Гейне генрих стихи о любви


Стихи Генриха Гейне о любви: лучшие стихотворения на русском

I

Брось свои иносказанья
И гипотезы святые!
На проклятые вопросы
Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной,
Весь в крови, влачится правый?
Отчего везде бесчестный
Встречен почестью и славой?

Кто виной? Иль воле бога
На земле не все доступно?
Или он играет нами? —
Это подло и преступно!

Так мы спрашиваем жадно
Целый век, пока безмолвно
Не забьют нам рта землею…
Да ответ ли это, полно?

II

Висок мой вся в черном госпожа
Нежно к груди прижала.
Ах! Проседи легла межа,
Где соль ее слез бежала.

Я ввергнут в недуг, грозит слепота, —
Вот как она целовала!
Мозг моего спинного хребта
Она в себя впивала.

Отживший прах, мертвец теперь я,
В ком дух еще томится —
Бьет он порой через края,
Ревет, и мечет, и злится.

Проклятья бессильны! И ни одно
Из них не свалит мухи.
Неси же свой крест — роптать грешно,
Похнычь, но в набожном духе.

III

Как медлит время, как ползет
Оно чудовищной улиткой!
А я лежу не шевелясь,
Терзаемый все той же пыткой.

Ни солнца, ни надежды луч
Не светит в этой темной келье,
И лишь в могилу, знаю сам,
Отправлюсь я на новоселье.

Быть может, умер я давно
И лишь видения былого
Толпою пестрой по ночам
В мозгу моем проходят снова?

Иль для языческих богов,
Для призраков иного света
Ареной оргий гробовых
Стал череп мертвого поэта?

Из этих страшных, сладких снов,
Бегущих в буйной перекличке,
Поэта мертвая рука
Стихи слагает по привычке.

IV

Цветами цвел мой путь весенний,
Но лень срывать их было мне.
Я мчался, в жажде впечатлений,
На быстроногом скакуне.

Теперь, уже у смерти в лапах,
Бессильный, скрюченный, больной,
Я слышу вновь дразнящий запах
Цветов, не сорванных весной.

Из них одна мне, с юной силой,
Желтофиоль волнует кровь.
Как мог я сумасбродки милой
Отвергнуть пылкую любовь!

Но поздно! Пусть поглотит Лета
Бесплодных сожалений гнет
И в сердце вздорное поэта
Забвенье сладкое прольет.

Я знал их в радости и в горе,
В паденье, в торжестве побед,
Я видел гибель их в позоре,
Но холодно глядел им вслед.

Их гроб я провожал порою,
Печально на кладбище брел,
Но, выполнив обряд, не скрою,
Садился весело за стол,

И ныне в горести бесплодной
Я об умерших мыслю вновь.
Как волшебство, в груди холодной
Внезапно вспыхнула любовь.

И слезы Юлии рекою
Струятся в памяти моей;
Охвачен страстною тоскою,
Я день и ночь взываю к ней.

В бреду ночном я вдруг, ликуя,
Цветок погибший узнаю:
Загробным жаром поцелуя
Она дарит любовь мою.

О тень желанная! К рыданьям
Моим склонись, приди, приди!
К устам прижми уста — лобзаньем
Мне горечь смерти услади.

VI

Ты девушкой была изящной, стройной,
Такой холодной и всегда спокойной.
Напрасно ждал я, что придет мгновенье,
Когда в тебе проснется вдохновенье,

Когда в тебе то чувство вспыхнет разом,
С которым проза не в ладах и разум.
Но люди с ним во имя высшей цели
Страдали, гибли, на кострах горели.

Вдоль берегов, увитых виноградом,
Ты летним днем со мной бродила рядом,
Светило солнце, иволги кричали,
Цветы волшебный запах источали.

Пылая жаром, розы полевые
Нам поцелуи слали огневые;
Казалось: и в ничтожнейшей из трав
Жизнь расцвела, оковы разорвав.

Но ты в атласном платье рядом шла,
Воспитанна, спокойна и мила,
Напоминая Нетшера картину, —
Не сердце под корсетом скрыв, а льдину.

VII

Да, ты оправдана судом
Неумолимого рассудка.
«Ни словом, — приговор гласит, —
Ни делом не грешна малютка».

Я видел, корчась на костре,
Как ты, взглянув, прошла спокойно
Не ты, не ты огонь зажгла,
И все ж проклятья ты достойна!

Упрямый голос мне твердит,
Во сне он шепчет надо мною,
Что ты мой демон, что на жизнь
Я обречен тобой одною.

Он сети доводов плетет,
Он речь суровую слагает,
Но вот заря — уходит сон,
И обвинитель умолкает.

В глубины сердца он бежит,
Судейских актов прячет свитки,
И в памяти звучит одно:
Ты обречен смертельной пытке!

VIII

Был молнией, блеснувшей в небе
Над темной бездной, твой привет:
Мне показал слепящий свет,
Как страшен мой несчастный жребий.

И ты сочувствия полна!
Ты, что всегда передо мною
Стояла статуей немою,
Как дивный мрамор, холодна!

О господи, как жалок я:
Она нарушила молчанье,
Исторг я у нее рыданья, —
И камень пожалел, меня!

Я потрясен, не утаю.
Яви и ты мне милость тоже:
Покой мне ниспошли, о боже,
Кончай трагедию мою!

IX

Образ сфинкса наделен
Всеми женскими чертами,
Лишь придаток для него —
Тело львиное с когтями.

Мрак могильный! В этом сфинкса
Вся загадка роковая,
И труднейшей не решал
Иокасты сын и Лайя.

К счастью, женщине самой
Дать разгадку не под силу, —
Будь иначе — целый мир
Превратился бы в могилу!

X

Три пряхи сидят у распутья;
Ухмылками скалясь,
Кряхтя и печалясь,
Они прядут — и веет жутью.

Одна сучит початок,
Все нити кряду
Смочить ей надо;
Так что в слюне у нее недостаток.

Другой мотовилка покорна:
Направо, налево
И не без напева;
Глаза у карги — воспаленней горна.

В руках у третьей парки —
Ножницы видно,
Поет панихидно.
На остром носу — подобие шкварки.

О, так покончи же с ниткой
Проклятой кудели,
Дай средство от хмеля
Страшного жизненного напитка!

XI

Меня не тянет в рай небесный, —
Нежнейший херувим в раю
Сравнится ль с женщиной прелестной,
Заменит ли жену мою?

Мне без нее не надо рая!
А сесть на тучку в вышине
И плыть, молитвы распевая, —
Ей-ей, занятье не по мне!

На небе — благодать, но все же
Не забирай меня с земли,
Прибавь мне только денег, боже,
Да от недуга исцели!

Греховна суета мирская,
Но к ней уж притерпелся я,
По мостовым земли шагая
Дорогой скорбной бытия.

Я огражден от черни вздорной,
Гулять и трудно мне и лень.
Люблю, халат надев просторный,
Сидеть с женою целый день.

И счастья не прошу другого,
Как этот блеск лукавых глаз,
И смех, и ласковое слово, —
Не огорчай разлукой нас!

Забыть болезни, не нуждаться —
О боже, только и всего!
И долго жизнью наслаждаться
С моей женой in statu quo.(*)
___________
* — В том же положении (лат.)

stihionline.ru

Генрих Гейне. СТИХИ О ЛЮБВИ.

***

Кто влюбился без надежды

Кто влюбился без надежды,
Расточителен, как бог.
Кто влюбиться может снова
Без надежды — тот дурак.

Это я влюбился снова
Без надежды, без ответа.
Насмешил я солнце, звезды,
Сам смеюсь — и умираю.

***

Свидание

Беседка. И вечер. И запахи сада.
В молчанье сидим у окошка мы снова.
От месяца льется и жизнь и отрада.
Два призрака, вместе мы вновь — и ни слова.
Двенадцать годов прошумели над нами
С тех пор, как безумное видело лето
И нежный наш пыл, и великое пламя,
Но вот отгорело, угасло и это.
Сначала болтунья усердно старалась,
Но я не поддерживал разговора,
И в пепле любовном не загоралось
Ни искры от скучного женского вздора.
Она вспоминала и длинно и нудно,
Как силилась отогнать искушенье,
Как ей добродетель хранить было трудно.
Я делал глупое выраженье.
Потом уехал. И мимо бежали
Деревья, как духи под бледной луною.
А воздух звучал голосами печали,
И призраки мертвых летели за мною.

***

Двое перед разлукой

Двое перед разлукой,
Прощаясь, подают
Один другому руку,
Вздыхают и слезы льют.

А мы с тобой не рыдали,
Когда нам расстаться пришлось.
Тяжелые слезы печали
Мы пролили позже — и врозь.

***

Дурной сон

Во сне я вновь стал юным и беспечным —
С холма, где был наш деревенский дом,
Сбегали мы по тропкам бесконечным,
Рука в руке, с Оттилией вдвоем.
Что за сложение у этой крошки!
Глаза ее, как море, зелены —
Точь-в-точь русалка, а какие ножки!
В ней грация и сила сплетены.
Как речь ее проста и непритворна,
Душа прозрачней родниковых вод,
Любое слово разуму покорно,
С бутоном розы схож манящий рот!
Не грежу я, любовь не ослепляет
Горячечного взора ни на миг,
Но что-то в ней мне душу исцеляет,
Я, весь дрожа, к руке ее приник.
И лилию, не зная, что со мною,
Я дерзостно протягиваю ей,
Воскликнув: «Стань, малютка, мне женой
И праведностью надели своей!»
Увы, неведом до скончанья века
Остался для меня ее ответ:
Я вдруг проснулся — немощный калека,
Прикованный к постели столько лет.

***

Залог

«Я, — сказала Афродита, —
Не настолько безрассудна,
Чтоб отдаться без гарантий:
Нынче всем живется трудно».

Отвечал ей Феб с усмешкой:
«Перемен и вправду много.
Ты брюзжишь, как ростовщица,
Вечно требуя залога.

Впрочем, лирой золотою,
Знаю, ты довольна будешь.
Сколько жарких поцелуев
За нее ты нынче ссудишь?»

***

Лорелей

Не знаю, о чем я тоскую.
Покоя душе моей нет.
Забыть ни на миг не могу я
Преданье далеких лет.

Дохнуло прохладой. Темнеет.
Струится река в тишине.
Вершина горы пламенеет
Над Рейном в закатном огне.

Девушка в светлом наряде
Сидит над обрывом крутым,
И блещут, как золото, пряди
Под гребнем ее золотым.

