Евтушенко последние стихи


Цикл новых стихов Евгения Евтушенко

КЛАССИКА ТРИДЦАТЫХ

Гражданская война — один Волошин

был чист перед Россией. Нас прости.

Двадцатые — народ был весь раскрошен.

Тридцатые — сам сбил себя с пути.

Тридцатые — утопий испытанье.

Граница на замке. Ложь без границ.

Привитая нам ложь, как оспа втайне,

лишь с кожей отдирается от лиц.

Кто кровью сам себя не пропитает,

тот выжить даже шанс не наберет.

Как раскрестьянен, как распролетарен,

как разинтеллигентен стал народ!

Когда страна молчанием спасалась,

но только этим совесть не спасла,

литература все-таки писалась,

не опускаясь лишь до ремесла.

О, сколько нужно было вам отваги,

Чтобы в аду кромешном

выжить там.

Баркова Анна, став святой в ГУЛАГе,

и вам, Осип Эмильич Мандельштам.

А сколько они в жизни настрадались,

но дух был и при низостях высок,

и на собраньи отдала Адалис

за Пастернака хрупкий голосок.

Не дай бог пропустить вам Луговского,

не дай бог пропустить вам никого,

кто был тогда смертельно истоскован

тем, что когда-то, но поймут его.

Не оставайся где-нибудь в цитатах,

шагни ко внукам, в слезы их и смех,

измученная классика тридцатых,

быть может — победительница всех!

ГИБЕЛЬ УТКИНА

Как пули, закусали шутки.

Никто вас, Уткин, не щадил.

Вы были Жуткин, Промежуткин,

Попуткин — злобно РАПП «шутил».

От зависти, так несусветной,

наверное, за красоту

мир издевался всепоэтный,

ваш чуб завидев за версту.

«Красивые во всем красивом,

они несли свои тела».

Их расстреляв перед обрывом,

сперва раздели догола.

Не подкрасивливайте войны.

Красив не ими белый свет.

Защита родины достойна.

Гражданских войн красивых нет.

Вы, Уткин — Мотэле, страдали,

порой писали впопыхах

и в романтические дали

смогли прорваться лишь в стихах.

Но в Юзовке и Конотопе,

ни с кем не чувствуя родство,

вы, созидатели утопий,

помиловали хоть кого?

Как верить славам, укоризнам?

Кто был преступник, кто герой?

Братоубийство с романтизмом

преступно путают порой.

Какая шуточка, как дуля,

опять обиду принесла?

Но Уткина от шуток пуля

лишь настоящая спасла.

Пробила бензобак в полете.

Пылая, рухнул самолет…

За что погиб поэт, поймете.

Но лишь теперь… Земля шепнет.

БАБОЧКА РЭЯ БРЭДБЕРИ

Я из тех,

кто живут,

по мнению циников,

бреднями

про социализм с человеческим все же лицом,

иногда себя чувствуя бабочкой,

кем-то растоптанной, словно у Рэя Брэдбери,

но не веря,

что все завершится безликим концом.

Да и в капитализме есть что-то людей обезличивающее —

если люди думают, как бы себя подороже продать.

Неужели у каждого в мире цена,

обналичивающая

нашу совесть,

талант,

а вот совесть непроданная —

не благодать.

Но ведь скольким на свете и без показушной отважности,

важности,

уцелев и в глухих деревнях,

и в когтях у столиц,

без мыслишки о собственной их продажности

человечество все-таки устоит.

ПОДСКАЗКА БОГУ

Уразумел Бог бы

(пусть за подсказку простит),

чтобы не ссорились бомбы,

и всем нам ссориться —

стыд.

А если не остудиться

некоторым головам,

то некому будет стыдиться

сразу всем —

нам и вам.

МАНИЯ ПОЛИТИКОВ

Хватает в жизни нытиков —

на всех нет пирогов…

А мания политиков —

придумывать врагов.

О ЙЕМЕНЕ

У всех так мало времени,

чтоб думать и о Йемене,

где дети, как скелетики,

на общем с нами светике.

Но разве дети в Йемене

не нашенского племени —

их из людей не выгонишь.

Я — голодухи выкормыш

со станции Зимы,

и родственники мы.

Чье в мире право истины?

Одно на всех оно.

Все войны — братоубийственны,

и — голод заодно.

ИЗМЫ

Нам не надо изма,

кроме гуманизма.

Остальные измы —

просто обманизмы.

КАРУЦА — БЕССАРАБСКАЯ ТЕЛЕГА

(по словарю Даля)

Госпожа Коррупция,

вам ради прогресса

подарю каруцу я

вместо «Мерседеса».

ПЕРВЫЙ ПЕРЕВОДЧИК «БАБЬЕГО ЯРА»

Очень осторожен

с небом и землей

Шломо Эвен Шошан,

переводчик мой.

До чего воздушен,

лепесток почти,

чуть был не придушен

в газовой печи.

Он израильтянин,

не простой еврей.

Весь из ран и тайн он

родины своей.

Несмотря на это,

все еще тепла,

над Варшавским гетто

кружится зола.

Я родился всеми

всем не изменя.

Все на свете семьи

приняли меня.

Шел в Израиль, шел я,

знал, что не собьюсь,

и приехал к Шломо

я в его кибуц.

Но не то что злобность,

ну а так, намек,

там стоял автобус —

явно поперек.

Был не то что митинг,

Разговор был куц:

«Женичка, поймите,

Здесь не тот кибуц.

В Шломо нет поэта.

И ответ не дашь,

как он спасся в гетто,

этот Шломо ваш…»

Будто пропасть видя,

я не сдал его,

только «Пропустите…» —

больше ничего.

Дай мне, Боже правый,

лжи не услужить.

Не дозволь отравой

мнительности жить.

В когти козы ностры

шар земной зажат.

Подозрений ноздри

мстительно дрожат.

Хоть меня палите

враз на всех кострах,

для меня политика —

совесть, а не страх.

Встали мы на Висле

с кровью пополам.

Знали б, что за мысли

приходили к нам.

Дезику и Вайде

долго снился сон:

«Лодки нам давайте!

Поплывем, спасем».

Но по Васям Теркиным,

плывшим наугад,

с пьяноватым дерганьем

бил заградотряд.

И в момент разгрома,

подлый дав приказ,

Сталин предал Шломо,

а не Шломо нас.

Cтаростью подкошен,

я не сдамся, как

Шломo Эвен Шошан

с перышком в руках.

www.mk.ru

Все стихи Евгения Евтушенко


* * *

К. Шульженко А снег повалится, повалится... и я прочту в его канве, что моя молодость повадится опять заглядывать ко мне. И поведет куда-то за руку, на чьи-то тени и шаги, и вовлечет в старинный заговор огней, деревьев и пурги. И мне покажется, покажется по Сретенкам и Моховым, что молод не был я пока еще, а только буду молодым. И ночь завертится, завертится и, как в воронку, втянет в грех, и моя молодость завесится со мною снегом ото всех. Но, сразу ставшая накрашенной при беспристрастном свете дня, цыганкой, мною наигравшейся, оставит молодость меня. Начну я жизнь переиначивать, свою наивность застыжу и сам себя, как пса бродячего, на цепь угрюмо посажу. Но снег повалится, повалится, закружит все веретеном, и моя молодость появится опять цыганкой под окном. А снег повалится, повалится, и цепи я перегрызу, и жизнь, как снежный ком, покатится к сапожкам чьим-то там, внизу.

