никогда!..

 

* * *

Огородная – благородная

почва тихая, как музей.

В ней таится судьба народная,

в ней приметы планеты всей.

Под лопатою что там звякает?

Не спеши копать – тормозни.

В сей землице товару всякого

обретёшь ты и в наши дни.

Гвозди кованые гранёные,

именная гирька-серьга,

злая звёздочка от будёновки

и чеканки древней деньга,

штык немецкий, подкова шведская,

наконечник-рожон копья,

штоф с орлами, и вдруг – советская

горе-пуговка от белья.

Пуля-дура, века проспавшая,

крест нательный, как изумруд…

Словно жизни листва опавшая,

в землю-матерь ушедший труд!..

Здесь, над Волховом, возле Ладоги,

на семи ветрах, на буграх

жили смертные, быт свой ладили –

да святится их дивный прах!

 

* * *

Родную землю и камень любит,

пичужка, кошка и лютый зверь –

весной, по молодости, и в холод лютый…

А я люблю её – и теперь.

Теперь, когда на плечах мозоли

от лямки жизни… Когда испуг

во встречных взглядах. И столько боли,

и свищут пули, хоть мир вокруг.

Когда мертвеют заводы, пашни,

в чужие страны – исход и бег…

…В родную землю – и лечь не страшно.

Страшней – утратить её навек.

 

* * *

В Кремле, как прежде, сатана,

в газетах – байки или басни.

Какая страшная страна,

хотя – и нет её прекрасней…

Как чёрный снег, вокруг Кремля

витают господа удачи.

Какая нищая земля,

хотя – и нет её богаче…

Являли ад, сулили рай,

плевались за её порогом…

Как безнадёжен этот край,

хотя – и не оставлен Богом!..

1997

 

ЛЮБИТЕЛЯМ РОССИИ

Как бы мы ни теребили

слово «Русь» – посредством рта –

мы России не любили.

Лишь жалели иногда.

Русский дух, как будто чадо,

нянчили в себе, греша,

забывая, что мельчала

в нас – Вселенская душа.

…Плачут реки, стонут пашни,

камни храмов вопиют.

И слепую совесть нашу

хамы под руки ведут.

Если б мы и впрямь любили –

на святых холмах Москвы

не росло бы столько пыли,

столько всякой трын-травы.

Если б мы на небо косо

не смотрели столько лет –

не дошло бы до вопроса:

быть России или нет?

В ней одно нельзя осилить:

Божье, звёздное, «ничьё» –

ни любителям России,

ни губителям её!

 

19 АВГУСТА 1991

(Частушка)

Очень странная страна,

не поймёшь – какая...

Выпил – власть была одна.

Закусил – другая.

 

* * *

                                 В.Чивилихину

Что есть Россия?

                        Хмурая изба?

Фонтан берёзы, бьющий из пригорка?

Россия – память.

               Взгляд из-подо лба

сквозь дым веков

                и сладостный и горький.

 

Что есть Россия?

                           Мудрая река.

всех наших сил и разумений русло.

И мы – её крутые берега

в сугробах городов и нивах русых.

 

Что есть Россия?

                         Перекат, порог,

дробящий всё отжившее, пустое!

Россия – слово,

               дум людских итог –

заветное, нетленное,

                               святое.

 

* * *

"Россия!" – слышу вновь и снова:

Испытан слух, и польза вся...

Нельзя мусолить это слово,

Как имя Пушкина – нельзя!

 

О, вы, ретивые пииты,

Не жаль вам имени страны.

Вы этим именем избитым

Не в хор, а в пыль превращены...

 

Нет, не в словесной круговерти

Трепать, священное губя,

А лишь – под пыткой, перед смертью

И то – не вслух, а про себя.

 

* * *

Любить себя способен всякий,

А кто не любит – тот урод...

Вот и Россия не иссякнет,

Пока в ней есть "дурной" народ.

Народ – уродец бескорыстный,

Жар сердца сливший на алтарь

Отечества...

В движеньях быстрый,

И в мыслях истовый, как встарь!

Вот он спешит по бездорожью,

В глазах нескучных – синь и зной.

И пахнет чудик спелой рожью,

А не сивухой затяжной.

 

* * *

Вдруг загрустишь средь бела дня,

и сердце – холодней кристалла.

Не только ты, но от меня,

сдается – Родина устала...

 

Поплачешь или покричишь –

она молчком обиды сносит...

Вздохнет листвой осеней лишь,

всплакнет дождём... "За что?" – не спросит.

 

Кто терпеливей – ты? Она?