Проводит по золоту гребнем
И песню поет она.
И власти и силы волшебной
Зовущая песня полна.

Пловец в челноке беззащитном
С тоскою глядит в вышину.
Несется он к скалам гранитным,
Но видит ее одну.

А скалы кругом все отвесней,
А волны — круче и злей.
И, верно, погубит песней
Пловца и челнок Лорелей.

***

За столиком чайным в гостиной

За столиком чайным в гостиной
Спор о любви зашел.
Изысканны были мужчины,
Чувствителен нежный пол.

— Любить платонически надо! —
Советник изрек приговор,
И был ему тут же наградой
Супруги насмешливый взор.

Священник заметил: — Любовью,
Пока ее пыл не иссяк,
Мы вред причиняем здоровью. —
Девица спросила: — Как так?

— Любовь — это страсть роковая!
Графиня произнесла
И чашку горячего чая
Барону, вздохнув, подала.

Тебя за столом не хватало.
А ты бы, мой милый друг,
Верней о любви рассказала,
Чем весь этот избранный круг.

***

Песнь песней

Женское тело — те же стихи!
Радуясь дням созиданья,
Эту поэму вписал господь
В книгу судеб мирозданья.

Был у творца великий час,
Его вдохновенье созрело.
Строптивый, капризный материал
Оформил он ярко и смело.

Воистину женское тело — Песнь,
Высокая Песнь Песней!
Какая певучесть и стройность во всем!
Нет в мире строф прелестней.

Один лишь вседержитель мог
Такую сделать шею
М голову дать — эту главную мысль
Кудрявым возглавьем над нею.

А груди! Задорней любых эпиграмм
Бутоны их роз на вершине.
И как восхитительно к месту пришлась
Цезура посредине!

А линии бедер: как решена
Пластическая задача!
Вводная фраза, где фиговый лист —
Тоже большая удача.

А руки и ноги! Тут кровь и плоть
Абстракции тут не годятся,
Губы — как рифмы, но могут при том
Шутить, целовать и смеяться.

Сама Поэзия во всем,
Поэзия — все движенья.
На гордом челе этой Песни печать
Божественного свершенья.

Господь, я славлю гений твой
И все его причуды,
В сравненье с тобою, небесный…
Мы жалкие виршеблуды.

Сам изучал я Песнь твою,
Читал ее снова и снова.
Я тратил, бывало, и день и ночь,
Вникая в каждое слово.

Я рад ее вновь и вновь изучать
И в том не вижу скуки.
Да только высохли ноги мои
От этакой науки.

***

Морфина

Похожи друг на друга два прекрасных,
Два юных лика, хоть один из них
Бледней другого и гораздо строже,
Сказал бы я: другой не столь возвышен,
Хоть ласково меня в свои объятья
Прекрасный заключал; как нежен взор,
Как сладостна была его улыбка!
Венком своим из маков он касался
Лба моего, бывало, ненароком,
Боль прогоняя странным этим духом,
На благо мне; однако мимолетно
Такое облегченье; исцелюсь я,
Когда опустит молча факел свой
Тот, первый; как он бледен и суров!
Заснуть отрадно, умереть отрадней,
Но лучше не родиться никогда.

***

Фома неверный

Ты будешь лежать в объятьях моих!
Охвачено лихорадкой,
Дрожит и млеет мое существо
От этой мысли сладкой.

Ты будешь лежать в объятьях моих!
И, кудри твои целуя,
Головку пленительную твою
В восторге к груди прижму я.

Ты будешь лежать в объятьях моих!
Я верю, снам моим сбыться:
Блаженствами райскими мне дано
Здесь, на земле, упиться!

Но, как Фома Неверный тот,
Я все ж сомневаться стану,
Пока не вложу своего перста
В любви разверстую рану.

***

Ни увереньями, ни лестью

Ни увереньями, ни лестью
Я юных дев не соблазнял,
Равно и к тайному бесчестью
Замужних женщин не склонял.

Будь грешен я в таких забавах,
Не перепала б ни строка
Моей персоне в книге правых;
Тогда я стоил бы плевка.

***

Твои глаза сапфира два

Твои глаза — сапфира два,
Два дорогих сапфира.
И счастлив тот, кто обретет
Два этих синих мира.

Твое сердечко — бриллиант.
Огонь его так ярок.
И счастлив тот, кому пошлет
Его судьба в подарок.

Твои уста — рубина два.
Нежны их очертанья.
И счастлив тот, кто с них сорвет
Стыдливое признанье.

Но если этот властелин
Рубинов и алмаза
В лесу мне встретится один, —
Он их лишится сразу!

***

Песнь маркитантки из времен Тридцатилетней войны

А я гусаров как люблю,
Люблю их очень, право!
И синих и желтых, все равно —
Цвет не меняет нрава.

А гренадеров я как люблю,
Ах, бравые гренадеры!
Мне рекрут люб и ветеран:
Солдаты и офицеры.

Кавалерист ли, артиллерист, —
Люблю их всех безразлично;
Да и в пехоте немало ночей
Я поспала отлично.

Люблю я немца, француза люблю,
Голландца, румына, грека;
Мне люб испанец, чех и швед, —
Люблю я в них человека.

Что мне до его отечества, что
До веры его? Ну, словом, —
Мне люб и дорог человек,
Лишь был бы он здоровым.

Отечество и религия — вздор,
Ведь это — только платья!
Долой все чехлы! Нагого, как есть,
Хочу человека обнять я.

Я — человек, человечеству я
Вся отдаюсь без отказу.
Могу отметить мелом долг
Тем, кто не платит сразу.

Палатка с веселым венком — моя
Походная лавчонка…
Кого угощу мальвазией
Из нового бочонка?

***

Прекрасный старинный замок

Прекрасный старинный замок
Стоит на вершине горы.
И любят меня в этом замке
Три барышни — три сестры.

Вчера обняла меня Йетта.
Юлия — третьего дня.
А день перед тем Кунигунда
В объятьях душила меня.

В замке устроили праздник
Для барышень милых на днях.
Съезжались бароны и дамы
В возках и верхом на конях.

Но жаль, что меня не позвали.
Не видя меня на балу,
Ехидные сплетницы-тетки
Тихонько смеялись в углу…

***

К Лазарю

I

Брось свои иносказанья
И гипотезы святые!
На проклятые вопросы
Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной,
Весь в крови, влачится правый?
Отчего везде бесчестный
Встречен почестью и славой?

Кто виной? Иль воле бога
На земле не все доступно?
Или он играет нами? —
Это подло и преступно!

Так мы спрашиваем жадно
Целый век, пока безмолвно
Не забьют нам рта землею…
Да ответ ли это, полно?

II

Висок мой вся в черном госпожа
Нежно к груди прижала.
Ах! Проседи легла межа,
Где соль ее слез бежала.

Я ввергнут в недуг, грозит слепота, —
Вот как она целовала!
Мозг моего спинного хребта
Она в себя впивала.

Отживший прах, мертвец теперь я,
В ком дух еще томится —
Бьет он порой через края,
Ревет, и мечет, и злится.

Проклятья бессильны! И ни одно
Из них не свалит мухи.
Неси же свой крест — роптать грешно,
Похнычь, но в набожном духе.

III

Как медлит время, как ползет
Оно чудовищной улиткой!
А я лежу не шевелясь,
Терзаемый все той же пыткой.

Ни солнца, ни надежды луч
Не светит в этой темной келье,
И лишь в могилу, знаю сам,
Отправлюсь я на новоселье.

Быть может, умер я давно
И лишь видения былого
Толпою пестрой по ночам
В мозгу моем проходят снова?

Иль для языческих богов,
Для призраков иного света
Ареной оргий гробовых
Стал череп мертвого поэта?

Из этих страшных, сладких снов,
Бегущих в буйной перекличке,
Поэта мертвая рука
Стихи слагает по привычке.

IV

Цветами цвел мой путь весенний,
Но лень срывать их было мне.
Я мчался, в жажде впечатлений,
На быстроногом скакуне.

Теперь, уже у смерти в лапах,
Бессильный, скрюченный, больной,
Я слышу вновь дразнящий запах
Цветов, не сорванных весной.

Из них одна мне, с юной силой,
Желтофиоль волнует кровь.
Как мог я сумасбродки милой
Отвергнуть пылкую любовь!

Но поздно! Пусть поглотит Лета
Бесплодных сожалений гнет
И в сердце вздорное поэта
Забвенье сладкое прольет.

Я знал их в радости и в горе,
В паденье, в торжестве побед,
Я видел гибель их в позоре,
Но холодно глядел им вслед.

Их гроб я провожал порою,
Печально на кладбище брел,
Но, выполнив обряд, не скрою,
Садился весело за стол,

И ныне в горести бесплодной
Я об умерших мыслю вновь.
Как волшебство, в груди холодной
Внезапно вспыхнула любовь.

И слезы Юлии рекою
Струятся в памяти моей;
Охвачен страстною тоскою,
Я день и ночь взываю к ней.

В бреду ночном я вдруг, ликуя,
Цветок погибший узнаю:
Загробным жаром поцелуя
Она дарит любовь мою.

О тень желанная! К рыданьям
Моим склонись, приди, приди!
К устам прижми уста — лобзаньем
Мне горечь смерти услади.

VI

Ты девушкой была изящной, стройной,
Такой холодной и всегда спокойной.
Напрасно ждал я, что придет мгновенье,
Когда в тебе проснется вдохновенье,

Когда в тебе то чувство вспыхнет разом,
С которым проза не в ладах и разум.
Но люди с ним во имя высшей цели
Страдали, гибли, на кострах горели.

Вдоль берегов, увитых виноградом,
Ты летним днем со мной бродила рядом,
Светило солнце, иволги кричали,
Цветы волшебный запах источали.

Пылая жаром, розы полевые
Нам поцелуи слали огневые;
Казалось: и в ничтожнейшей из трав
Жизнь расцвела, оковы разорвав.

Но ты в атласном платье рядом шла,
Воспитанна, спокойна и мила,
Напоминая Нетшера картину, —
Не сердце под корсетом скрыв, а льдину.

VII

Да, ты оправдана судом
Неумолимого рассудка.
«Ни словом, — приговор гласит, —
Ни делом не грешна малютка».

Я видел, корчась на костре,
Как ты, взглянув, прошла спокойно
Не ты, не ты огонь зажгла,
И все ж проклятья ты достойна!

Упрямый голос мне твердит,
Во сне он шепчет надо мною,
Что ты мой демон, что на жизнь
Я обречен тобой одною.