Евгений Евтушенко. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.


Бабий Яр

Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу. Мне кажется сейчас - я иудей. Вот я бреду по древнему Египту. А вот я, на кресте распятый, гибну, и до сих пор на мне - следы гвоздей. Мне кажется, что Дрейфус - это я. Мещанство - мой доносчик и судья. Я за решеткой. Я попал в кольцо. Затравленный, оплеванный, оболганный. И дамочки с брюссельскими оборками, визжа, зонтами тычут мне в лицо. Мне кажется - я мальчик в Белостоке. Кровь льется, растекаясь по полам. Бесчинствуют вожди трактирной стойки и пахнут водкой с луком пополам. Я, сапогом отброшенный, бессилен. Напрасно я погромщиков молю. Под гогот: "Бей жидов, спасай Россию!"- насилует лабазник мать мою. О, русский мой народ! - Я знаю - ты По сущности интернационален. Но часто те, чьи руки нечисты, твоим чистейшим именем бряцали. Я знаю доброту твоей земли. Как подло, что, и жилочкой не дрогнув, антисемиты пышно нарекли себя "Союзом русского народа"! Мне кажется - я - это Анна Франк, прозрачная, как веточка в апреле. И я люблю. И мне не надо фраз. Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели. Как мало можно видеть, обонять! Нельзя нам листьев и нельзя нам неба. Но можно очень много - это нежно друг друга в темной комнате обнять. Сюда идут? Не бойся — это гулы самой весны - она сюда идет. Иди ко мне. Дай мне скорее губы. Ломают дверь? Нет - это ледоход... Над Бабьим Яром шелест диких трав. Деревья смотрят грозно, по-судейски. Все молча здесь кричит, и, шапку сняв, я чувствую, как медленно седею. И сам я, как сплошной беззвучный крик, над тысячами тысяч погребенных. Я - каждый здесь расстрелянный старик. Я - каждый здесь расстрелянный ребенок. Ничто во мне про это не забудет! "Интернационал" пусть прогремит, когда навеки похоронен будет последний на земле антисемит. Еврейской крови нет в крови моей. Но ненавистен злобой заскорузлой я всем антисемитам, как еврей, и потому - я настоящий русский!

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Баллада о шефе жандармов...

Я представляю страх и обалденье, когда попало в Третье отделенье «На смерть Поэта»1... Представляю я, как начали все эти гады бегать, на вицмундиры осыпая перхоть, в носы табак спасительный суя. И шеф жандармов — главный идеолог, ругая подчиненных идиотов, надел очки... Дойдя до строк: «Но есть, есть божий суд, наперсники разврата...» — он, вздрогнув, огляделся воровато и побоялся еще раз прочесть. Уже давно докладец был состряпан, и на Кавказ М. Лермонтов запрятан, но Бенкендорф с тех пор утратил сон. Во время всей бодяги царедворской — приемов, заседаний, церемоний: «Есть божий суд...» — в смятенье слышал он. «Есть божий суд...» — метель ревела в окна. «Есть божий суд...» — весной стонала Волга в раздольях исстрадавшихся степных. «Есть божий суд...» — кандальники бренчали. «Есть божий суд...» — безмолвствуя, кричали глаза скидавших шапки крепостных. И шеф, трясясь от страха водянисто, украдкой превратился в атеиста. Шеф посещал молебны, как всегда, с приятцей размышляя в кабинете, что все же бога нет на этом свете, а значит, нет и божьего суда. Но вечно надо всеми подлецами — жандармами, придворными льстецами,— как будто их грядущая судьба, звучит с неумолимостью набата: «Есть божий суд, наперсники разврата... Есть божий суд... Есть грозный судия...» И если даже нет на свете бога, не потирайте руки слишком бодро: вас вицмундиры ваши не спасут,— придет за все когда-нибудь расплата. Есть божий суд, наперсники разврата, и суд поэта — это божий суд!

Евгений Евтушенко. Стихи. Россия - Родина моя. Библиотечка русской советской поэзии в пятидесяти книжках. Москва: Художественная литература, 1967.


Белые ночи в Архангельске

Белые ночи — сплошное «быть может»... Светится что-то и странно тревожит — может быть, солнце, а может, луна. Может быть, с грустью, а может, с весельем, может, Архангельском, может, Марселем бродят новехонькие штурмана. С ними в обнику официантки, а под бровями, как лодки-ледянки, ходят, покачиваясь, глаза. Разве подскажут шалонника гулы, надо ли им отстранять свои губы? Может быть, надо, а может, нельзя. Чайки над мачтами с криками вьются — может быть, плачут, а может, смеются. И у причала, прощаясь, моряк женщину в губы целует протяжно: «Как твое имя?» — «Это не важно...» Может, и так, а быть может, не так. Вот он восходит по трапу на шхуну: «Я привезу тебе нерпичью шкуру!» Ну, а забыл, что не знает — куда. Женщина молча стоять остается. Кто его знает - быть может, вернется, может быть, нет, ну а может быть, да. Чудится мне у причала невольно: чайки — не чайки, волны — не волны, он и она — не он и она: все это — белых ночей переливы, все это — только наплывы, наплывы, может, бессоницы, может быть, сна. Шхуна гудит напряженно, прощально. Он уже больше не смотрит печально. Вот он, отдельный, далекий, плывет, смачно спуская соленые шутки в может быть море, на может быть шхуне, может быть, тот, а быть может, не тот. И безымянно стоит у причала — может, конец, а быть может, начало — женщина в легоньком сером пальто, медленно тая комочком тумана,— может быть, Вера, а может, Тамара, может быть, Зоя, а может, никто...

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Благодарность

M.B. Она сказала: «Он уже уснул!»,— задернув полог над кроваткой сына, и верхний свет неловко погасила, и, съежившись, халат упал на стул. Мы с ней не говорили про любовь, Она шептала что-то, чуть картавя, звук «р», как виноградину, катая за белою оградою зубов. «А знаешь: я ведь плюнула давно на жизнь свою... И вдруг так огорошить! Мужчина в юбке. Ломовая лошадь. И вдруг — я снова женщина... Смешно?» Быть благодарным — это мой был долг. Ища защиту в беззащитном теле, зарылся я, зафлаженный, как волк, в доверчивый сугроб ее постели. Но, как волчонок загнанный, одна, она в слезах мне щеки обшептала. и то, что благодарна мне она, меня стыдом студеным обжигало. Мне б окружить ее блокадой рифм, теряться, то бледнея, то краснея, но женщина! меня! благодарит! за то, что я! мужчина! нежен с нею! Как получиться в мире так могло? Забыв про смысл ее первопричинный, мы женщину сместили. Мы ее унизили до равенства с мужчиной. Какой занятный общества этап, коварно подготовленный веками: мужчины стали чем-то вроде баб, а женщины — почти что мужиками. О, господи, как сгиб ее плеча мне вмялся в пальцы голодно и голо и как глаза неведомого пола преображались в женские, крича! Потом их сумрак полузаволок. Они мерцали тихими свечами... Как мало надо женщине — мой Бог!— чтобы ее за женщину считали.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

Благословенна русская земля, открытая для доброго зерна! Благословенны руки ее пахарей, замасленною вытертые паклей! Благословенно утро человека у Кустаная или Челекена, который вышел рано на заре и поразился вспаханной земле, за эту ночь его руками поднятой, но лишь сейчас во всем величье понятой! Пахал он ночью. Были звезды сонны. О лемех слепо торкались ручьи, и трактор шел, и попадали совы, серебряными делаясь, в лучи. Но, землю сталью синею ворочая в степи неозаренной и немой, хотел он землю увидать воочию, но увидать без солнца он не мог. И вот, лучами пахоту опробовал, перевалив за горизонт с трудом, восходит солнце, грузное, огромное, и за бугром поигрывает гром. Вот поднимается оно, вот поднимается, и с тем, как поднимается оно, так понимается, так сладко принимается все то, что им сейчас озарено! Степь отливает чернотою бархатной, счастливая отныне и навек, и пар идет, и пьяно пахнет пахотой, и что-то шепчет пашне человек...