И кто простит, кто слово скажет?..

... Что ж – Бог простит! а сатана –

под звон стаканов – даже спляшет!..

 

* * *

                           Времена не выбирают...

                                                   А.Кушнер

Был печенег когда-то лих,

и тетива стрелков тугая...

О, времена! Конечно, их

не выбирают – в них ввергают.

 

Мы все шумели, кто как мог,

когда пигмеи в переделке

на Спасской башне, под шумок –

перевели на Запад стрелки.

 

Свершилось! Выбрали. Живём.

Пусть – не с улыбкою – с гримаской.

И драгоценный хлеб жуем,

но далеко не каждый – с маслом.

 

То жили в четырех стенах,

теперь – без стен и крыши вроде...

Вот и пиши о временах,

когда от них – с души воротит.

 

ПОЗДНИЕ ПЕЙЗАЖИ

1.

Развалины школы... Не замка.

И звезды от пуль на стене.

Воронка, а в сущности – ямка;

кровавая тряпка на дне...

А век Двадцать первый – восходит!

И солнце уходит за край,

и ненависть бродит в народе,

при жизни обретшего “рай”...

2.

Заводская труба не дымит, а в цехах –

разбирают подонки станки впопыхах...

На дворе, слава Богу, царит не война,

а зловещая – хуже войны – тишина.

Над заводом слезится октябрьский дождь.

Притаился на клумбе – с протянутой – вождь.

В закутке проходной два смиренных бомжа –

разливают по кружкам “навар” не спеша...

3.

Деревня, уцелевшая в войну,

кряхтя, но пережившая все “...измы”,

последние заколотила избы

и в мертвую огрузла тишину...

Никто не ждал, не поощрял беды,

густела тень от лип широкоплечих.

Шуршала мышь. И яблони беспечно

несли на ветках тяжкие плоды...

4.

Была дорога, но травою заросла.

Петлял ручей, но высох, испарился.

Остался мост – подобие крыла

от самолета, что за тучей скрылся...

Я постоял на символическом мосту,

потом повлек свое тугое тело

от этой трезвой стороны – на ту

переметнулся, в грешные пределы.

5.

На востоке синие просветы –

в тучах, опроставшихся над нами.

На конце душистой сигареты

съёжилось опепленное пламя.

Почтальон крадется вдоль забора:

падает письмо в почтовый ящик.

На крыльце – обрывки разговора

прошлого – с нетрезвым настоящим...

6.

Земли зазеленело тело:

лес отрясается от спячки.

За лесом – город оголтелый

зудит на теле, как болячка...

Столбы над ближнею дорогой;

на проводах – касатки-птицы.

И тянет сладко, как тревогой, –

дымком афганским от границы...

 

"РАШЕН"

                      Умом Россию не понять...

                                             Ф.И. Тютчев

Пусть в пониманье узком,

Не нашем: я – урод.

Не "рашен" я, а – русский,

Хотя и обормот.

 

На Западе цветистом

Вам – в мешанине вер –

Россия ненавистна

За дух и за размер.

 

"Быть русским некрасиво,

А патриотом – грех".

Но знайте: вам, спесивым, –

Не по зубам орех!

 

Вам страшен жупел "рашен"?

Стремитесь взять контроль?

 ...А мы поём и пляшем

Под чёрный хлеб и соль!

 

СВЯТОЕ

Россию не любят: прохладна, огромна.

Европа и Азия корчатся в ней.

Соседние страны устроены скромно.

Вот разве китайцы… плодятся плотней.

Россию не знают: извечная тайна

в её назначенье, в размахе, в умах.

Россия – отшиб, ледяная окраина,

недавно ещё проживала впотьмах.

Тогда почему она сделалась целью

зубастых ракет и клыкастых идей?

Боятся? Завидуют? Скована цепью…

Но вряд ли святое пожрёт Асмодей.

 

* * *

Ещё бы раз влюбиться до удушья, до взрыва сердца.

И окостенеть. Душа пуста, как высохшая лужа.

Не лезет в рот изысканная снедь: 

ни рябчики, ни пенье менестрелей...

Ещё бы раз – щемящий лёт крыла!

Чтоб от восторга перья обгорели,

чтоб с тела кожа старая сползла.

А если нет... Тогда надеть галоши,

Найти в саду холодную скамью...

Какой мечтой, какою сладкой ложью

сманили годы молодость мою?

 

* * *

Во дни печали негасимой,

во дни разбоя и гульбы –

спаси, Господь, мою Россию,

не зачеркни Ея судьбы.