Он сети доводов плетет,
Он речь суровую слагает,
Но вот заря — уходит сон,
И обвинитель умолкает.

В глубины сердца он бежит,
Судейских актов прячет свитки,
И в памяти звучит одно:
Ты обречен смертельной пытке!

VIII

Был молнией, блеснувшей в небе
Над темной бездной, твой привет:
Мне показал слепящий свет,
Как страшен мой несчастный жребий.

И ты сочувствия полна!
Ты, что всегда передо мною
Стояла статуей немою,
Как дивный мрамор, холодна!

О господи, как жалок я:
Она нарушила молчанье,
Исторг я у нее рыданья, —
И камень пожалел, меня!

Я потрясен, не утаю.
Яви и ты мне милость тоже:
Покой мне ниспошли, о боже,
Кончай трагедию мою!

IX

Образ сфинкса наделен
Всеми женскими чертами,
Лишь придаток для него —
Тело львиное с когтями.

Мрак могильный! В этом сфинкса
Вся загадка роковая,
И труднейшей не решал
Иокасты сын и Лайя.

К счастью, женщине самой
Дать разгадку не под силу, —
Будь иначе — целый мир
Превратился бы в могилу!

X

Три пряхи сидят у распутья;
Ухмылками скалясь,
Кряхтя и печалясь,
Они прядут — и веет жутью.

Одна сучит початок,
Все нити кряду
Смочить ей надо;
Так что в слюне у нее недостаток.

Другой мотовилка покорна:
Направо, налево
И не без напева;
Глаза у карги — воспаленней горна.

В руках у третьей парки —
Ножницы видно,
Поет панихидно.
На остром носу — подобие шкварки.

О, так покончи же с ниткой
Проклятой кудели,
Дай средство от хмеля
Страшного жизненного напитка!

XI

Меня не тянет в рай небесный, —
Нежнейший херувим в раю
Сравнится ль с женщиной прелестной,
Заменит ли жену мою?

Мне без нее не надо рая!
А сесть на тучку в вышине
И плыть, молитвы распевая, —
Ей-ей, занятье не по мне!

На небе — благодать, но все же
Не забирай меня с земли,
Прибавь мне только денег, боже,
Да от недуга исцели!

Греховна суета мирская,
Но к ней уж притерпелся я,
По мостовым земли шагая
Дорогой скорбной бытия.

Я огражден от черни вздорной,
Гулять и трудно мне и лень.
Люблю, халат надев просторный,
Сидеть с женою целый день.

И счастья не прошу другого,
Как этот блеск лукавых глаз,
И смех, и ласковое слово, —
Не огорчай разлукой нас!

Забыть болезни, не нуждаться —
О боже, только и всего!
И долго жизнью наслаждаться
С моей женой in statu quo.(*)
___________
* — В том же положении (лат.)

***

Капризы влюбленных

Правдивая история, заимствованная из
старинных документов и переложенная
в изящные немецкие стихи.

На изгородь сел опечаленный Жук;
В красавицу Муху влюбился он вдруг.

«О Муха, любимая, будь мне женою.
Навеки в супруги ты избрана мною.

Тебя я одну полюбил глубоко,
К тому ж у меня золотое брюшко.

Спина моя — роскошь: и там и тут —
Рубины горят и блестит изумруд».

«Ох, нет, я не дура, я муха пока,
И я никогда не пойду за жука.

Рубины! Богатство! К чему мне оно?
Не в деньгах ведь счастье, я знаю давно.

Верна идеалам своим навсегда,
Я честная муха и этим горда».

Расстроился Жук, и в душе его рана.
А Муха пошла принимать ванну.

«Куда ты пропала, служанка Пчела?
В моем туалете ты б мне помогла:

Намылила спинку, потерла бока.
Ведь все же теперь я невеста Жука.

Прекрасная партия! Знаешь, каков! —
Не видела в жизни приятней жуков.

Спина его — роскошь. И там и тут —
Рубины горят и блестит изумруд.

Вглядишься в черты — благороднейший малый.
Подружки от зависти лопнут, пожалуй.

Скорей зашнуруй меня, Пчелка-сестрица,
Пора причесаться, пора надушиться.

Натри меня розовым маслом, немножко
Пахучей лавандой побрызгай на ножки,

Чтоб не было вони противной от них,
Когда прикоснется ко мне мой жених.

Ты слышишь, уже подлетают стрекозы,
Они мне подарят чудесные розы.

Вплетут флердоранж в мой прекрасный корсет
Девичеству скоро наступит конец.

Придут музыканты — танцуй до упаду! —
Нам песню споют примадонны цикады.

И Шершень, и Овод, и Шмель, и Слепень
Ударят в литавры в мой праздничный день.

Так пусть для моих пестрокрылых гостей
Наш свадебный марш прозвучит поскорей!

Пришла вся родня, оказала мне честь,
Уж всех насекомых на свадьбе не счесть.

Кузнечики, осы и тетки мокрицы,
Встречают их тушем, улыбкой на лицах.

Крот, пастор наш, в черную ризу одет.
Пора начинать. Жениха только нет».

Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!
«Любимый жених мой, ах, где же ты сам?..»

Бим-бом и бим-бам… Но, тоскою томимый,
Жених почему-то проносится мимо.

Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!
«Любимый жених мой, ах, где же ты сам?»

Жених, завершая полет виртуозный,
Тоскуя, уселся на куче навозной

И там просидел бесконечных семь лет,
Невеста меж тем обратилась в скелет.

antrio.ru

лучшие стихотворения на русском на сайте StihiOnline.ru

Я жалил стихом и ночью и днем
Мужчин и девиц степенных —
Дурачеств много творил я притом,
С умом же пропал совершенно.

Зачав, служанка родила, —
К чему хулить природу?
Чья жизнь без глупостей прошла,
Тот мудрым не был сроду.

В мозгу моем пляшут, бегут и шумят
Леса, холмы и долины.
Сквозь дикий сумбур я вдруг узнаю
Обрывок знакомой картины.

В воображенье встает городок,
Как видно, наш Годесберг древний.
Я вновь на скамье под липой густой
Сижу перед старой харчевней.

Так сухо во рту, будто солнце я
Я жаждой смертельной измаян!
Вина мне! Из лучшей бочки вина!
Скорей наливай, хозяин!

Течет, течет в мою душу вино,
Кипит, растекаясь по жилам,
И тушит попутно в гортани моей
Пожар, зажженный светилом.

Еще мне кружку! Я первую пил
Без должного восхищенья,
В какой-то рассеянности тупой.
Вино, я прошу прощенья!

Смотрел я на Драхенфельс, в блеске зари
Высокой романтики полный,
На отраженье руин крепостных,
Глядящихся в рейнские волны.

Я слушал, как пел виноградарь в саду,
И зяблик — в кустах молочая.
Я пил без чувства и о вине
Не думал, вино поглощая.

Теперь же я, сунув нос в стакан,
Вино озираю сначала
И после уж пью. А могу и теперь,
Не глядя, хлебнуть как попало.

Но что за черт! Пока я пью,
Мне кажется, стал я двоиться.
Мне кажется, точно такой же, как я,
Пьянчуга напротив садится.

Он бледен и худ, ни кровинки в лице,
Он выглядит слабым и хворым
И так раздражающе смотрит в глаза,
С насмешкой и горьким укором.

Чудак утверждает, что он — это я,
Что мы с ним одно и то же —
Один несчастный, больной человек
В бреду, на горячечном ложе,

Что здесь не харчевня, не Годесберг,
А дальний Париж и больница…
Ты лжешь мне, бледная немочь, ты лжешь!
Не смей надо мною глумиться!

Смотри, я здоров и как роза румян,
Я так силен — просто чудо!
И если рассердишь меня, берегись!
Тебе придется худо!

«Дурак!» — вздохнул он, плечами пожав,
И это меня взорвало.
Откуда ты взялся, проклятый двойник?
Я начал дубасить нахала.

Но странно, свое второе «я»
Наотмашь я бью кулаками,
А шишки наставляю себе,
Я весь покрыт синяками.

От этой драки внутри у меня
Все пересохло снова.
Хочу вина попросить — не могу,
В губах застревает слово.

Я грохаюсь об пол и, словно сквозь coi
Вдруг слышу: «Примочки к затылку
И снова микстуру — по ложке в час,
Пока не кончит бутылку».

Когда пиявка насосалась,
Посыпь ее солью, и в тот же миг
Сама отвалится она.
А как мне тебя отвадить, старик?

Мой старый друг, кровопийца мой давний
Где взять подходящую соль для тебя?
До капли весь мой мозг спинной
Ты высосал, крепко меня любя.

С тех пор я стал и тощ и бледен,
Одни лишь кости да кожа, а ты,
Смотри-ка, статен и румян,
И жирный животик, и щечки толсты.

О боже, пошли ты мне просто бандита!
Пырнет — и кончит мученье мое.
А эта пиявка так нудно сосет,
Ну как избавиться от нее?

stihionline.ru

Стихи Генриха Гейне: лучшие стихотворения на русском на сайте StihiOnline.ru

Несчастье скрутит одного,
Другому не под силу счастье;
Одних мужская злоба губит,
Других — избыток женской страсти.

Когда впервые встретились мы,
Ты чужд был щегольских ухваток
И рук плебейских еще не прятал
Под гладкой лайкой белых перчаток.

Сюртук, от старости зеленый,
Тогда носил ты; был он узок,
Рукав — до локтя, до пяток — полы, —
Ни дать ни взять — хвосты трясогузок.

Косынку мамину в те дни
Носил ты как галстук, с видом франта,
И не покоил еще подбородка
В атласных складках тугого банта.

Почтенными были твои сапоги,
Как будто сшиты еще у Сакса,
Немецкой ворванью мазал ты их,
А не блестящей французской ваксой.

Ты мускусом не душился в те дни,
Ты не носил: тогда ни лорнета,
Ни брачных цепей, ни литой цепочки,
Ни бархатного жилета.

По моде швабских кабачков,
Наипоследней, настоящей,
Ты был одет, — и все ж те годы —
Расцвет твоей поры блестящей.

Имел ты волосы на голове,
И под волосами жужжал победно
Высоких мыслей рой; а ныне
Как лыс и пуст твой череп бедный!

Исчез и твой лавровый венок —
А он бы плешь прикрыл хоть немножко.
Кто так обкорнал тебя? Поверь,
Ты схож с ободранною кошкой!

Тесть — шелкоторговец — дукаты копил,
А ты их в два счета пустил по ветру.
Старик вопит: «Из стихов немецких
Не выпрял шелка он ни метра».