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи. Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит. Потом под пихтою приляжет на куртку рыжую мою и мне, задумчивая, скажет: "А ну-ка, спой!.."- и я пою. Лежит, отдавшаяся песням, и подпевает про себя, рукой с латышским светлым перстнем цветок алтайский теребя. Мы были рядом в том походе. Все говорили, что она и рассудительная вроде, а вот в мальчишку влюблена. От шуток едких и топорных я замыкался и молчал, когда лысеющий топограф меня лениво поучал: "Таких встречаешь, брат, не часто. В тайге все проще, чем в Москве. Да ты не думай, что начальство! Такая ж баба, как и все..." А я был тихий и серьезный и в ночи длинные свои мечтал о пламенной и грозной, о замечательной любви. Но как-то вынес одеяло и лег в саду, а у плетня она с подругою стояла и говорила про меня. К плетню растерянно приникший, я услыхал в тени ветвей, что с нецелованным парнишкой занятно баловаться ей... Побрел я берегом туманным, побрел один в ночную тьму, и все казалось мне обманным, и я не верил ничему. Ни песням девичьим в долине, ни воркованию ручья... Я лег ничком в густой полыни, и горько-горько плакал я. Но как мое, мое владенье, в текучих отблесках огня всходило смутное виденье и наплывало на меня. Я видел - спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими глядит.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

Д. Г. Был я столько раз так больно ранен, добираясь до дому ползком, но не только злобой протаранен — можно ранить даже лепестком. Ранил я и сам — совсем невольно нежностью небрежной на ходу, а кому-то после было больно, словно босиком ходить по льду. Почему иду я по руинам самых моих близких, дорогих, я, так больно и легко ранимый и так просто ранящий других?

Евгений Евтушенко. Медленная любовь. Домашняя библиотека поэзии. Москва: Эксмо-пресс, Яуза, 1998.


* * *

В вагоне шаркают и шамкают и просят шумно к шалашу. Слегка пошатывает шахматы, а я тихонечко пишу. Я вспоминаю вечерение еще сегодняшнего дня, и медленное воцарение дыханья около меня. Пришла ко мне ты не от радости — ее почти не помнишь ты, а от какой-то общей равности, от страшной общей немоты. Пришла разумно и отчаянно. Ты, непосильно весела, за дверью прошлое оставила и снова в прошлое вошла. И, улыбаясь как-то сломанно и плача где-то в глубине, маслины косточку соленую губами протянула мне. И, устремляясь все ненадошней к несуществующему дну, как дети, мы из двух нерадостей хотели радость, хоть одну. Но вот с тетрадочкой зеленою на верхней полке я лежу. Маслины косточку соленую я за щекой еще держу. Я уезжаю от бездонности, как будто есть чему-то дно. Я уезжаю от бездомности, хотя мне это суждено. А ты в другом каком-то поезде в другие движешься края. Прости меня, такая поздняя, за то, что тоже поздний я. Еще мои воспринимания меня, как струи, обдают. Еще во мне воспоминания, как в церкви девочки, поют. Но помню я картину вещую, предпосланную всем векам. Над всей вселенною, над вечностью там руки тянутся к рукам. Художник муку эту чувствовал. Насколько мог, он сблизил их. Но все зазор какой-то чутошный меж пальцев — женских и мужских. И в нас все это повторяется, как с кем-то много лет назад. Друг к другу руки простираются, и пальцев кончики кричат. И, вытянутые над бездною, где та же, та же немота, не смогут руки наши бедные соединиться никогда.

Евгений Евтушенко. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.


В магазине

Кто в платке, а кто в платочке, как на подвиг, как на труд, в магазин поодиночке молча женщины идут. О бидонов их бряцанье, звон бутылок и кастрюль! Пахнет луком, огурцами, пахнет соусом «Кабуль». Зябну, долго в кассу стоя, но покуда движусь к ней, от дыханья женщин стольких в магазине все теплей. Они тихо поджидают — боги добрые семьи, и в руках они сжимают деньги трудные свои. Это женщины России. Это наша честь и суд. И бетон они месили, и пахали, и косили... Все они переносили, все они перенесут. Все на свете им посильно,— столько силы им дано. Их обсчитывать постыдно. Их обвешивать грешно. И, в карман пельмени сунув, я смотрю, смущен и тих, на усталые от сумок руки праведные их.

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи. Москва: Молодая гвардия, 1962.


В цекрви Кошуэты

Не умещаясь в жестких догмах, передо мной вознесена в неблагонравных, неудобных, святых и ангелах стена. Но понимаю, пряча робость, я, неразбуженный дикарь, не часть огромной церкви — роспись, а церковь — росписи деталь. Рука Ладо Гудиашвили изобразила на стене людей, которые грешили, а не витали в вышине. Он не хулитель, не насмешник, Он сам такой же теркой терт. Он то ли бог, и то ли грешник, и то ли ангел, то ли черт! И мы, художники, поэты, творцы подспудных перемен, как эту церковь Кошуэты, размалевали столько стен! Мы, лицедеи-богомазы, дурили головы господ. Мы ухитрялись брать заказы, а делать все наоборот. И как собой ни рисковали, как ни страдали от врагов, богов людьми мы рисовали И в людях видели богов!

Notes: Роспись церкви Кошуэты начата была Ладо Гудиашвили по заказу духовенства; осталась незаконченной из-за протеста заказчиков, возмущенных его манерой изображения святых. Примеч. автора..