 

Она оболгана, распята,

разъята... Кружит вороньё!..

Она, как мать, не виновата,

что дети бросили её...

 

Как церковь в зоне затопленья,

она не тонет, не плывет –

все ждёт и ждёт Богоявленья!

А волны бьют уже под свод...

 

* * *

Если выстоять нужно,

как в окопе – в судьбе,

"У России есть Пушкин!" –

говорю я себе.

 

Чуть подтаяли силы,

не ропщу, не корю:

"Пушкин есть у России!" –

как молитву творю.

 

Есть и правда, и сила

на российской земле,

коль такие светила

загорались во мгле.

 

 

 

ИЗ  РАННЕГО

 

 

ФОНАРИКИ

Когда качаются фонарики ночные

 и темной улицей опасно вам ходить,

 я из пивной иду,

 я никого не жду,

 я никого уже не в силах полюбить.

 

Мне дева ноги целовала, как шальная,

 одна вдова со мной пропила отчий дом!

 Ах, мой нахальный смех

 всегда имел успех,

 и моя юность пролетела кувырком!

 

Лежу на нарах, как король на именинах,

 и пайку серого мечтаю получить.

 Гляжу, как кот в окно,

 теперь мне всё равно!

 Я раньше всех готов свой факел потушить.

 

Когда качаются фонарики ночные

 и чёрный кот бежит по улице, как чёрт,

 я из пивной иду,

 я никого не жду,

 я навсегда побил свой жизненный рекорд!

1953

 

АХ ВЫ ГРУДИ!

На Садовой улице в магазине шляп

понял, что погибну я из-за этих баб!

Глазки их пригожие, в клеточку трусы.

Пропадаю пропадом из-за их красы!

Ах вы, груди, ах вы, груди,

носят женские вас люди –

ведьмы носят, дурочки

и комиссар в тужурочке.

Там, где пёс на кладбище гложет свою кость,

повстречал я женщину, пьяную насквозь.

Повстречал нечаянно, привожу в свой быт,

а она качается, а она – грубит!

Ах вы, груди, ах вы, груди,

носят женские вас люди –

ведьмы носят, дурочки

и комиссар в тужурочке.

Взял я кралю на руки, выношу на двор.

А она беспочвенный заводит разговор.

Разлеглась, мурлыкая, на рыдван-тахте:

"Что ты, – говорит, – прикасаешься к моей красоте?"

Ах вы, груди, ах вы, груди,

носят женские вас люди –

ведьмы носят, дурочки

и комиссар в тужурочке.

1962

 

НА ДИВАНЕ

На диване, на диване

мы лежим, художники.

У меня да и у Вани

протянулись ноженьки.

В животе снуют пельмени,

как шары бильярдные…

Дайте нам, хоть рваных денег, –

будем благодарные.

Мы бутылочку по попе

стукнули б ладошкою.

Мы бы дрыгнули в галопе

протянутой ножкою.

Закадрили бы в кино мы

по красивой дамочке.

Мы лежим, малютки-гномы,

на диване в ямочке.

Уменьшаемся в размерах

от недоедания.

Жрут соседи-гулливеры

жирные питания.

На диване, на диване

тишина раздалася…

У меня да и у Вани

жила оборвалася!

1960

 

ВЕЧЕРИНКА

Вошла, внесла румянцы,

спросила: кто я есть?

Заваривались танцы,

шумел паркет, как жесть.

Играл я на гитаре –

дубасил по струне!

Дыхнула в ухо: "Парень,

сыграй наедине…".

Я в песню носом тыкался,

как в блюдце с молоком.

А ты, как недотыкомка,

стучала каблуком.

Как звать меня?! Акакиём.

Она в ответ: "Трепач!".

А я ей: "Прочь отскакивай –

как мяч, как мяч, как мяч!".

1960

 

БЫВШИЕ ЛЮДИ

На тряских нарах нашей будки –

учителя, офицерьё…

У них испорчены желудки,

анкеты, нижнее белье.

Влетает будка в хлам таёжный,

всё глубже в глушь, в антиуют.

И алкоголики – тревожно –

договорятся и запьют.

На нарах – ёмкостей бездонность,

посудный звон спиртных оков;

на нарах боль и беспардонность,

сплошная пляска кадыков!

Учителя читают матом

историю страны труда.

Офицерьё ушло в солдаты,

чтоб не вернуться никогда.

Чины опали, званья стёрлись,

остался труд – рукой на горле!

И тонет будка в хвойной чаще,

как бывшее – в происходящем.

1958, Сахалин

 

* * *

Стрелочник – дедушка, хмырь.