И это — «Живой», который весь мир
Хотел проглотить — с колбасою прусской
И клецками швабскими — и в Аид
Спровадил князя Пюклер-Мускау!

И это — рыцарь-скиталец, что встарь,
Как тот, Ламанчский, враг беззаконий,
Слал грозные письма жестоким монархам
В предерзком гимназическом тоне!

И это — прославленный генерал
Немецкой свободы, борец равноправья
Картинно сидевший на лошади сивой,
Вожак волонтеров, не знавших бесславья!

Под ним был и сивый коняга бел, —
Как сивые кони давно уж замшелых
Богов и героев. Спаситель отчизны
Был встречен восторгом и кликами смелых.

То был виртуоз Франц Лист на коне,
Сновидец и враль, соперник гадалки,
Любимец мещан, фигляр и кривляка,
На роли героев актеришка жалкий.

И, как амазонка, рядом с ним
Супруга долгоносая мчалась:
Горели экстазом прекрасные очи,
Перо на шляпе задорно качалось.

Молва гласит — в час битвы жена
Напрасно боролась со страхом супруга:
Поджилки при залпах тряслись у него,
Кишечник сдавал, приходилось туго.

Она говорила: «Ты заяц иль муж,
Здесь места нет оглядке трусливой —
Здесь бой, где ждет нас победа иль гибель,
Игра, где корону получит счастливый.

Подумай о горе отчизны своей,
О бедах, нависших над нами.
Во Франкфурте ждет нас корона, и Ротшильд,
Как всех монархов, снабдит нас деньгами.

Как в мантии пышной ты будешь хорош!
Я слышу «виват!», что гремит, нарастая;
Я вижу: цветы нам бросает под ноги
Восторженных девушек белая стая».

Но тщетны призывы — и лучший из нас
Со злой антипатией сладит не скоро.
Как морщился Гёте от вони табачной,
Так вянет наш рыцарь, нюхая порох.

Грохочут залпы. Герой побледнел.
Нелепые фразы он тихо бормочет,
Он бредит бессвязно… А рядом супруга
У длинного носи держит платочек.

Да, так говорят. А правда иль нет —
Кто знает? Все мы — люди, не боги.
И даже сам великий Гораций
Едва унес из битвы ноги.

Вот жребий прекрасного: сходит на нет
Певец наравне со всякою рванью.
Стихи на свалке, а сами поэты
В конце концов становятся дрянью.

stihionline.ru

Стихи Генриха Гейне: лучшие стихотворения на русском на сайте StihiOnline.ru

Тех дней далеких я не забуду —
С венком златоцветным ходил я всюду,
Венок невиданной красоты,
Волшебными были его цветы.

Он судьям нравился самым строгим,
А я был по нраву очень немногим, —
Бежал я от зависти желчной людской,
Бежал я, бежал я в приют колдовской.

В лесу, в зеленом уединенье,
Обрел друзей я в одно мгновенье:
Юная фея и гордый олень
Охотно со мной бродили весь день.

Они приближались ко мне без боязни,
Забыв о всегдашней своей неприязни:
Не враг, — знали феи, — к ним в чащу проник;
Рассудком, — все знали, — я жить не привык.

Одни лишь глупцы понадеяться могут,
Что феи всегда человеку помогут;
Ко мне же, как прочая здешняя знать,
Добры они были, надо признать.

Вокруг меня резвой, воркующей стайкой
Кружилися эльфы над пестрой лужайкой.
Немного колючим казался их взгляд,
Таивший хоть сладкий, но гибельный яд.

Я рад был их шалостям и потехам,
Дворцовые сплетни слушал со смехом,
И это при всем почитании
Достойной царицы Титании.

К лесному ручью пробирался я чащей,
И вмиг возникали из пены бурлящей
В чешуйках серебряных — все как одна —
Русалки, жилицы речного дна.

Рокочут цитры, рыдают скрипки,
Змеею стан извивается гибкий,
Взлетают одежды над облаком брызг,
Все бьется и вьется под яростный визг.

Когда же наскучат им пляски эти,
Доверчиво, словно малые дети,
Прилягут они в тень развесистых ив,
Головки ко мне на колени склонив.

И тут же затянут печальный и длинный
О трех померанцах напев старинный,
Но больше прельщало их, не утаю,
Слагать дифирамбы во славу мою.

Воздав мне хвалу преогромной поэмой,
Они иной увлекались темой;
Все приставали: «Поведай нам,
Во имя чего был создан Адам?

У всех ли бессмертна душа или все же
Бывают и смертные души? Из кожи
Или холщовые? Отчего
Глупцов среди вас большинство?»

Чем их усмирял я, боюсь, не отвечу,
Да только смертельной обиды, замечу,
Бессмертной душе моей не нанес
Малютки-русалки наивный вопрос.

Русалки и эльфы — прехитрый народец,
Лишь гном, добродушный, горбатый уродец,
Вам искренне предан. Из духов земных
Мне гномы любезней всех остальных.

В плащах они ходят пурпурных и длинных,
А страху-то сколько на лицах невинных!
В их тайну проник я, но делал вид,
Что горький изъян их надежно скрыт.

Никто в целом мире,— казалось бедняжкам, —
О ножках утиных, — горе их тяжком, —
И ведать не ведал. Высмеивать их,
Поверьте, не в правилах было моих.

Да разве, точь-в-точь как малютки эти,
Пороков своих мы не держим в секрете?
А ножки утиные, как на грех,
Взгляните, — торчат на виду у всех!

Из духов одни саламандры с оглядкой
Ко мне приближались. Осталась загадкой
Их жизнь для меня — за коряги и пни
Светящейся тенью скрывались они.

Короткая юбка, передничек узкий,
Шитье золотое на алой блузке,
Худые как щепки, росточком малы
И личиком чуть пожелтее золы.

В короне у каждой — рубин неподдельный,
И каждая мыслит себя безраздельной
Владычицей всех земноводных и птиц,
Царицей, чья воля не знает границ.

А то, что огонь не берет этих бестий,
Чистейшая правда. Скажу вам по чести,
Я в этом не раз убеждался, и все ж
Их духами пламени не назовешь.

А вот старички-мандрагоры, пожалуй,
Народ самый дошлый в лесу и бывалый, —
Короткие ножки, на вид лет — по сто,
Кем были их предки — не ведал никто.

Затеют они чехарду на опушке,
Вам кажется — в небе летают гнилушки,
Но эла эти старцы не делали мне,
Я к пращурам их безразличен вполне.

У них обучился я магии черной:
Мог птиц завлекать перекличкой проворной
И ночью купальской косить без помех
Траву, что незримыми делает всех.

Волшебные знаки узнал без числа я,
Мог ветру на спину вскочить, не седлая,
И рун полустертых читать письмена,
Будившие мертвых от вечного сна.

Свистеть научился особенным свистом
И дятла обманывать в ельнике мшистом —
Он выронит корень-лукорень, и вмиг
Найдете вы полный сокровищ тайник.

Я знал заклинанья, полезные крайне
При поисках клада. Их шепчешь втайне
Над местом заветным, и все ж, так назло,
Богатства мне это не принесло.

А впрочем, к роскоши равнодушный,
Я тратил немного. Мой замок воздушный
В испанских владеньях из года в год
Давал мне вполне пристойный доход.

О, чудные дни. Смех эльфов лукавый,
Русалок потехи, леших забавы,
Звенящий скрипками небосклон —
Здесь все навевало сказочный сон.

О, чудиые дни! Триумфальною аркой
Казался мне полог зелени яркой.
Под нею ступал я по влажной траве
С венком победителя на голове.

Какое повсюду царило согласье,
Но все изменилось вдруг в одночасье,
И — как на беду! — мой венок колдовской
Похищен завистливой, чьей-то рукой.

Венок с головы у меня украден!
Венок, что сердцу был так отраден,
И верите, нет ли, но с этого дня
Как будто души лишили меня.

Все маски вселенной безмолвно и тупо,
С глазами стеклянными, как у трупа,
Взирают с пустого погоста небес,
В унынье — один — обхожу я свой лес.

Где эльфы? — В орешнике лают собаки,
Охотничий рог трубит в буераке,
Косуля, шатаясь, бредет по ручью
Зализывать свежую рану свою.

В расселины, мрачные, словно норы,
Со страху попрятались мандрагоры.
Друзья, не поможет теперь колдовство —
Мне счастья не знать без венка моего.

Где юная златоволосая фея;
Чьи ласки впервые познал я, робея?
Тот дуб, в чьих ветвях, находили мы кров,
Давно стал добычей, осенних ветров.

Ручей замирает со вздохом бессильным,
Пред ним изваянием надмогильным,
Как чья-то душа у подземной реки,
Русалка, сидит, онемев от тоски.

Участливо я обратился к ней,
Вскочила бедняжка, смерти бледней,
И бросилась прочь с обезумевшим взглядом,
Как будто я призрак, отвергнутый адом.

stihionline.ru

Генрих Гейне — Спор о любви в гостиной

В этом стихотворении — краткое, но удивительно яркое психологическое наблюдение Генриха Гейне о любви и об отношении к ней людей разного возраста, пола и мировоззрения. Изящное общество 18-го века показано «во всей красе». Ничего не сказано напрямую, но, благодаря прозрачным намёкам, мы можем предположить, что мысли присутствующих не совсем чисты и благородны. Всё это облечено в изящную стихотворную форму и сдобрено тонким юмором!

Генрих Гейне

Прекрасный перевод С.Я. Маршака дополняет картину. Восторг!

И, конечно, ко всему этому великолепию добавлена наша скромная озвучка на немецком и немного музыки.

Sie saßen und tranken am Teetisch
За столиком чайным в гостиной

Heinrich Heine — Генрих Гейне
Перевод: С. Я. Маршака

Ваш браузер не поддерживает аудио, пожалуйста обновите браузер.

Sie saßen und tranken am Teetisch
und sprachen von Liebe viel.
Die Herren, die waren ästhetisch,
die Damen von zartem Gefühl.

За столиком чайным в гостиной
Спор о любви зашёл.
Изысканны были мужчины,
Чувствителен нежный пол.

„Die Liebe muß sein platonisch“,
der dürre Hofrat1 sprach.
Die Hofrätin lächelt ironisch.
Und dennoch seufzet sie: „Ach!“

- Любить платонически надо!
- Советник изрёк приговор,
И был ему тут же наградой
Супруги насмешливый взор.