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Вагон

Стоял вагон, видавший виды, где шлаком выложен откос. До буферов травой обвитый, он до колена в насыпь врос. Он домом стал. В нем люди жили. Он долго был для них чужим. Потом привыкли. Печь сложили, чтоб в нем теплее было им. Потом - обойные разводы. Потом - герани на окне. Потом расставили комоды. Потом прикнопили к стене открытки с видами прибоев. Хотели сделать все, чтоб он в геранях их и в их обоях не вспоминал, что он - вагон. Но память к нам неумолима, и он не мог заснуть, когда в огнях, свистках и клочьях дыма летели мимо поезда. Дыханье их его касалось. Совсем был рядом их маршрут. Они гудели, и казалось - они с собой его берут. Но сколько он не тратил силы - колес не мог поднять своих. Его земля за них схватила, и лебеда вцепилась в них. А были дни, когда сквозь чащи, сквозь ветер, песни и огни и он летел навстречу счастью, шатая голосом плетни. Теперь не ринуться куда-то. Теперь он с места не сойдет. И неподвижность - как расплата за молодой его полет.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Вальс на палубе

Спят на борту грузовики, спят краны. На палубе танцуют вальс бахилы, кеды. Все на Камчатку едут здесь — в край крайний. Никто не спросит: «Вы куда?» — лишь: «Кем вы?» Вот пожилой мерзлотовед. Вот парни — торговый флот — танцуют лихо: есть опыт! На их рубашках Сингапур, пляж, пальмы, а въелись в кожу рук металл, соль, копоть. От музыки и от воды плеск, звоны. Танцуют музыка и ночь друг с другом. И тихо кружится корабль, мы, звезды, и кружится весь океан круг за кругом. Туманен вальс, туманна ночь, путь дымчат. С зубным врачом танцует кок Вася. И Надя с Мартой из буфета чуть дышат — и очень хочется, как всем, им вальса. Я тоже, тоже человек, и мне надо, что надо всем. Быть одному мне мало. Но не сердитесь на меня вы, Надя, и не сердитесь на меня вы, Марта. Да, я стою, но я танцую! Я в роли довольно странной, правда, я в ней часто. И на плече моем руки нет вроде, и на плече моем рука есть чья-то. Ты далеко, но разве это так важно? Девчата смотрят — улыбнусь им бегло. Стою — и все-таки иду под плеск вальса. С тобой иду! И каждый вальс твой, Белла! С тобой я мало танцевал, и лишь выпив, и получалось-то у нас — так слабо. Но лишь тебя на этот вальс я выбрал. Как горько танцевать с тобой! Как сладко! Курилы за бортом плывут,.. В их складках снег вечный. А там, в Москве,— зеленый парк, пруд, лодка. С тобой катается мой друг, друг верный. Он грустно и красиво врет, врет ловко. Он заикается умело. Он молит. Он так богато врет тебе и так бедно! И ты не знаешь, что вдали, там, в море, с тобой танцую я сейчас вальс, Белла.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Волга

Мы русские. Мы дети Волги. Для нас значения полны ее медлительные волны, тяжелые, как валуны. Любовь России к ней нетленна. К ней тянутся душою всей Кубань и Днепр, Нева и Лена, и Ангара, и Енисей. Люблю ее всю в пятнах света, всю в окаймленье ивняка... Но Волга Для России — это гораздо больше, чем река. А что она — рассказ не краток. Как бы связуя времена, она — и Разин, и Некрасов1, и Ленин — это все она. Я верен Волге и России — надежде страждущей земли. Меня в большой семье растили, меня кормили, как могли. В час невеселый и веселый пусть так живу я и пою, как будто на горе высокой я перед Волгою стою. Я буду драться, ошибаться, не зная жалкого стыда. Я буду больно ушибаться, но не расплачусь никогда. И жить мне молодо и звонко, и вечно мне шуметь и цвесть, покуда есть на свете Волга, покуда ты, Россия, есть.

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи. Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

Всегда найдется женская рука, чтобы она, прохладна и легка, жалея и немножечко любя, как брата, успокоила тебя. Всегда найдется женское плечо, чтобы в него дышал ты горячо, припав к нему беспутной головой, ему доверив сон мятежный свой. Всегда найдутся женские глаза, чтобы они, всю боль твою глуша, а если и не всю, то часть ее, увидели страдание твое. Но есть такая женская рука, которая особенно сладка, когда она измученного лба касается, как вечность и судьба. Но есть такое женское плечо, которое неведомо за что не на ночь, а навек тебе дано, и это понял ты давным-давно. Но есть такие женские глаза, которые глядят всегда грустя, и это до последних твоих дней глаза любви и совести твоей. А ты живешь себе же вопреки, и мало тебе только той руки, того плеча и тех печальных глаз... Ты предавал их в жизни столько раз! И вот оно - возмездье - настает. "Предатель!"- дождь тебя наотмашь бьет. "Предатель!"- ветки хлещут по лицу. "Предатель!"- эхо слышится в лесу. Ты мечешься, ты мучишься, грустишь. Ты сам себе все это не простишь. И только та прозрачная рука простит, хотя обида и тяжка, и только то усталое плечо простит сейчас, да и простит еще, и только те печальные глаза простят все то, чего прощать нельзя...

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Глубина

В. Соколову Будил захвоенные дали рев парохода поутру, а мы на палубе стояли и наблюдали Ангару. Она летела озаренно, и дно просвечивало в ней сквозь толщу волн светло-зеленых цветными пятнами камней. Порою, если верить глазу, могло казаться на пути, что дна легко коснешься сразу, лишь в воду руку опусти. Пусть было здесь немало метров, но так вода была ясна, что оставалась неприметной ее большая глубина. Я знаю: есть порой опасность в незамутненности волны, ведь ручейков журчащих ясность отнюдь не признак глубины. Но и другое мне знакомо, и я не ставлю ни во грош бессмысленно глубокий омут, где ни черта не разберешь. И я хотел бы стать волною реки, зарей пробитой вкось, с неизмеримой глубиною и каждым камешком насквозь!

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Граждане, послушайте меня...

Д. Апдайку Я на пароходе "Фридрих Энгельс", ну а в голове - такая ересь, мыслей безбилетных толкотня. Не пойму я - слышится мне, что ли, полное смятения и боли: "Граждане, послушайте меня..." Палуба сгибается и стонет, под гармошку палуба чарльстонит, а на баке, тоненько моля, пробует пробиться одичало песенки свербящее начало: "Граждане, послушайте меня..." Там сидит солдат на бочкотаре. Наклонился чубом он к гитаре, пальцами растерянно мудря. Он гитару и себя изводит, а из губ мучительно исходит: "Граждане, послушайте меня..." Граждане не хочут его слушать. Гражданам бы выпить и откушать и сплясать, а прочее - мура! Впрочем, нет,- еще поспать им важно. Что он им заладил неотвязно: "Граждане, послушайте меня..."? Кто-то помидор со смаком солит, кто-то карты сальные мусолит, кто-то сапогами пол мозолит, кто-то у гармошки рвет меха. Но ведь сколько раз в любом кричало и шептало это же начало: "Граждане, послушайте меня..." Кто-то их порой не слушал тоже. Распирая ребра и корежа, высказаться суть их не могла. И теперь, со вбитой внутрь душою, слышать не хотят они чужое: "Граждане, послушайте меня..." Эх, солдат на фоне бочкотары, я такой же - только без гитары... Через реки, горы и моря я бреду и руки простираю и, уже охрипший, повторяю: "Граждане, послушайте меня..." Страшно, если слушать не желают. Страшно, если слушать начинают. Вдруг вся песня, в целом-то, мелка, вдруг в ней все ничтожно будет, кроме этого мучительного с кровью: "Граждане, послушайте меня..."?!

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Дай бог!