Дедушку звали Аркашею.

Словно болотный упырь

форменный – форму донашивал.

Стрелочник в будке живёт,

стрелочник пахнет картошкою,

он самогоночку пьёт

и заедает – дорожкою…

Как-то с похмелья (дитя!) –

лёг поперёк – не кровати,

а – на стальные "путя".

Повеселился и – хватит.

1964

 

* * *

Не стану рассказывать вкусные сказки

про виски-сосиски, сыры и колбаски.

Я лучше уеду от вас, оглоедов,

в республику мертвых, но дивных поэтов.

Со мной происходят ужасные вещи,

клыкастые пьяные бреды гнетущи!

А мне ведь от Бога подарок обещан –

путёвка в цветущие райские кущи!

Обрыдло рассказывать дряблые байки

о том, что родная земля надоела,

почём на углу вечерком раздолбайки, –

до ваших делишек – какое мне дело!

1963

 

ОБЪЯВЛЕНИЯ

Забор. Бумажки. Кнопки. Тётки.

"Сдаю мочу".

"Лечу от водки".

Читаю, словно блох ищу:

"Куплю жену. Озолочу",

Имён и чисел кавардак.

"Подвал меняю на чердак".

Опять… жену! Вот сукин… дочь!

"Могу от немощи помочь".

Восторг! Куда ни кину глаз.

"Продам хрустальный унитаз".

А вот эпохи эталон:

"Есть на исподнее талон".

…Забор кряхтит, забор трещит

под гнетом суетных желаний.

Он – наша крепость, символ, щит!

А меч… дамоклов меч – над нами.

1970

 

* * *

Пьет страна. Как туча – брашно!

Вечер. Всполохи беды.

Соловей поёт так страшно.

Жутко так цветут цветы…

Сыплет в душу озорную

алкоголем, как дождём.

Продавец очередную

не отпустит – пропадём.

Жаждет душенька отравы,

а чего желает друг?

Из вулкана – стопку лавы?

Или – славы пышный пук?

На Камчатке все в порядке.

Рыба. Дождь. Дворец Пропойц.

Сам с собой играет в прятки

ларька какой-то "поц".

Я пишу стихи рукою.

Посыпаю их мозгою.

Соловей молчит… А друг

зажевал цветком недуг.

1963

 

denliteraturi.ru

Глеб Горбовский - Из цикла "Вольные сонеты": читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

1

Какая радость, что меня
опять услали в эти дали.
Мои костры хотят огня.
Леса — таинственнее стали.
Кружись метелью, голова,
покройтесь иглами, ручищи!
Мои смолистые слова
да будут яростней и чище!
Вспотею — лягу на ледник.
Замерзну — выстрою палаты.
Я не родился, я — возник,
как возникают снегопады,
пожары, ветры и грома…
С железной приесью ума.

2

Если я отсюда не вернусь
(между нами, только — между нами),
ты смени отчаянье на грусть…
А когда печаль заменишь — снами,
я хочу являться молодым,
сильным, бородатым и поющим,
с незнакомым голосом густым,
на далеком севере живущим.
Словно я в реке и не тонул,
не летел, распластанный в ущелье.
Просто я прилег и отдохнул,
как бывало некогда с похммелья.
Вот я встал… В переплетенье льдин,
в северном сиянии… Один.

3

Прощай, товарищ по берлоге,
словно стеклянный месяц май.
Трещат ледовые дороги,
звенит погода, как трамвай.
Скотина милая, олени
неутомимо держат путь.
У просыпающейся Лены,
позеленев, набухла грудь.
И остается сесть на камень
и ликовать… И пустяки,
что время тонкими ногами
уходит с нами вдоль реки,
сквозь пряди первого тумана,
как Лена, в бездну океана.

4

Заводная метель.
Полустанок.
Два огня — на незримом столбе.
Прикасаюсь устало стаканом
к замусоленной ветром губе.
Пахнет стрелочник свежею стружкой,
как телега, скрипит его речь.
И пыхтит, сотрясаю избушку,
богатырская русская печь.
А наутро
взъерошенной птицей
улетал я в иные края.
Ты не будешь мне, стрелочник,
сниться,
мне приснится — дорога моя.
Оттого-то и манит дорога,
что она — заменяет мне бога.

5

Ковыряюсь пальцами в горе,
собираю камушки в мешочек…
Дорогая ткань на сентябре
нашим парням головы морочит.
Парни все повыгорели сплошь,
белогривы парни, желтоносы.
А один особенно хорош —
задает наивные вопросы:
почему я песен не пою,
почему я писем не читаю?
Я стою у жизни на краю,
на скале, как будто улетаю.
И ни слова пареньку, ни звука.
Кто же в душу ломится без стука?