Der Domherr öffnet den Mund weit:
„Die Liebe sei nicht zu roh2,
sie schadet sonst der Gesundheit.“
Das Fräulein lispelt3: „Wieso?“

Священник заметил:
- Любовью, Пока её пыл не иссяк,
Мы вред причиняем здоровью.
- Девица опросила: - Как так?

Die Gräfin spricht wehmütig4:
„Die Liebe ist eine Passion!“
Und präsentieret5 gütig
die Tasse dem Herren Baron.

- Любовь - это страсть роковая!
Графиня произнесла
И чашку горячего чая
Барону, вздохнув, подала.

Am Tische6 war noch ein Plätzchen;
mein Liebchen7, da hast du gefehlt.
Du hättest so hübsch, mein Schätzchen8,
von deiner Liebe erzählt.

Тебя за столом не хватало.
А ты бы, мой милый друг,
Верней о любви рассказала,
Чем весь этот избранный круг.

1der dürre Hofrat — худосочный надворный советник
2roh — грубый, брутальный
3lispelt (lispeln) — шептать
4wehmütig — печально
5präsentieret поэтическая форма от präsentiert — подаёт, предлагает
6Tische= Tisch — стол
7Liebchen — уменьшительно-ласкательная форма от Liebe — любовь, любимая
8mein Schätzchen — моё маленькое сокровище

Ещё стихи · Изучаем цвета на немецком

audio-class.ru

Генрих Гейне - Капризы влюбленных: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Правдивая история, заимствованная из
старинных документов и переложенная
в изящные немецкие стихи.

На изгородь сел опечаленный Жук;
В красавицу Муху влюбился он вдруг.

«О Муха, любимая, будь мне женою.
Навеки в супруги ты избрана мною.

Тебя я одну полюбил глубоко,
К тому ж у меня золотое брюшко.

Спина моя — роскошь: и там и тут —
Рубины горят и блестит изумруд».

«Ох, нет, я не дура, я муха пока,
И я никогда не пойду за жука.

Рубины! Богатство! К чему мне оно?
Не в деньгах ведь счастье, я знаю давно.

Верна идеалам своим навсегда,
Я честная муха и этим горда».

Расстроился Жук, и в душе его рана.
А Муха пошла принимать ванну.

«Куда ты пропала, служанка Пчела?
В моем туалете ты б мне помогла:

Намылила спинку, потерла бока.
Ведь все же теперь я невеста Жука.

Прекрасная партия! Знаешь, каков! —
Не видела в жизни приятней жуков.

Спина его — роскошь. И там и тут —
Рубины горят и блестит изумруд.

Вглядишься в черты — благороднейший малый.
Подружки от зависти лопнут, пожалуй.

Скорей зашнуруй меня, Пчелка-сестрица,
Пора причесаться, пора надушиться.

Натри меня розовым маслом, немножко
Пахучей лавандой побрызгай на ножки,

Чтоб не было вони противной от них,
Когда прикоснется ко мне мой жених.

Ты слышишь, уже подлетают стрекозы,
Они мне подарят чудесные розы.

Вплетут флердоранж в мой прекрасный корсет
Девичеству скоро наступит конец.

Придут музыканты — танцуй до упаду! —
Нам песню споют примадонны цикады.

И Шершень, и Овод, и Шмель, и Слепень
Ударят в литавры в мой праздничный день.

Так пусть для моих пестрокрылых гостей
Наш свадебный марш прозвучит поскорей!

Пришла вся родня, оказала мне честь,
Уж всех насекомых на свадьбе не счесть.

Кузнечики, осы и тетки мокрицы,
Встречают их тушем, улыбкой на лицах.

Крот, пастор наш, в черную ризу одет.
Пора начинать. Жениха только нет».

Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!
«Любимый жених мой, ах, где же ты сам?..»

Бим-бом и бим-бам… Но, тоскою томимый,
Жених почему-то проносится мимо.

Трезвон колокольный: бим-бом и бим-бам!
«Любимый жених мой, ах, где же ты сам?»

Жених, завершая полет виртуозный,
Тоскуя, уселся на куче навозной

И там просидел бесконечных семь лет,
Невеста меж тем обратилась в скелет.

rustih.ru

Читать книгу Стихотворения Генриха Гейне : онлайн чтение

Генрих Гейне
Стихотворения

Перевод, А. Блока, Н. Добролюбова, Л. Мея, М. Кузмина, П. Вейнберга, А. Н. Плещеева, А. Фета, А. Майкова, П. А. Кускова, А. А. Григорьева, В. П. Коломийцева

Из «Книги песен» (1827)

 
Прими же песнь, что чистым сердцем спета;
Да не пребудет жизнь моя бесследной!
Я знак любви тебе оставил бедный, —
Когда умру, не забывай поэта!
 

«Я в старом сказочном лесу!..»

 
Я в старом сказочном лесу!
Как пахнет липовым цветом!
Чарует месяц душу мне
Каким-то странным светом.
Иду иду – и с вышины
Ко мне несется пенье.
То соловей поет любовь,
Поет любви мученье.
Любовь, мучение любви,
В той песне смех и слезы,
И радость печальна, и скорбь светла,
Проснулись забытые грезы.
Иду, иду, – широкий луг
Открылся предо мною,
И замок высится на нем
Огромною стеною.
Закрыты окна, и везде
Могильное молчанье;
Так тихо, будто вселилась смерть
В заброшенное зданье.
И у ворот разлегся Сфинкс,
Смесь вожделенья и гнева,
И тело и лапы как у льва,
Лицом и грудью – дева.
Прекрасный образ! Пламенел
Безумьем взор бесцветный;
Манил извив застывших губ
Улыбкой едва заметной.
Пел соловей – и у меня
К борьбе не стало силы,
И я безвозвратно погиб в тот миг,
Целуя образ милый.
Холодный мрамор стал живым,
Проникся стоном камень, —
Он с жадной алчностью впивал
Моих лобзаний пламень.
Он чуть не выпил душу мне, —
Насытясь до предела,
Меня он обнял, и когти льва
Вонзились в бедное тело.
Блаженная пытка и сладкая боль!
Та боль, как страсть, беспредельна!
Пока в поцелуях блаженствует рот,
Те когти изранят смертельно.
Пел соловей: «Прекрасный Сфинкс!
Любовь! О любовь! За что ты
Мешаешь с пыткой огневой
Всегда твои щедроты?
О, разреши, прекрасный Сфинкс,
Мне тайну загадки этой!
Я думал много тысяч лет
И не нашел ответа».
 

Песни
«Утром я встаю, гадаю…»

 
Поутру встаю я с мыслью:
Если б милая пришла!
Ввечеру ложусь с досадой:
Нет, и нынче не была!
 
 
5 И в ночи с моей тоскою
Я без сна лежу,
И в мечтах, как полусонный,
Целый день брожу.
 

1857

«Бродил я под тенью деревьев…»

 
Бродил я под тенью деревьев,
Один, с неразлучной тоской —
Вдруг старая греза проснулась
И в сердце впилась мне змеей.
– Певицы воздушные! Где вы
Подслушали песню мою?
Заслышу ту песню – и снова
Отраву смертельную пью.
«Гуляла девица и пела
Ту песню не раз и не раз:
У ней мы подслушали песню,
И песня осталась у нас».
– Молчите, лукавые птицы!
Я знаю, что хочется вам
Тоску мою злобно похитить…
Да я-то тоски не отдам!
 
 
Дай ручку мне! к сердцу прижми её, друг!
Чу! слышишь ли, что там за стук?
Там злой гробовщик в уголочке сидит
И гроб для меня мастерит.
 
 
Стучит без умолку и день он и ночь…
Уснул бы – при стуке не смочь.
Эй, мастер! уж время работу кончать!
Пора мне, усталому, спать!
 

1856

Расстаёмся мы надолго…

 
Расстаёмся мы надолго,
Мой родимый городок.
Ясных дней моих могила,
Колыбель моих тревог.
 
 
И тебе порог священный,
Где любимых ножек след,
Посылаю свой последний,
Свой прощальный я привет.
 
 
O зачем дано мне было —
Встретить гордую её!
Не страдало б – не томилось
Сердце бедное моё.
 
 
Я молчал, не докучая
Ей признанием своим.
И дышать хотел я только
С нею воздухом одним.
 
 
Но меня отсюда гонят
Милой строгие слова.
Разорваться хочет сердце,
И поникла голова.
 
 
Потащусь дорогой пыльной
Бедный странник я, пока —
Где-нибудь в могиле тёмной
Не заснёт моя тоска.
 

Подожди, моряк суровый

 
Подожди, моряк суровый:
В гавань я иду с тобой,
Лишь с Европой дай проститься
И с подругой дорогой.
 
 
Ключ кровавый, брызни, брызни
Из груди и из очей!
Записать мои мученья
Должен кровью я своей.
 
 
Вижу, ты теперь боишься
Крови, милая? Постой!
Сколько лет с кровавым сердцем
Я стоял перед тобой?
 
 
Ты знакома с ветхой притчей
Про коварную змею,
Ту, что яблоком сгубила
Прародителей в раю?
 
 
Этот плод – всех зол причина:
Ева в мир внесла с ним смерть,
Эрис – пламя в Трою, ты же
Вместе с пламенем – и смерть!
 

Я сначала струсил, позже

 
Я сначала струсил, позже
Думал – этакий простак! —
«Не снести мне…» Вот и снёс же —
Но не спрашивайте: как?
 

1860

Романсы
Бедный Петер
I

 
Ганс и Грета в танце идут,
Веселье кругом закипело.
А бедный Петер тоже тут,
И он – белее мела.
Ганс и Грета – с невестой жених,
И в свадебном блещут наряде.
Кусая ногти, Петер притих,
В отрепьях стоит он сзади.
И молвит тихонько про себя,
На пару глядя с тоскою:
«Не будь таким рассудительным я,
Сыграл бы шутку с собою!
 

II

 
В своей груди я боль держу,
И грудь от боли стонет.
Где ни стою я, где ни сижу,
Она всё с места гонит.
И гонит меня к любимой моей,
Как будто спасенье в Грете,
Но лишь взгляну в глаза я ей —
Места покину эти.
Взойду я на вершину гор
Один, зарю встречая.
И слезы мне туманят взор,
И горько я рыдаю».
 

III

 
И Петер ослабел вконец,
Он робок, бледен как мертвец,
То ступит шаг, то вновь стоит,
И на него народ глядит.
И хор девичий зашептал:
«Не из могилы ли он встал?» —
«Нет, девушки, он не таков:
Не встал, а лечь в нее готов.
Он потерял заветный клад
И гробу был бы только рад.
Всего спокойней лечь туда
И спать до Страшного суда».
 