Дай бог слепцам глаза вернуть и спины выпрямить горбатым. Дай бог быть богом хоть чуть-чуть, но быть нельзя чуть-чуть распятым. Дай бог не вляпаться во власть и не геройствовать подложно, и быть богатым — но не красть, конечно, если так возможно. Дай бог быть тертым калачом, не сожранным ничьею шайкой, ни жертвой быть, ни палачом, ни барином, ни попрошайкой. Дай бог поменьше рваных ран, когда идет большая драка. Дай бог побольше разных стран, не потеряв своей, однако. Дай бог, чтобы твоя страна тебя не пнула сапожищем. Дай бог, чтобы твоя жена тебя любила даже нищим. Дай бог лжецам замкнуть уста, глас божий слыша в детском крике. Дай бог живым узреть Христа, пусть не в мужском, так в женском лике. Не крест — бескрестье мы несем, а как сгибаемся убого. Чтоб не извериться во всем, Дай бог ну хоть немного Бога! Дай бог всего, всего, всего и сразу всем — чтоб не обидно... Дай бог всего, но лишь того, за что потом не станет стыдно.

Евгений Евтушенко. Ростов-на-Дону: Феникс, 1996.


Два города

Я, как поезд, что мечется столько уж лет между городом Да и городом Нет. Мои нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да! Все мертво, все запугано в городе Нет. Он похож на обитый тоской кабинет. По утрам натирают в нем желчью паркет. В нем диваны - из фальши, в нем стены - из бед. В нем глядит подозрительно каждый портрет. В нем насупился замкнуто каждый предмет. Черта с два здесь получишь ты добрый совет, или, скажем, привет, или белый букет. Пишмашинки стучат под копирку ответ: "Нет-нет-нет... Нет-нет-нет... нет-нет-нет..." А когда совершенно погасится свет, начинают в нем призраки мрачный балет. Черта с два - хоть подохни - получишь билет, чтоб уехать из черного города Нет... Ну, а в городе Да - жизнь, как песня дрозда. Этот город без стен, он - подобье гнезда. С неба просится в руки любая звезда. Просят губы любые твоих без стыда, бормоча еле слышно: "А,- все ерунда..." - и сорвать себя просит, дразня, резеда, и, мыча, молоко предлагают стада, и ни в ком подозрения нет ни следа, и куда ты захочешь, мгновенно туда унесут поезда, самолеты, суда, и, журча, как года, чуть лепечет вода: "Да-да-да... Да-да-да... Да-да-да..." Только скучно, по правде сказать, иногда, что дается мне столько почти без труда в разноцветно светящемся городе Да... Пусть уж лучше мечусь до конца моих лет между городом Да и городом Нет! Пусть уж нервы натянуты, как провода, между городом Нет и городом Да!

Строфы века. Антология русской поэзии. Сост. Е.Евтушенко. Минск, Москва: Полифакт, 1995.


Дворец

Сказки, знаю нас - напрасно вы не молвитесь! Ведь недаром сон я помню до сих пор: я сижу у синя моря, добрый молодец. Я кручинюсь. Я оперся о топор. Призывал меня вчера к себе царь-батюшка и такие мне говаривал слова: "На тебе, гляжу, заплатанное платьишко, да и лапти твои держатся едва. Гей, возьмите, мои слуги, добра молодца, отведите его к синю морю вы. А не сделает к утру - пускай помолится. Не сносить ему шалавой головы! Вы ведите его к морю, да не цацкайтесь!" Благодарно я склонился до земли. Подхватили меня крепко слуги царские и сюда, на эту кручу, привели. Был не очень-то настроен веселиться я, как избавиться, не знал я, от беды. Вдруг я вижу что Премудрой Василисою появляешься ты прямо из воды! На меня ты, подбодряя словно, глянула и, пройдя по морю синему пешком, трижды топнула решительно сафьяновым, шитым золотом заморским сапожком. Там, где бровью указала чернодужною, затвердели волны глыбами земли. Где на землю кику бросила жемчужную, там палаты камня белого взошли. И смотрел, застыв на круче, удивленно я, как, улыбкой создавая острова, доставала ты, шутя, сады зеленые то из лева, то из права рукава. Птиц пустила в небеса, мосты расставила. "Будь спокоен!- мне сказала.- Можешь спать". И скользнула легкой тенью, и растаяла, и оставила до случая опять. А наутро просыпаюсь я от гомона. Вижу я - стоит народ, разинув рот. Вижу - движется ко мне толпа огромная, окружает и к царю меня ведет. Царь дарит меня и милостью и ласкою (правда, милость государя до поры), но пока хожу, одет в наряды фряжские, и уже поют мне славу гусляры. И не знают люди, чудом ослепленные, что не я - его действительный творец, что не мной сады посажены зеленые и построен белокаменный дворец...

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


Долгие крики

Ю. Казакову Дремлет избушка на том берегу. Лошадь белеет на темном лугу. Криком кричу и стреляю, стреляю, а разбудить никого не могу. Хоть бы им выстрелы ветер донес, хоть бы услышал какой-нибудь пес! Спят как убитые... «Долгие крики» — так называется перевоз. Голос мой в залах гремел, как набат, площади тряс его мощный раскат, а дотянуться до этой избушки и пробудить ее — он слабоват. И для крестьян, что, устало дыша, спят, словно пашут, спят не спеша, так же неслышен мой голос, как будто шелест сосен и шум камыша. Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк? Ты растерялся, промок и продрог. Кончились пули. Сорван твой голос. Дождь заливает твой костерок. Но не тужи, что обидно до слез. Можно о стольком подумать всерьез. Времени много... «Долгие крики» — так называется перевоз.

Евгений Евтушенко. Мое самое-самое. Москва, Изд-во АО "ХГС" 1995.


* * *

Гале Дорога в дождь — она не сладость. Дорога в дождь — она беда. И надо же — какая слякоть, какая долгая вода! Все затемненно — поле, струи, и мост, и силуэт креста, и мокрое мерцанье сбруи, и всплески белые хвоста. Еще недавно в чьем-то доме, куда под праздник занесло, я мандариновые дольки глотал непризнанно и зло. Все оставляло злым, голодным — хозяйка пышная в песце и споры о романе модном и о приехавшем певце. А нынче — поле с мокрой рожью, дорога, дед в дождевике, и тяжелы сырые вожжи в его медлительной руке. Ему б в тепло, и дела мало! Ему бы водки да пивца! Не знает этого романа, не слышал этого певца. Промокла кляча, одурела. Тоскливо хлюпают следы. Зевает возчик. Надоело дождь вытряхать из бороды.

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи. Москва: Молодая гвардия, 1962.


* * *

Есть пустота от смерти чувств и от потери горизонта, когда глядишь на горе сонно и сонно радостям ты чужд. Но есть иная пустота. Нет ничего ее священней. В ней столько звуков и свечений. В ней глубина и высота. Мне хорошо, что я в Крыму живу, себя от дел отринув, в несуетящемся кругу, кругу приливов и отливов. Мне хорошо, что я ловлю на сизый дым похожий вереск, и хорошо, что ты не веришь, как сильно я тебя люблю. Иду я в горы далеко, один в горах срываю груши, но мне от этого не грустно,— вернее, грустно, но легко. Срываю розовый кизил с такой мальчишескостью жадной! Вот он по горлу заскользил — продолговатый и прохладный. Лежу в каком-то шалаше, а на душе так пусто-пусто, и только внутреннего пульса биенье слышится в душе. О, как над всею суетой блаженна сладость напоенья спокойной светлой пустотой — предшественницей наполненья!

Евг. Евтушенко. Взмах руки. Стихи. Москва: Молодая гвардия, 1962.