6

Я вижу Пушкина в постели.
Он умирает. Он один.
А там, на улице, в метели
с коня слезает гсподин.
Он смотрит в пушкинские окна
с печалью медною в глазах…
Уходишь, Пушкин? Или — прогнан?
И меркнет иней на усах
у господина в треуголке.
Он вновь садится на коня…
И умер Пушкин. И на полке
оставил сердце для меня.
А у Петра, с тех пор и вечно,
во взгляде нечто человечье.

7. Памяти Хемингуэя

Была у Эрнеста яхта,
на ней он догонял ветры.
Сам заступал на вахту,
сам обнимал планету.
Рыбу ловил и зверя,
море любил и сушу.
только земле и верил,
только ее и слушал.
Плечистый был, не плешивый,
мудрый, еще не старый.
Был он седой вершиной
спящей Килиманджаро.
Копошился внизу народ.
И все-таки… Из ружья в рот.

8

Последний раз заезжий пианист
в древесно клубе треплет пианино.
Сегодня Лист лавиной сверху вниз
на наши души падал, как на спины.
Трещал мороз у входы в этот клуб,
стонали крепко сбитые скамейки.
И, как труба, огромный лесоруб
дымил, раздвинув створы телогрейки.
А пианист, вертляв и волосат,
летел и плавал лебедем прелестным.
Хочу домой… В морозный Летний сад,
где старики, которым все известно…
Стою, обняв колонное бревно,
смотрю, как в бездну, в мерзлое окно.

9

Продлите мне командировку
из ничего — на этот свет.
Я встретил блжию коровку.
Я натолкнулся на рассвет.
Потом открыл на ветке птицу.
Извлек наружу молоко…
А разум все еще стремится
куда-то дальше, далеко,
уже туда — к вершине — к людям…
Повремените час, другой,
я знаю, там людей не будет,
там отрезвляющий покой.
Ну вот и все… Теперь мне ясно:
Земля — воистину прекрасна!

10

А когда я устану ходит по земле,
разведу я в пути костерок.
На бревне или пне, как на званом столе,
разложу я священную пищу дорог.
В самом центре —сухарик, подарок полей,
белый камушек сахара — ближе к душе.
А у самой души, чтобы стала теплей,
долгожданный чаек закипает уже.
А затем, накормив занятых комаров,
запалю я цигарку зловредной махры.
А потом, если я богатырски здоров,
я очнусь через день от палящей жары.
На горе под рубаху скользнет ветерок…
Продолжается путь. Продлевается срок.

11

Хороших песен очень мало.
Они, как правило, грустят…
Душа, похоже, задремала,
вот-вот и звезды заблестят.
Вершины гор почти незримы.
Ночной театр. Тишина.
Вот вышла песня о любимой
и засветилась, как луна.
Потом, когда исчезли горы,
явилась песня о войне:
песком несчитанное горе
там у нее лежит на дне.
И кто-то с песенкой веселой
вдруг застеснялся, точно голый.

12

Только проекты.
И только воздушные замки.
Каждой весной
зарастает надеждою сад.
Разве пристойно поэту
сонетами шамкать
в ржавые, злые свои
шестьдесят?
Надо сейчас!
До звонка, до отъезда
выпить все соки,
все мысли земли.
Только красивым и сильным
в поэзии место.
Только грячие грели холодных
и жгли!
Режу, калечу себя,
истязаю
и уступаю другим…
Исчезаю.

rustih.ru

Глеб Горбовский - Из охотничьего блокнота: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Охотники

В чащобе клейкая роса,
на сапоги налипли травы.
В зубах орех лесной двухглавый,
паук пузатый — в волосах.
Под мышкой — влажное ружье,
на поясе — ягдташ порожний…
Земля и небо — все твое!
Но лес тебе всего дороже.
И человек обходит лес,
держа ружье наперевес.

Костер

Обломок пня, охапка сучьев,
огня и дыма вороха.
Обсушишь ноги — сразу лучше,
захочешь есть — в реке уха.
Дрожащий свет забрался в зелень
и заблудился в трех соснах.
болотный ветер еле-еле
передвигался, полный сна…
Костер ворчит,
я понимаю:
ведь он живой,
поспать не прочь…
Но как уснуть, когда такая
холодная под боком ночь?
…Костер и я…
На всю округу
нас только двое, два звена,
живых, не признающих сна,
почти похожих друг на друга…

Комар

Комар вонзился в прокопченный палец,
но я не гнал,
я слова не сказал…
И кровью человечьей
наливались
немые комариные глаза.
Он тянет кровь,
он, видимо, доволен,
чужой и красный с головы до пят!
…А я живу.
Я в той же прежней роли.
Я все такой,
как пять минут назад.