Гренадеры

 
Во Францию два гренадера
Из русского плена брели,
И оба душой приуныли.
Дойдя до немецкой земли.
 
 
Придётся им – слышать – увидеть
В позоре родную страну…
И храброе войско разбито,
И сам император в плену!
 
 
Печальные слушая вести,
Один из них вымолвил: «Брат!
Болит моё скорбное сердце,
И старые раны горят!»
 
 
Другой отвечает: «Товарищ,
И мне умереть бы пора;
Но дома жена, малолетки:
У них ни кола, ни двора.
 
 
Да что мне? Просить христа ради
Пущу и детей и жену…
Иная на сердце забота:
В плену император, в плену!
 
 
Исполни завет мой: коль здесь я
Окончу солдатские дни,
Возьми моё тело, товарищ,
Во Францию! Там схорони!
 
 
Ты орден на ленточке красной
Положишь на сердце моё,
И шпагой меня опояшешь,
И в руки мне вложишь ружьё.
 
 
И смирно, и чутко я буду
Лежать, как на страже, в гробу.
Заслышу я конское ржанье,
И пушечный гром, и трубу.
 
 
То он над могилою едет!
Знамёна победно шумят…
Тут выйдет к тебе, император,
Из гроба твой верный солдат!»
 

1846

Валтасар

 
Уж час полночный наступал;
Весь Вавилон молчал и спал.
 
 
Лишь окна царского дворца
Сияют: пир там без конца
 
 
В блестящей зале стол накрыт;
Царь Валтасар за ним сидит.
 
 
С царём пирует много слуг;
Не молкнет чаш весёлый стук.
 
 
Всё шумно: раб за чашей смел.
Строптивый царь повеселел.
 
 
В лице румянец запылал:
С вином он бешенство впивал.
 
 
Слепым безумством увлечён,
Поносит дерзко Бога он.
 
 
Нахально-дик его язык,
И рабских хвал неистов клик.
 
 
Сверкая взором, пьяный царь
Рабов ограбить шлёт алтарь.
 
 
И вот несут, склоня главы,
Всю утварь храма Еговы.
 
 
И царь коснеющей рукой,
Наполнив, взял сосуд святой.
 
 
Его он разом осушил —
И с пеной у рта возгласил:
 
 
«Я плюю, Бог, на твой алтарь!
Я Вавилона сильный царь!»
 
 
Ещё не смолк безумный крик,
Как трепет в грудь царя проник.
 
 
Угас мгновенно буйный смех —
И страшный холод обнял всех.
 
 
И вдруг, о ужас! на стене
Рука явилася в огне —
 
 
И пишет. Буквы под перстом
Переливаются огнём.
 
 
Недвижим царь и взором дик;
Дрожат колени; бледен лик.
 
 
Рабов сковал могильный страх,
И слово замерло в устах.
 
 
И ни единый маг не смог
Истолковать небесных строк.
 
 
В ту ночь, как теплилась заря,
Рабы зарезали царя.
 

Разговор в дубраве

 
«Слышишь, к нам несутся звуки
Контрабаса, флейты, скрипки!
Это пляшут поселянки
На лугу, под тенью липки».
 
 
«Контрабасы, флейты, скрипки!
Уж не спятил ли с ума ты?
Это хрюканью свиному
Вторят с визгом поросята».
 
 
«Слышишь, как трубит охотник
В медный рог свой в чаще тёмной?
Слышишь, как ягнят сзывает
Пастушок волынкой скромной?»
 
 
«Я не слышу ни волынки,
Ни охотничьего рога, —
Вижу только свинопаса,
Что идёт своей дорогой».
 
 
«Слышишь пенье? Сладко в душу
Льётся песня неземная;
Веют белыми крылами
Херувимы, ей внимая…»
 
 
«Бредишь ты! Какое пенье
И какие херувимы?
То гусей своих мальчишки,
Распевая, гонят мимо».
 
 
«Колокольный звон протяжный
Раздаётся в отдаленьи;
В бедный храм свой поселяне
Идут, полны умиленья».
 
 
«Ошибаешься, мой милый:
И степенны и суровы,
С колокольчиками идут
В стойло тёмное коровы».
 
 
«Посмотри: между ветвями
Платье белое мелькает;
То идёт моя подруга,
Счастьем взор её блистает!»
 
 
«Вот потеха! Иль не знаешь
Ты лесничихи-старушки?
Целый день с клюкою бродит
У лесной она опушки».
 
 
Все вопросы фантазёра
Осмеял ты ядовито…
Одного ты не разрушишь,
Что глубоко в сердце скрыто…
 

1872

Сонета
(Моей матери, Б. Гейне, урождённой фон Гельдерн)
С толпой безумною не стану

 
С толпой безумною не стану
Я пляску дикую плясать
И золочёному болвану,
Поддавшись гнусному обману,
Не стану ладан воскурять.
Я не поверю рукожатьям
Мне яму роющих друзей;
Я не отдам себя объятьям
Надменных наглостью своей
Прелестниц… Шумной вереницей
Пусть за победной колесницей
Своих богов бежит народ!
Мне чуждо идолослуженье;
Толпа в слепом своём стремленье
Меня с собой не увлечёт!
 
 
Я знаю, рухнет дуб могучий,
А над послушным камышом
Безвредно пронесутся тучи
И прогудит сердитый гром…
Но лучше пасть, как дуб в ненастье,
Чем камышом остаться жить,
Чтобы потом считать за счастье —
Для франта тросточкой служить.
 

Лирическое интермеццо
В волшебно-светлый месяц май

 
В волшебно-светлый месяц май
Все почки распускались,
И в нежном сердце у меня
Мечты любви рождались.
 
 
В волшебно-светлый месяц май,
Когда все птицы пели,
Я ей сказал, что я её
Люблю на самом деле.
 

Из слёз моих много, малютка

 
Из слёз моих много, малютка,
Родилось душистых цветов;
А вздохи мои превратились
В немолкнущий хор соловьёв.
 
 
Уж только б меня полюбила —
Тебе и цветы я отдам,
И песнями станут баюкать
Тебя соловьи по ночам.
 

1856

Лилеею, розой, голубкой, денницей

 
Лилеею, розой, голубкой, денницей
Когда-то и я восторгался сторицей.
Теперь я забыл их, пленяся одною
Младою, родною, живою душою.
Она всей любви и желаний царица,
Мне роза, лилея, голубка, денница.
 

1857

Когда гляжу тебе в глаза

 
Когда гляжу тебе в глаза,
Стихает на сердце гроза;
Когда в уста тебя целую,
Душою верю в жизнь иную.
 
 
Когда склонюсь на грудь твою,
Не на земле я, а в раю…
Скажи «люблю» – и сам не знаю,
О чём я горько зарыдаю.
 

Давно задумчивый твой образ

 
Давно задумчивый твой образ,
Как сон, носился предо мной,
Всё с той же кроткою улыбкой,
Но – бледный, бледный и больной —
Одни уста ещё алеют,
Но прикоснётся смерть и к ним
И всё небесное угасит
В очах лобзаньем ледяным.
 

1866

«Ланитой к ланите моей прикоснись…»

 
Ланитой к ланите моей прикоснись —
Тогда наши слёзы сольются,
И сердцем теснее мне к сердцу прижмись —
Огнём они общим зажгутся.
 
 
И если в тот пламень прольются рекой
Те общие слёзы мученья,
Я, крепко тебя охвативши рукой,
Умру от тоски наслажденья.
 

Стоят от века звёзды

 
Стоят от века звёзды
Недвижно над землёй
И смотрят друг на друга
С любовью и тоской.
 
 
Их языка (богат он
И как хорош!) не мог
Постигнуть ни единый
Учёный филолог.
 
 
Но я его изгибы
Все изучил вполне…
Ведь глазки милой были
Грамматикою мне.
 

Дитя, мои песни далёко

 
Дитя, мои песни далёко
На крыльях тебя унесут,
К долинам Ганесова тока:
Я знаю там лучший приют.
 
 
Там, светом луны обливаясь,
В саду всё, зардевшись, цветёт,
И лотоса цвет, преклоняясь,
Сестрицу заветную ждёт.
 
 
Смеясь, незабудкины глазки
На дальние звёзды глядят,
И розы душистые сказки
Друг другу в ушко говорят.
 
 
Припрянув, внимания полны,
Там смирно газели стоят, —
А там, в отдалении, волны
Священного тока шумят.
 
 
И там мы под пальмой младою,
Любви и покоя полны,
Склонившись, уснём – и с тобою
Увидим блаженные сны.
 

Опустясь головкой сонной

 
Опустясь головкой сонной
Под огнём дневных лучей,
Тихо лотос благовонный
Ждёт мерцающих ночей.
 
 
И лишь только выплывает
В небо кроткая луна,
Он головку поднимает,
Пробуждаясь ото сна.
 
 
На листах душистых блещет
Чистых слёз его роса,
И любовью он трепещет,
Грустно глядя в небеса.
 

«В голубые волны Рейна…»

 
В голубые волны Рейна,
Полн церквей и колокольн,
Со святым своим собором
Наш святой глядится Кёльн.
 
 
В том соборе есть икона,
Вся на фоне золотом.
Долго шёл я в степи жизни
Освещён её лучом.
 
 
Вкруг неё цветы живые
И народ теснится к ней…


 

Не любишь ты, не любишь ты

 
Не любишь ты, не любишь ты,
Но мне совсем не больно.
Глядеть на милые черты —
С меня уже довольно.
 
 
Что ты мне враг, что ты мне враг,
Лепечешь ты невинно,
Но я прощу и боль и мрак
За поцелуй единый.
 

Наконец, скажи, малютка…

 
Наконец, скажи, малютка,
Ты не призрачная ль тень,
Что в душе поэта чуткой
Вдруг родится в знойный день?
 
 
Только где же? Чудо-губки,
Глазки дивные… о, нет,
Всей красы моей голубки —
Не создаст вовек поэт.
 
 
Василисков страшных, грифов,
Змей, вампиров всех сортов,
Страшных чудищ мира мифов
Создавать поэт готов.
 
 
Но тебя, твой лучезарный
Взор, где страсть, где блещет свет,
Взор и скромный, и коварный
Не создаст вовек поэт.
 

«Как из пены вод рождённая…»

 
Как из пены вод рождённая,
Друг мой прелести полна:
Ведь, другому обручённая,
Ты пред ним сиять должна.
 
 
Сердце, ты, многострадальное,
На измену не ропщи
И безумие печальное
Ты оправдывать ищи.
 