Зависть

Завидую я. Этого секрета не раскрывал я раньше никому. Я знаю, что живет мальчишка где-то, и очень я завидую ему. Завидую тому, как он дерется,- я не был так бесхитростен и смел. Завидую тому, как он смеется,- я так смеяться в детстве не умел. Он вечно ходит в ссадинах и шишках,- я был всегда причесанней, целей. Все те места, что пропускал я в книжках, он не пропустит. Он и тут сильней. Он будет честен жесткой прямотою, злу не прощая за его добро, и там, где я перо бросал: "Не стоит!"- он скажет: "Стоит!"- и возьмет перо. Он если не развяжет, так разрубит, где я ни развяжу, ни разрублю. Он, если уж полюбит, не разлюбит, а я и полюблю, да разлюблю. Я скрою зависть. Буду улыбаться. Я притворюсь, как будто я простак: "Кому-то же ве

rupoem.ru

Евгений Евтушенко. 10 стихотворений | Персона | Культура

Свои 80 лет Евтушенко уже отмечал год назад, хотя по паспорту юбилей у него в этом году. Дело в том, что, когда в 1944 году мать Зинаида Ермолаевна возвращалась в Москву из эвакуации, она поменяла документы сына, изменив его фамилию с немецкой Гангнус на свою девичью — Евтушенко, заодно и занизив возраст ребёнка, чтобы не оформлять на него пропуск (для детей младше 12 лет он не требовался).

Почти все стихи Евтушенко — о России, хотя в том же 1991 году он уехал в США и постоянно проживает в штате Оклахома. Поэт и сегодня пишет много «на злобу дня». В 2013 году Евтушенко стал лауреатом одной из самых крупных российских литературных премий — «Поэт».

Последние годы Евтушенко работает над масштабной антологией современной русской поэзии, но пишет и стихи. АиФ.ru вспомнил 10 известных стихотворений поэта.

Евгений Евтушенко, 1998 год. Фото: www.russianlook.com

Бабий яр

Деревья смотрят грозно,

по-судейски.

Всё молча здесь кричит,

и, шапку сняв,

я чувствую,

как медленно седею.

И сам я,

как сплошной беззвучный крик,

над тысячами тысяч погребенных.

Я —

каждый здесь расстрелянный старик.

Я —

каждый здесь расстрелянный ребёнок.

Ничто во мне

про это не забудет!

«Интернационал»

пусть прогремит,

когда навеки похоронен будет

последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам,

как еврей,

и потому —

я настоящий русский!

Белые снеги

Идут белые снеги,

как по нитке скользя…

Жить и жить бы на свете,

но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,

растворяясь вдали,

словно белые снеги,

идут в небо с земли.

Идут белые снеги…

И я тоже уйду.

Не печалюсь о смерти

и бессмертья не жду.

Быть бессмертным не в силе,

но надежда моя:

если будет Россия,

значит, буду и я.

Читайте также: Евгений Евтушенко: «Как поэт я хотел соединить Маяковского и Есенина» >>

Наследники Сталина

Куда ещё тянется провод из гроба того?

Нет, Сталин не сдался. Считает он смерть поправимостью.

Мы вынесли из мавзолея его.

Но как из наследников Сталина Сталина вынести?

Иные наследники розы в отставке стригут,

А втайне считают, что временна эта отставка.

Иные и Сталина даже ругают с трибун,

А сами ночами тоскуют о времени старом.

Наследников Сталина, видно, сегодня не зря

Хватают инфаркты. Им, бывшим когда-то опорами,

Не нравится время, в котором пусты лагеря,

А залы, где слушают люди стихи, переполнены.

Велела не быть успокоенным Родина мне.

Пусть мне говорят: «Успокойся…» — спокойным я быть не сумею.

Покуда наследники Сталина живы ещё на земле,

Мне будет казаться, что Сталин ещё в мавзолее.

Евгений Евтушенко, 2008 год. Фото: www.russianlook.com

Нежность

Разве же можно,

чтоб всё это длилось?

Это какая-то несправедливость…

Где и когда это сделалось модным:

«Живым — равнодушье,

внимание — мёртвым?»

Люди сутулятся,

выпивают.

Люди один за другим

выбывают,

и произносятся

для истории

нежные речи о них —

в крематории…

Что Маяковского жизни лишило?

Что револьвер ему в руки вложило?

Ему бы —

при всём его голосе,

внешности —

дать бы при жизни

хоть чуточку нежности.

Люди живые —

они утруждают.

Нежностью

только за смерть награждают.

Братская ГЭС

Молитва перед поэмой

Поэт в России — больше, чем поэт.

В ней суждено поэтами рождаться

лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства,

кому уюта нет, покоя нет.

Поэт в ней — образ века своего

и будущего призрачный прообраз.

Поэт подводит, не впадая в робость,

итог всему, что было до него.

Сумею ли? Культуры не хватает…

Нахватанность пророчеств не сулит…

Но дух России надо мной витает

и дерзновенно пробовать велит.

И, на колени тихо становясь,

готовый и для смерти, и победы,

прошу смиренно помощи у вас,

великие российские поэты…

Евгений Евтушенко, 2006 год. Фото: www.russianlook.com

Любимая, спи!

Солёные брызги блестят на заборе.

Калитка уже на запоре.

И море,

дымясь, и вздымаясь, и дамбы долбя,

солёное солнце всосало в себя.

Любимая, спи…

Мою душу не мучай,

Уже засыпают и горы, и степь,

И пёс наш хромучий,

лохмато-дремучий,

Ложится и лижет солёную цепь.

И море — всем топотом,

и ветви — всем ропотом,

И всем своим опытом —

пёс на цепи,

а я тебе — шёпотом,

потом — полушёпотом,

Потом — уже молча:

«Любимая, спи…»

Любимая, спи…

Позабудь, что мы в ссоре.

Памяти Есенина

Поэты русские,

друг друга мы браним —

Парнас российский дрязгами засеян.

но все мы чем-то связаны одним:

любой из нас хоть чуточку Есенин.

И я — Есенин,

но совсем иной.

В колхозе от рожденья конь мой розовый.

Я, как Россия, более суров,

и, как Россия, менее берёзовый.

Есенин, милый,

изменилась Русь!

Старый друг

Мне снится старый друг,

который стал врагом,

но снится не врагом,

а тем же самым другом.

Со мною нет его,

но он теперь кругом,

и голова идёт

от сновидений кругом.

Мне снится старый друг,

крик-исповедь у стен

на лестнице такой,

где чёрт сломает ногу,

и ненависть его,

но не ко мне, а к тем,

кто были нам враги

и будут, слава Богу.

Евгений Евтушенко, 1981 год. Фото: www.russianlook.com

Фронтовик

Глядел я с верным другом Васькой,

укутан в тёплый тётин шарф,

и на фокстроты, и на вальсы,

глазок в окошке продышав.

Глядел я жадно из метели,

из молодого января,

как девки жаркие летели,

цветастым полымем горя.

Открылась дверь с игривой шуткой,

и в серебрящейся пыльце —

счастливый смех, и шёпот шумный,

и поцелуи на крыльце.

Взглянул —

и вдруг застыло сердце.

Я разглядел сквозь снежный вихрь:

стоял кумир мальчишек сельских —

хрустящий,

бравый фронтовик.

Со мною вот что происходит…

Со мною вот что происходит:

ко мне мой старый друг не ходит,

а ходят в мелкой суете

разнообразные не те.