Ерш

Хлеба на озере нет два дня,
скоро не будет огня…
Попался ерш,
один как перст,
наверно, ужасно глупый.
Ну кто же
его
такого
съест —
один,
ни ухи, ни супа…
Рванулся ерш, упал в камыши,
вода сошлась над ершом…
И где-то, может, у самой души,
мне стало вдруг — хорошо,
оттого,
что ерш ушел невридим,
что все у нас —
впереди…

Блокнот

Я зимовавшкей клюквы россыпь
встречал у обомшелых рек.
Я пил предутренние росы,
студеные, как первый снег.
Я комаров рассеял тучи,
мой хлеб пропах лесным клопом…
Я обжигался самой лучшей
ухой,
окуренной костром.
А мо блокнот держал в секрете
отенный запах той ухи,
чтоб родились однажды эти,
с ершиным привкусом
стихи.

rustih.ru

Горбовский, Глеб Яковлевич — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с такой фамилией, см. Горбовский.

Глеб Яковлевич Горбо́вский (4 октября 1931, Ленинград — 26 февраля 2019, Санкт-Петербург[1]) — русский поэт и прозаик. Член Русского ПЕН-центра (1996). Академик Академии российской словесности (1996).

Родился 4 октября 1931 года в Ленинграде в учительской семье; отец и мать закончили Педагогический институт имени А. И. Герцена . Отец, выходец из старообрядческой семьи, учитель русского языка и литературы Яков Алексеевич Горбовский (1900—1992) , из семьи псковских крестьян, живших в Порховском уезде ( получивших фамилию по названию деревни Горбово) . Был репрессирован в 1937 году. Отбывал срок до 1945 г. в Онеглаге на лесоповале, затем остался в ссылке. Сына воспитывала мать, учитель русского языка и литературы, Галина Ивановна Суханова (1904- 1996).

Бабушка - коми-зырянская детская писательница Агния Суханова, [2]

Летом 1941 года, в начале Великой Отечественной войны, Глеб Горбовский уехал на каникулы к сестре своего отца в г. Порхов Псковской области, который был вскоре занят германскими войсками. Оказавшись на оккупированной территории, с конца 1941 г. бродяжничал, работал батраком на латышских хуторах. Жил в детских домах. В 1945 г. поступил в ремесленное училище, в Поволжье, откуда попал в колонию для несовершеннолетних преступников в городе Маркс, совершил удачный побег. Добрался до Ленинграда, но мать с отчимом к тому времени перебрались в Новороссийск, и Горбовский уехал под Кинешму (Ивановская область), где преподавал в сельской школе его ссыльный отец, который помог ему оформить паспорт и окончить семилетку. Переехал в Ленинград. Учился в ремесленном училище № 13. Служил в армии ( в стройбате; "за три года службы двести с лишним суток отсидел на гауптвахте").

С 1954 по 1957 г. учился в Ленинградском полиграфическом техникуме. Работал модельщиком на фабрике "Красный октябрь", слесарем и грузчиком. Был рабочим в геологических и изыскательских экспедициях на территориях Сахалина, Камчатки и Средней Азии.

Начал писать стихи в 15 лет. Первая публикация стихов — в волховской районной газете «Сталинская правда» (1955) . С середины 1950-х годов стихи Горбовского печатали "Ленинградский альманах", молодежная газета "Смена" и других. Занимался в литературных объединениях, сначала в ДК профтехобразования у Давида Дара, затем у Глеба Семёнова в Горном институте.

В литобъединении Горного института познакомился с поэтессой Лидией Дмитриевной Гладкой (28.06.1934 – 2.04.2018) , женился на ней в 1956 г. Дети от этого брака: Марина Глебовна Горбовская ( р. 1957)( названная в честь Марины Цветаевой) , Сергей Глебович Горбовский ( р. 1958)( названный в честь Сергея Есенина) . В 1957 г. уехал из Ленинграда. работал взрывником в полевых сейсморазведочных партиях и комплексных экспедициях на Северном и Южном Сахалине, где проработал несколько лет. Вернулся в Ленинград в 1963 году.

В 1960 году ленинградское отделение издательства "Советский писатель" выпустило первую книгу Глеба Горбовского - сборник стихов "Поиски тепла".