«Я не ропщу, – пусть сердце и в огне…»

 
Я не ропщу, – пусть сердце и в огне:
Навек погибшая, роптать – не мне!
Как ни сияй в алмазах для очей,
А ни луча во мгле души твоей.
 
 
Я это знал: ведь ты же снилась мне!
Я видел ночь души твоей на дне,
И видел змей в груди твоей больной,
И видел, как несчастна ты, друг мой.
 

«Да, ты страдалица, и не сержуся я…»

 
Да, ты страдалица, и не сержуся я…
Нам суждено страдать, прекрасная моя!
Пока не разобьёт нам смерть души больной,
Мы все должны страдать, мой милый друг, с тобой.
 
 
Я видел у тебя презренье на устах,
И видел я, как гнев сверкал в твоих глазах,
И гордо как вздымалась грудь твоя, —
Но всё страдаешь ты, страдаешь так как я.
 
 
И боль незримая дрожит в твоих устах,
И скрытая слеза туманит свет в глазах,
И раны тайные скрывает грудь твоя —
Нам суждено страдать, прекрасная моя!
 

«Слышны звуки флейт и скрипок…»

 
Слышны звуки флейт и скрипок,
Труб звучанье раздаётся,
Там подруга дорогая
В танце свадебном несётся.
 
 
От литавров и кларнетов
Громкий свист и дребезжанье —
А меж ними слышны стоны,
Добрых ангелов рыданья.
 

«Когда бы цветы то узнали…»

 
Когда бы цветы то узнали,
Как ранено сердце моё,
Со мной они плакать бы стали,
Шепча утешенье своё.
 
 
Узнай соловьи, как мне трудно.
Каким я недугом томим, —
О, как утешали бы чудно
Они меня пеньем своим!
 
 
Узнай моё злое несчастье
И звёзды в небесной дали,
Они со слезами участья
Ко мне бы радушно сошли.
 
 
Узнать моё горе им трудно,
И знает его лишь одна:
Ведь сердце мне так безрассудно
Сама ж и разбила она!
 

Отчего так бледны розы?

 
Отчего так бледны розы?
О, скажи мне, отчего?
Отчего в траве фиалки
Не лепечут ничего?
 
 
Отчего поют все птички,
Болью сердце шевеля?
Отчего, полна цветами,
Трупом пахнет вся земля?
 
 
Отчего роса на солнце
Так печальна и мрачна?
Отчего, скажи, природа
Как могила убрана?
 
 
Отчего я сам так болен,
Что конца не вижу дня? —
Для чего, скажи мне, друг мой,
Ты покинула меня?
 

«Обо мне с тобою много…»

 
Обо мне с тобою много,
Толковали, знаю я,
Но однако не сказали
Чем больна душа моя!
 
 
Все они меня бранили,
Называли хитрым, злым;
Головой качали важно,
И поверила ты им.
 
 
Только худшего – ты верно
Не узнаешь от людей.
Что всего глупей и хуже
Я таю в груди своей.
 

«Пышно липа цвела, заливался в кустах соловей…»

 
Пышно липа цвела, заливался в кустах соловей,
Солнце смехом приветным смеялось,
Ты, целуя меня, обнимала рукою своей,
Полной грудью ко мне прижималась.
 
 
Но опали листы, глухо ворон в лесу прокричал,
Солнце мёртвенным взором смотрело,
И друг другу «прости» без волнения каждый сказал,
И превежливо мне ты присела.
 

«Когда-то друг друга любили мы страстно…»

 
Когда-то друг друга любили мы страстно…
Любили хоть страстно, а жили согласно.
 
 
Женой её звал я, она меня мужем;
День целый, бывало, играем, не тужим.
 
 
И боже спаси, чтоб затеяли ссору!
Нет, всё б целоваться – во всякую пору!
 
 
Играть наконец мы задумали в прятки,
И в чаще лесной разошлись без оглядки.
 
 
Да так-то сумели запрятаться оба,
Что, верно, друг друга не сыщем до гроба.
 

«Ты мне долго верной оставалась»

 
Ты мне долго верной оставалась,
На меня совсем ты издержалась,
Пролила ты много утешенья
На мои невзгоды и мученья.
 
 
Ты меня поила и кормила,
И в займы мне денег одолжила,
И белья мне подарила много,
И достала паспорт на дорогу.
 
 
Друг мой! пусть тебя на долги годы
Бог хранит от зноя, непогоды,
Пусть тебе не будет воздаянья
За твои ко мне благодеянья.
 

«И розы на щёчках у милой моей»

 
И розы на щёчках у милой моей,
И глазки её незабудки,
И белые лилии, ручки малютки,
Цветут всё свежей и пышней…
Одно лишь сердечко засохло у ней!
 

«Когда ты в суровой могиле…»

 
Когда ты в суровой могиле,
В могиле уснёшь навсегда,
Сойду я, моя дорогая,
Сойду я за тобою туда.
 
 
К безмолвной, холодной и бледной
Я, пылко целуя, прижмусь,
Дрожа, и ликуя, и плача,
Я сам в мертвеца обращусь.
 
 
Встают мертвецы, кличет полночь,
И пляшет воздушный их рой,
Мы оба – недвижны в могиле,
Лежу я, обнявшись с тобой.
 
 
И мёртвых день судный сзывает
К блаженству, к мученьям злым;
А мы, ни о чём не горюя,
С тобою обнявшись лежим.
 

«На севере кедр одинокий»

 
На севере кедр одинокий
Стоит на пригорке крутом;
Он дремлет, сурово покрытый
И снежным и льдяным ковром.
 
 
Во сне ему видится пальма,
В далёкой, восточной стране,
В безмолвной, глубокой печали,
Одна на горячей скале…
 

«Как пришлось с тобой расстаться»

 
Как пришлось с тобой расстаться,
Разучился я смеяться…
Был в насмешках я жесток,
А смеяться всё не мог.
 
 
Как с тобою разлучился
Я и плакать разучился…
Много сердцу горьких бед,
А слезы всё нет как нет.
 

«Из великих страданий слагаю»

 
Из великих страданий слагаю
Невеликие песенки я;
Расправляю звучащие крылья
И летят они к сердцу ея.
 
 
И нашли они к милой дорогу,
Но оттуда вернулись ко мне
И, тоскуя, сказать не хотели,
Что увидели в сердце оне.
 

«Никак я забыть не умею»

 
Никак я забыть не умею,
Ревнивой тоскою томим,
Что ты была прежде моею —
Душою и телом своим.
 
 
То тело – уста и ланиты —
Поныне мне жизни милей;
А душу свою схорони ты;
Довольно с меня и моей.
 
 
Я ей поделюся с тобою,
И в знойный свидания час
Пусть выйдет с единой душою
Единое тело из нас.
 

«Филистеры, в праздных платьях»

 
Филистеры, в праздных платьях,
Гуляют в долинах, в лесу,
И прыгают, точно козлята,
И славят природы красу.
 
 
И смотрят, прищурив глазёнки,
Как пышно природа цветёт,
И слушают, вытянув уши,
Как птица на ветке поёт.
 
 
В моём же покое все окна
Задёрнуты чёрным сукном,
Ночные мои привиденья
Меня посещают и днём.
 
 
Былая любовь, появляясь,
Из царства умерших встаёт,
Садится со мною, и плачет,
И сердце томительно жмёт.
 

«Порою картины былого»

 
Порою картины былого
Встают из забытых могил
И кажут мне, как я когда-то
Вблизи тебя, милая, жил.
По улицам днем я скитался,
Затерянный в грезах больных.
Бывало, все встречные смотрят:
Так был я печален и тих.
 
 
Не так было жутко мне ночью:
Все пусто и тихо кругом;
Не сплю только я с своей тенью,
И бродим мы с нею вдвоем.
 
 
Как мостом иду я – далеко
Мой шаг раздается звеня;
Из облака выглянет месяц
И грустно глядит на меня.
 
 
Вот дом твой. К нему подхожу я,
Смотрю на окно в вышине,
Окно твоей спальни девичьей —
И сердце рыдает во мне.
 
 
Я знаю, ты часто с постели
Вставала – взглянуть из окна,
Как, словно статую, сияньем
Меня обливает луна.
 

«Красавицу юноша любит»

 
Красавицу юноша любит,
Но ей полюбился другой;
Другой этот любит другую
И назвал своею женой.
 
 
За первого встречного замуж
Красавица с горя идёт,
А бедного юноши сердце
Тоска до могилы гнетёт.
 
 
Старинная сказка! Но вечно
Останется новой она,
И лучше б на свет не родился
Тот, с кем она сбыться должна!
 

«Чуть только я песню услышу»

 
Чуть только я песню услышу,
Что пела когда-то она, —
И грудь моя хочет разбиться,
Стесненья и боли полна.
 
 
И мчит меня мрачное горе
Высоко, к лесным вышинам.
Мое бесконечное горе
В слезах разрешается там.
 

«Только до слуха коснётся»

 
Только до слуха коснётся
Песня, что милая пела,
Песня заноет, забьётся,
Вырваться хочет из тела.
 
 
К лесу тоска меня гонит;
Спрятался б в чащах дремучих…
Хочется слёз мне горючих:
В них моё горе потонет!
 

«Мне снилось царское дитя»

 
Мне снилось царское дитя
С больными, бледными щеками…
Под липой мы сидели с ней,
Полны любви, сплетясь руками.
 
 
– Не нужен мне отцовский трон,
Его держава золотая;
Я не хочу его венца —
Тебя хочу я, дорогая!
 
 
– Нет, – мне ответила она, —
Тому не быть: в гробу лежу я,
И только по ночам к тебе,
Любя так сильно, прихожу я.
 

«Мой друг, мы с тобою сидели»

 
Мой друг, мы с тобою сидели
Доверчиво в лёгком челне.
Тиха была ночь, и хотели
Мы морю отдаться вполне.
 
 
И остров видений прекрасный
Дрожал, озарённый луной.
Звучал там напев сладкогласный,
Туман колыхался ночной,
 
 
Там слышались нежные звуки,
Туман колыхался, как хор, —
А мы, преисполнены муки,
Неслись на безбрежный простор.
 

«Тебя любил я и люблю теперь!»

 
Тебя любил я и люблю теперь!
И если б мир весь рухнул, верь,
Моей любви неугасимый пламень
Пробился бы и сквозь развалин камень.
 

«Летним утром в cад я вышел»

 
Летним утром в cад я вышел —
Солнце, мошки, блеск и шум;
Всё пестреет и лепечет,
Я лишь бледен и угрюм.
 