И он

не с теми ходит где-то

и тоже понимает это,

и наш раздор необъясним,

и оба мучимся мы с ним.

Со мною вот что происходит:

совсем не та ко мне приходит,

мне руки на плечи кладёт

и у другой меня крадёт.

А той —

скажите, бога ради,

кому на плечи руки класть?

Та,

у которой я украден,

в отместку тоже станет красть.

Не сразу этим же ответит,

а будет жить с собой в борьбе

и неосознанно наметит

кого-то дальнего себе.

О, сколько

Нервных

и недужных,

ненужных связей,

дружб ненужных!

Куда от этого я денусь?!

О, кто-нибудь,

приди,

нарушь

чужих людей соединённость

и разобщённость

близких душ!

aif.ru

Популярные стихи Евгения Евтушенко

Здесь собраны все стихи русского поэта Евгений Евтушенко на тему Популярные стихи.

» Бабий Яр
Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет,...
» Белые ночи в Архангельске
Белые ночи — сплошное «быть может»... Светится что-то и странно тревожит — может быть, солнце, а может, луна. Может быть, с грустью, а может, с весельем,...
» Дай бог!
Дай бог слепцам глаза вернуть и спины выпрямить горбатым. Дай бог быть богом хоть чуть-чуть, но быть нельзя чуть-чуть распятым....
» Злость
Добро должно быть с кулаками. (из разговора) Мне говорят, качая головой:...
» Идут белые снеги...
Идут белые снеги, как по нитке скользя... Жить и жить бы на свете, но, наверно, нельзя....
» Молитва перед поэмой
Поэт в России - больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет....
» Монолог голубого песца
Я голубой на звероферме серой, но, цветом обреченный на убой, за непрогрызной проволочной сеткой не утешаюсь тем, что голубой....
» Ольховая сережка
Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую, начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,...
» Пришли иные времена...
Пришли иные времена. Взошли иные имена. Они толкаются, бегут. Они врагов себе пекут,...

Евгений Евтушенко

rupoem.ru

Евгений Евтушенко. Лучшие стихи Евгения Евтушенко на портале ~ Beesona.Ru

НазваниеТемаДата
И. Тарбе
Ты большая в любви 1953 г.
* * * 1956 г.
С Преображенскому 1961 г.
Качался старый дом...
Паруса Стихи о любви 1969 г.
Я только внешне, только внешне 1960 г.
Ты спрашивала шепотом: 1957-1975
Молитва 1996 г.
Я разлюбил тебя... Банальная развязка.
Карьера 1957 г.
Певица Стихи о войне 1951 г.
* * * 1966 г.
Я комнату снимаю на Сущевской 1958 г.
Когда мужики ряболицые
Ольховая сережка 1975 г.
Я у рудничной чайной 1955 г.
При каждом деле есть случайный мальчик 1954 г.
Пришли иные времена...
* * * 1955 г.
Вальс на палубе 1957 г.
Качался старый дом, в хорал слагая скрипы Стихи о любви 1966 г.
И. Глазунову
Пролог
Я товарища хороню...
Фронтовик Стихи о любви 1955 г.
Не надо
Не разглядывать в лупу 1953 г.
Последний мамонт 1956 г.
Благодарность Стихи о любви 1968 г.
Я у рудничной чайной...
Я только внешне, только внешне...
Д Г 1973 г.
Паровозный гудок...
Можно всё ещё спасти Стихи о любви
Памяти Есенина Стихи о войне 1965 г.
При каждом деле есть случайный мальчик.
По Печоре 1963 г.
Н Тарасову Стихи о любви 1960 г.
Черные бандерильи 1967 г., Севилья — Москва
В вагоне шаркают и шамкают...
Я сибирской породы.
М. Бернесу
Я комнату снимаю на Сущевской.
Что заставляет Стихи о любви, Стихи о войне 1958 г.
Пора вставать...
Нежность 1955 г.
К добру ты или к худу Стихи о любви 1953 г.
Монолог бывшего попа, ставшего боцманом на Лене Стихи о любви 1967 г.
Лифтерше Маше под сорок.
Не исчезай Стихи о любви 1977 г.
Есть пустота от смерти чувств... Стихи о любви
Среди любовью слывшего Стихи о любви
Муки совести 1966 г.
Последняя попытка 1986 г., Петрозаводск
Когда взошло твое лицоююю
Спутница 1954 г.
Поэт (Предощущение стиха...) Стихи о войне 1965 г.
Рассматривайте временность гуманно.
Из воды выходила женщина 1958 г.
Белые ночи в Архангельске 1964 г.
О, нашей молодости споры...
Зашумит ли клеверное поле...
Не понимать друг друга страшно - Стихи о дружбе 1956 г.
При каждом деле есть случайный мальчик...
Твоя душа 1956 г.
В цекрви Кошуэты 1958 г.
Когда убили Лорку
Я сибирской породы...
Не понимаю 1956 г.
Карликовые березы 1966 г.
Волна волос прошла свкозь мои пальцы... Стихи о любви
Пришли иные времена.
Граждане, послушайте меня... 1963 г.
Я кошелек 1955 г.
Уходят матери 1960 г.
Мой пес 1958 г.
Много слов говорил умудренных...
Пролог (Я разный...) Стихи о любви 1955 г.
Ревю стариков Стихи о любви 1967, Барселона — Москва
Д. Г.
Патриаршие пруды 1957 г.
Ограда 1961 г.
Гале
Одиночество Стихи о жизни, Стихи о войне 1959 г.
Паровозный гудок 1951 г.
Картинка детства 1963 г.
Когда мужчине сорок лет 1972 г.
Старый друг Стихи о любви, Стихи о войне 1973 г.
Не разглядывать в лупу...

www.beesona.ru

Стихи-посвящения Евгения Евтушенко

Здесь собраны все стихи русского поэта Евгений Евтушенко на тему Стихи-посвящения.