Член СП СССР с 1963 года.

С 1960 г. вышло более двадцати поэтических сборников Глеба Горбовского. В их числе: "Косые сучья" (1966), "Монолог" (1977), "Крепость" (1979), "Черты лица" (1982), "Падший ангел" (2001), а также ряд сборников детских стихов.Написал либретто оперетты «Гори, гори, моя звезда» на музыку Станислава Пожлакова (1978). Два сборника стихов Глеба Горбовского «Окаянная головушка» (1999) и «Распутица» (2000) были отмечены литературными премиями.

В 1973 г. женился на Светлане Фёдоровне Вишневской; дочь от этого брака- Светлана Глебовна Горбовская ( р. 1974).

С 1974 года пишет также прозу. Для раннего творчества характерны абсурдистские эксперименты, поздние стихи преимущественно выдержаны в реалистическо-традиционной стилистике. Основными темами произведений были природа и человеческое одиночество.

В 1981 г был награждён орденом" Знак почёта" .В 1986-1991 годах входил в состав правления Союза писателей СССР. Являлся членом Русского ПЕН-Центра. Лауреат Государственной премии РСФСР им. М. Горького (1984) и Царскосельской художественной премии (2016).

В 1991 году написал книгу воспоминаний "Остывшие следы".

В 1953 г. в Череповце написал стихотворение "Когда качаются фонарики ночные.. ", ставшее впоследствии популярной песней. [3]. Также стали популярными песни на стихи Горбовского «У павильона „Пиво-Воды“ стоял советский постовой» и «Ах вы груди мои, груди, носят женские вас люди»; также он сочинял и "народные" частушки ( «Что за странная страна,// Не поймешь какая?// Выпил — власть была одна,// Закусил — другая!» , 19 августа 1991 г. ). Музыку на стихи Горбовского писали композиторы В. П. Соловьев-Седой, C . И. Пожлаков, А. С. Морозов ( наиболее известна детская песня "Папа, подари мне куклу!" ), А. И. Колкер. Песни на стихи Горбовского исполняли В. Кикабидзе, Э. Пьеха, Э. Хиль, В. Толкунова, А. Дольский и другие исполнители.

Похоронен на Богословском кладбище Петербурга.

Стихам Горбовского присущи приятная музыкальность и намеренно простой подбор слов и рифм, его строки обретают глубину благодаря широте обзора и необычности ассоциаций. Горбовский одержим поисками изначального смысла явлений жизни; его одиночество требует утешения; связь между эпохой и вечностью, реальностью и сказкой, человеком и вселенной постоянно воплощается в новых и новых поэтических образах. Показывая человека с его ответственностью перед самим собой, перед другими людьми и судьбой, Горбовский способен быть выше советской повседневности и от её непосредственного изображения прийти к этим основным жизненным вопросам как символам.

  • орден «Знак Почёта» (2.10.1981)
  • Петровская медаль «За веру и верность» от Капитула российских орденов (2000)
  • юбилейная медаль памяти маршала Георгия Жукова (2001)

Сборники стихов[править | править код]

  • Поиски тепла: Стихи. — Л.: Советский писатель, 1960
  • Спасибо, земля: Вторая книга стихов. — М.—Л.: Советский писатель, 1964
  • Косые сучья: Третья книга стихов. — М.—Л.: Советский писатель, 1966
  • Тишина: Четвёртая книга стихов. — Л.: Лениздат, 1968
  • Новое лето: Пятая книга стихов. — Л.: Советский писатель, 1971
  • Возвращение в дом. Стихи. — М.: Современник, 1974
  • Стихотворения — Л.: Лениздат, 1975
  • Долина. Стихотворения. — Л.: Советский писатель, 1975
  • Видения на холмах: Новые стихи. — М.: Молодая гвардия, 1977
  • Монолог: Стихи. — Л.:Художественная литература, 1977
  • Крепость: Новые стихи. — Л.: Лениздат, 1979
  • Явь: Стихи разных лет.— М.: Современник, 1981
  • Избранное. — Л.: Художественная литература, 1981
  • Черты лица: Стихотворения. — Л.: Советский писатель, 1982; то же — М.: Советская Россия, 1985
  • Заветное слово: Новые стихи. Поэма. — Л.: Лениздат, 1985
  • Однажды на земле: Новые стихи. — М.: Молодая гвардия, 1985
  • Отражения: Лирика. — Л.: Советский писатель, 1986
  • Стихотворения. — Л.: Детская литература, 1987
  • Сорокоуст: Триптих. — Л.: Советский писатель, 1989
  • «Сижу на нарах…» (из непечатного). — СПб.: ЛИО «Редактор», 1992
  • Флейта в бурьяне: Новые стихи. — СПб.: Любавич, 1996
  • Сгоревшие крылья: Новороссийский цикл стихов. — Новороссийск: Капитель, 1996
  • Окаянная головушка: Избранные стихотворения (1953—1998 гг.). — СПб.: Историческая иллюстрация, 1999
  • Распутица: Избранные стихи (1990—2000 гг.). — СПб.: Историческая иллюстрация, 2000
  • Падший ангел: Стихотворения. — М.: ЭКСМО-Пресс, 2001