 
И цветы, склонив головки,
Тихо шепчут вслед за мной:
«Не вини сестрицу нашу,
Ты, убитый и больной».
 

«Любовь моя – страшная сказка»

 
Любовь моя – страшная сказка,
Со всем, что есть дикого в ней,
С таинственным блеском и бредом,
Создание жарких ночей.
 
 
Вот – «рыцарь и дева гуляли
В волшебном саду меж цветов…
Кругом соловьи грохотали,
И месяц светил сквозь дерев…
 
 
Нема была дева, как мрамор…
К ногам её рыцарь приник…
И вдруг великан к ним подходит,
Исчезла красавица вмиг…
 
 
Упал окровавленный рыцарь…
Исчез великан…» а потом…
Потом… Вот когда похоронят
Меня – то и сказка с концом!..
 

iknigi.net

Сборник наиболее известных стихотворений Генриха Гейне (поэтический перевод)

Schwarze Röcke, seidne Strümpfe,

Weiβe höfliche Manschetten,

Sanfte Reden, Embrasieren –

Ach, wenn sie nur Herzen hätten!

 

Herzen in der Brust und Liebe,

Warme Liebe in den Herzen,

Ach, mich tötet ihr Gesinge

Von erlognen Liebesschmerzen.

 

Auf die Berge will ich steigen,

Wo die frommen Hütten stehen,

Wo die Brust sich frei erschlieβet

Und die freien Lüfte wehen.

 

Auf die Berge will ich steigen,

Wo die dunklen Tannen ragen,

Bäche rauchen, Vögel singen,

Und die stolzen Wolken jagen.

 

Lebet wohl, ihr glatten Säle!

Glatte Herren, glatte Frauen!

Auf die Berge will ich steigen,

Lachend auf euch niederschauen.

Платья черные, чулочки,

Лоск изысканных манжет,

Сладость речи и объятий.

Ну а где ж тепло сердец?

 

Где ж любовь, и трепет душ,

Где любви вашей венец?

Ах! Как тягостен мне туш

Лицемерных ваших встреч.

 

Прочь от вас! Подальше! В горы!

Там спасенье на просторе,

Где свободно дышит грудь,

Ветры вольные поют.

 

Убежать бы в дали, в горы.

Там, где ели горделиво, возвышаются над вами.

Где ручьи журчат и птицы

Гордо мчатся с облаками.

 

Блеск дворцов. Ванили запах.

Все! Прощайте, господа!

Прочь от вас! Подальше в горы!

Там душа моя жива! (Газимагомедов М.)

moluch.ru

Генрих Гейне - Лорелей: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Не знаю, о чем я тоскую.
Покоя душе моей нет.
Забыть ни на миг не могу я
Преданье далеких лет.

Дохнуло прохладой. Темнеет.
Струится река в тишине.
Вершина горы пламенеет
Над Рейном в закатном огне.

Девушка в светлом наряде
Сидит над обрывом крутым,
И блещут, как золото, пряди
Под гребнем ее золотым.

Проводит по золоту гребнем
И песню поет она.
И власти и силы волшебной
Зовущая песня полна.

Пловец в челноке беззащитном
С тоскою глядит в вышину.
Несется он к скалам гранитным,
Но видит ее одну.

А скалы кругом все отвесней,
А волны — круче и злей.
И, верно, погубит песней
Пловца и челнок Лорелей.

Перевод Самуила Маршака

Анализ стихотворения «Лорелей» Гейне

Один из самых удачных переводов произведения «Лорелей» Генриха Гейне принадлежит перу Самуила Маршака.

Стихотворение создано немецким поэтом в 1824 году. Ему остался один год учебы в университете до выпуска, он пишет романтические пьесы, готовит к изданию книгу стихов. Источником вдохновения для Г. Гейне также послужила неразделенная любовь. Впервые на звучный топоним, означающий «шепчущая скала», обратил внимание К. Брентано. Через двадцать с лишним лет Г. Гейне создаст свою трактовку новой легенды. На русский язык стихотворение переводили несколько поэтов, С. Маршак создал свой вариант в 1951 году. Его черновики пестрят многочисленными правками в поисках наиболее точного слова, эпитета, выражения. По жанру – баллада, легенда, по размеру – трехсложник (амфибрахий) с перекрестной рифмой, 6 строф. Надо отметить, строки немецкого оригинала короче, лаконичнее перевода, и отличаются сочетанием амфибрахия с ямбом. Лирический герой – сам тоскующий поэт. Начинается стихотворение с отрицания, с признания, что герой и сам не понимает, что происходит с его сердцем: покоя душе моей нет. Страшная сказка здесь становится более элегическим «преданием». Со второй строфы идут картины природы, вечернего Рейна. Меланхолия сменяется ощущением тревоги: пламенеет в закатном огне. «Девушка в светлом наряде»: начало четверостишия обманчиво мирно, ведь героиня в финале погубит «беззащитного пловца». Ее образ лишен фантастичности, привлекателен. Несколько раз повторяется слово «золото» в различных вариациях (тут и эпитеты, и сравнение). Особое внимание уделено волосам героини. Важной деталью ее облика становится гребень. Девушка отрешенна, погружена в собственные думы. Инверсия «поет она» — начало драмы. Волшебство содержится именно в пении Лорелей. Пловец «глядит в вышину», увлекаемый властной «зовущей песней». Челнок будет разбит, но движение к гибели уже не остановить. «Волны круче и злей»: эта строка немножко вводит читателя в заблуждение. Может показаться, что на реке разбушевалась буря, и именно она – виновница смерти героя. Однако к «гранитным скалам» его несут не бурные волны, а пение задумчивой красавицы. Кажется, что ей и дела нет до того, что происходит в душе героя и на реке. В печальном финале – отзвук романтических чувств самого поэта к прекрасной Амалии, которая его отвергала раз за разом, более того, смеялась над его стихами. Несколько лет он не мог излечиться от любовного недуга.

Обработка литературного мифа «Лорелей» Г. Гейне – часть цикла «Опять на родине», входящего в его знаменитую «Книгу песен». Впоследствии произведение было неоднократно положено на музыку.

rustih.ru

Генрих Гейне - О телеологии: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Для движенья — труд нелишний! —
Две ноги нам дал всевышний,
Чтоб не стали мы все вместе,
Как грибы, торчать на месте.
Жить в застое род людской
Мог бы и с одной ногой.

Дал господь два глаза нам,
Чтоб мы верили глазам.
Верить книгам да рассказам
Можно и с единым глазом, —
Дал два глаза нам всесильный,
Чтоб могли мы видеть ясно,
Как, на радость нам, прекрасно
Он устроил мир обильный.
А средь уличного ада
Смотришь в оба поневоле:
Чтоб не стать, куда не надо,
Чтоб не отдавить мозоли, —
Мы ведь горькие страдальцы,
Если жмет ботинок пальцы.

Две руки даны нам были,
Чтоб вдвойне добро творили, —
Но не с тем, чтоб грабить вдвое,
Прикарманивать чужое,
Набивать свои ларцы,
Как иные молодцы.
(Четко их назвать и ясно
Очень страшно и опасно.
Удавить бы! Да беда:
Всё большие господа —
Меценаты, филантропы,
Люди чести, цвет Европы!
А у немцев нет сноровки
Для богатых вить веревки).

Нос один лишь дал нам бог,
Два нам были бы невпрок:
Сунув их в стакан, едва ли
Мы б вина не разливали.

Бог нам дал один лишь рот,
Ибо два — большой расход.
И с одним сыны земли
Наболтали, что могли, —
А двуротый человек
Жрал и лгал бы целый век.
Так — пока во рту жратва,
Не бубнит людское племя,
А имея сразу два —
Жри и лги в любое время.

Нам господь два уха дал.
В смысле формы — идеал!
Симметричны, и равны,
И чуть-чуть не столь длинны,
Как у серых, не злонравных
Наших родственников славных.
Дал господь два уха людям,
Зная, что любить мы будем
То, что пели Моцарт, Глюк…
Будь на свете только стук,
Грохот рези звуковой,
Геморроидальный вой
Мейербера — для него
Нам хватило б одного.

Тевтолинде в поученье
Врал я так на всех парах.
Но она сказала: «Ах!
Божье обсуждать решенье,
Сомневаться, прав ли бог, —
Ах, преступник! Ах, безбожник!
Видно, захотел сапог
Быть умнее, чем сапожник!
Но таков уж нрав людской, —
Чуть заметим грех какой:
Почему да почему?..
Друг, я верила б всему!
Мне понятно то, что бог
Мудро дал нам пару ног,
Глаз, ушей и рук по паре,
Что в одном лишь экземпляре
Подарил нам рот и нос.
Но ответь мне на вопрос:
Почему творец светил
Столь небрежно упростил
Ту срамную вещь, какой
Наделен весь пол мужской,
Чтоб давать продленье роду
И сливать вдобавок воду?
Друг ты мой, иметь бы вам
Дубликаты — для раздела
Сих важнейших функций тела, —
Ведь они, по всем правам,
Сколь для личности важны,
Столь, разно, и для страны.
Девушку терзает стыд
От сознанья, что разбит
Идеал ее, что он
Так банально осквернен.
И тоска берет Психею:
Ведь какой свершила тур,
А под лампой стал пред нею
Меннкен-Писсом бог Амур!»

Но на сей резок простой
Я ответил ей: «Постой,

Скуден женский ум и туг!
Ты не видишь, милый друг,
Смысла функций, в чьем зазорном,
Отвратительном, позорном,
Ужасающем контрасте —
Вечный срам двуногой касте.
Пользу бог возвел в систему:
В смене функции машин
Для потребностей мужчин
Экономии проблему
Разрешил наш властелин.
Нужд вульгарных и священных,
Нужд пикантных и презренных
Существо упрощено,
Воедино сведено.
Та же вещь мочу выводит
И потомков производит,
В ту же дудку жарит всяк —
И профессор и босяк.
Грубый перст и пальчик гибкий —
Оба рвутся к той же скрипке.

Каждый пьет, и жрет, и дрыхнет,
И все тот же фаэтон
Смертных мчит за Флегетон».

Друг, что слышу! Распростился
Со своей ты толстой Ганной
И как будто соблазнился
Длинной, тощей Марианной!

В жизни все бывает с нами, —
Плотью всякий рад прельститься, —
Но заигрывать с мощами…
Этот грех нам не простится.

Что за наважденье ада!
Это действует лукавый, —
Шепчет: толстых нам не надо, —
И мы тешимся с костлявой.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.