Книги прозы[править | править код]

  • Вокзал: Повести. — Л.: Советский писатель, 1980
  • Первые проталины. Повести. — Л., «Советский писатель», 1984
  • Звонок на рассвете. Повести. — М., «Современник», 1985
  • Свирель на ветру. Повести. — Л., «Лениздат», 1987
  • Плач за окном. Повести. — Л., «Советский писатель», 1989
  • Остывшие следы. Записки литератора. — Л., «Лениздат», 1991
  • Апостолы трезвости. Исповедь алкоголика. — Псков, «Отчина», 1994

Стихи для детей[править | править код]

  • Городские вывески. — М., «Малыш», 1964
  • Кто на чём едет. — Л., «Детская литература», 1965
  • Чудеса под ногами. — Л., «Детская литература», 1967
  • Разные истории. — Л., «Детская литература», 1972
  • Веснушки на траве. — Л., «Детская литература», 1974
  • Разговоры. — Л., «Детская литература», 1979

Собрание сочинений[править | править код]

Собрание сочинений в семи томах. Стихотворения. Поэмы. Рассказы. Повести. Очерки. Мемуары. Статьи. СПб., «Историческая иллюстрация», 2003—2013

  • Том 1: Стихотворения. Поэмы. 1953—1963
  • Том 2: Стихотворения. Поэмы. Мемуары. 1963—1969
  • Том 3: Стихотворения. Поэмы. Мемуары. Очерки. 1970—1979
  • Том 4: Повести. Очерки. 1970—1980
  • Том 5: Стихотворения. Поэма. Мемуары. Статьи. 1980—1989
  • Том 6-1: Повести. 1981—1989.
  • Том 6-2: Повести. 1980—1989
  • Человек-песня: Стихи, ставшие песнями. 1953—2013. Приложение к собранию сочинений
  1. ↑ Умер поэт Глеб Горбовский
  2. ↑ Суханова Агния Андреевна (в девичестве Даньщикова) - ( 23 января 1884 г, село Вомын Усть-Сысольского уезда Вологодской губернии, (ныне Корткеросского района Республики Коми- 1925) Писательница, переводчица. По национальности- комячка; замужем за Иваном Александровичем Сухановым, русским. Закончила Небдинское двухклассное училище и Усть-Сысольскую женскую прогимназию. Работала учителем в сельских школах Усть-Сысольского уезда (в нынешнем Корткеросском и Усть-Куломском районах), в деревне Новик, селах Вомын, Руч, Вотча, Корткерос. Написала пьесы для детей на коми языке «Дед Мороз», «Охотник», «К свету», «Чурка Максим». Переводила на коми язык пьесы Н. В. Гоголя и А.Н. Островского. Создала и возглавила в Корткеросе драматический кружок. С 1920 года работала в Коми книжном издательстве над учебными пособиями для коми школ. Входила в комиссию по созданию литературы на коми языке. Ею были составлены сборники «Мойданкывъяс» («Сказки», 1922), «Челядьлы ворсанторъяс» («Пьесы для детей», 1924). Участвовала она и в создании коллективных сборников «Выль туйöд» («По новому пути»), «Школаын лыддянтор» («Книга для чтения в школе»).
  3. ↑ OZON.ru — Глеб Яковлевич Горбовский
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.
  • Огрызко, Вячеслав Вячеславович. Кто сегодня делает литературу в России. Выпуск 1. Современные русские писатели. — Москва: Литературная Россия, 2006. — С. 101—103. — 416 с. — 1000 экз. — ISBN 5-7809-0049-9.
  • Георгий Васюточкин, Борис Иванов. Право на себя - Глеба Горбовского // Петербургская поэзия в лицах : очерки / Борис Иванов, сост.. — Москва: Новое литературное обозрение, 2011. — С. 39—95. — 392 с. — ISBN 9785867937980.

ru.wikipedia.org


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.