» Бабий Яр
Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье. Мне страшно. Мне сегодня столько лет,...
» Благодарность
Она сказала: «Он уже уснул!»,— задернув полог над кроваткой сына, и верхний свет неловко погасила, и, съежившись, халат упал на стул....
» Глубина
Будил захвоенные дали рев парохода поутру, а мы на палубе стояли и наблюдали Ангару....
» Граждане, послушайте меня...
Я на пароходе "Фридрих Энгельс", ну а в голове - такая ересь, мыслей безбилетных толкотня. Не пойму я - слышится мне, что ли,...
» Долгие крики
Дремлет избушка на том берегу. Лошадь белеет на темном лугу. Криком кричу и стреляю, стреляю, а разбудить никого не могу....
» Карликовые березы
Мы - карликовые березы. Мы крепко сидим, как занозы, у вас под ногтями, морозы. И вечномерзлотное ханство...
» Карьера
Твердили пастыри, что вреден и неразумен Галилей, но, как показывает время: кто неразумен, тот умней....
» Киоск звукозаписи
Бок о бок с шашлычной, шипящей так сочно, киоск звукозаписи около Сочи....
» Кладбище китов
На кладбище китов на снеговом погосте стоят взамен крестов их собственные кости....
» Когда я думаю о Блоке...
Когда я думаю о Блоке, когда тоскую по нему, то вспоминаю я не строки, а мост, пролетку и Неву....
» Моей собаке
В стекло уткнувши черный нос, все ждет и ждет кого-то пес. Я руку в шерсть его кладу, и тоже я кого-то жду....
» Муки совести
Мы живем, умереть не готовясь, забываем поэтому стыд, но мадонной невидимой совесть на любых перекрестках стоит....
» Неразделенная любовь
Любовь неразделенная страшна, но тем, кому весь мир лишь биржа, драка, любовь неразделенная смешна, как профиль Сирано де Бержерака....
» Нет лет
«Нет лет...» — вот что кузнечики стрекочут нам в ответ на наши страхи постаренья...
» Окно выходит в белые деревья...
Окно выходит в белые деревья. Профессор долго смотрит на деревья. Он очень долго смотрит на деревья и очень долго мел крошит в руке....
» Памяти Есенина
Поэты русские, друг друга мы браним — Парнас российский дрязгами засеян. но все мы чем-то связаны одним:...
» Паруса
Вот лежит перед морем девочка. Рядом книга. На буквах песок. А страничка под пальцем не держится — трепыхается, как парусок....
» Подранок
Сюда, к просторам вольным, северным, где крякал мир и нерестился, я прилетел, подранок, селезень, и на Печору опустился....
» Последняя попытка
Моей жене Маше, подарившей мне с той поры, как было написано стихотворение, двух сыновей - Женю и Митю....
» Свадьбы
О, свадьбы в дни военные! Обманчивый уют, слова неоткровенные о том, что не убьют......
» Смеялись люди за стеной
Смеялись люди за стеной, а я глядел на эту стену с душой, как с девочкой больной в руках, пустевших постепенно....
» Третий снег
Смотрели в окна мы, где липы чернели в глубине двора. Вздыхали: снова снег не выпал, а ведь пора ему, пора....
» Уходят матери
Уходят наши матери от нас, уходят потихонечку, на цыпочках, а мы спокойно спим,...

Евгений Евтушенко

rupoem.ru

Идут белые снеги: пять стихотворений Евтушенко о жизни, смерти и любви - Культура

1 апреля в клинике в городе Талса (штат  Оклахома) скончался поэт Евгений Евтушенко. В больнице, несмотря на тяжелое состояние, он продолжал работать над заключительными главами своей последней книги. По словам близкого друга поэта, почетного консула Белоруссии в Америке, руководителя фонда "Духовная дипломатия" Михаила Моргулиса, "роман, хоть и не автобиографичный, но в него вкраплены многие личные воспоминания Евтушенко, переживания, эмоции, документальные события из жизни". ТАСС вспоминает самые известные стихотворения поэта, которые слышал каждый.

* * *

Идут белые снеги,
как по нитке скользя...
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.
  
Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.
  
Идут белые снеги...
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.
  
Я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.
  
И я думаю грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной,
больше жизни любил?
  
А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом,
  
дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.
  
Если было несладко
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.
  
И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.
  
Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.
  
Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,
  
Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.
  
Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.
  
1965


* * *


Достойно, главное достойно
любые встретить времена,
когда эпоха то застойна,
то взбаламучена она.
    
Достойно, главное достойно,
чтоб раздаватели щедрот
не довели тебя до стойла
и не заткнули сеном рот.
    
Страх перед временем — паденье,
на трусость душу не потрать,
но приготовь себя к потере
всего, что страшно потерять.
    
И если все переломалось,
как невозможно предрешить,
скажи себе такую малость:
"И это надо пережить..."

1976


* * *

А снег идёт, а снег идёт,
И всё вокруг чего-то ждёт...
Под этот снег, под тихий снег,
Хочу сказать при всех:
"Мой самый главный человек,
Взгляни со мной на этот снег -
Он чист, как то, о чём молчу,
О чём сказать хочу".
Кто мне любовь мою принёс?
Наверно, добрый Дед Мороз.
Когда в окно с тобой смотрю,
Я снег благодарю.
А снег идёт, а снег идёт,
И всё мерцает и плывёт.
За то, что ты в моей судьбе,
Спасибо, снег, тебе.

1975

 

* * *
    Б. Ахмадулиной
Со мною вот что происходит:
ко мне мой старый друг не ходит,
а ходят в мелкой суете
разнообразные не те.
И он
    не с теми ходит где-то
и тоже понимает это,
и наш раздор необъясним,
и оба мучаемся с ним.
Со мною вот что происходит:
совсем не та ко мне приходит,
мне руки на плечи кладёт
и у другой меня крадёт.
А той -
        скажите, бога ради,
кому на плечи руки класть?
Та,
   у которой я украден,
в отместку тоже станет красть.
Не сразу этим же ответит,
а будет жить с собой в борьбе
и неосознанно наметит
кого-то дальнего себе.
О, сколько нервных
                  и недужных,
ненужных связей,
                дружб ненужных!
Во мне уже осатанённость!
О, кто-нибудь,
              приди,
                    нарушь
чужих людей
           соединённость
и разобщённость
               близких душ!

1975

* * *

Нас в набитых трамваях болтает,
Нас мотает одна маета,
Нас метро то и дело глотает,
Выпуская из дымного рта.
В шумных улицах, в белом порханьи
Люди, ходим мы рядом с людьми,
Перемешаны наши дыханья,
Перепутаны наши следы,
Перепутаны наши следы.
Из карманов мы курево тянем,
Популярные песни мычим,
Задевая друг друга локтями,
Извиняемся или молчим.
По Садовым, Лебяжьим и Трубным
Каждый вроде отдельным путём,
Мы, не узнанные друг другом,
Задевая друг друга, идём,
Задевая друг друга, идём.

1956

tass.ru

Пять стихотворений Евтушенко о жизни, смерти и любви

Великий поэт Евгений Евтушенко скончался в США на 85-м году жизни. Вспоминаем его творчество.

*****

Так мала в этом веке пока что

человеческой жизни цена!...

Под крылами голубки Пикассо

продолжается всюду война.

Наших жен мы поспешно целуем,

обнимаем поспешно детей,

и уходим от них, и воюем

на войне человечьих страстей.

Мы воюем с песками, снегами,

с небесами воюем, землей;

мы воюем с неправдой, долгами,

с дураками и сами с собой.

И когда умираем, не смейте

простодушно поверить вполне

ни в инфаркт, ни в естественность смерти, --

мы убиты на этой войне.

И мужей, без вины виноватых,

наши жены, приникнув к окну,

провожают глазами солдаток

на суровую эту войну.

*****

Не исчезай... Исчезнув из меня,

развоплотясь, ты из себя исчезнешь,

себе самой навеки изменя,

и это будет низшая нечестность.

Не исчезай...Исчезнуть -- так легко.

Воскреснуть друг для друга невозможно.

Смерть втягивает слишком глубоко.

Стать мертвым хоть на миг -- неосторожно.

Не исчезай... Забудь про третью тень.

В любви есть только двое. Третьих нету.

Чисты мы будем в Судный день,

когда нас трубы призовут к ответу.

Не исчезай...Мы искупили грех.

Мы оба неподсудны, невозбраннны.

Достойны мы с тобой прощенья тех,

кому невольно причинили раны.

Не исчезай... Исчезнуть можно вмиг,

но как нам после встретиться в столетьях?

Возможен ли на свете твой двойник

и мой двойник? Лишь только в наших детях.

Не исчезай. Дай мне свою ладонь.

На ней написан я -- я в это верю.

Тем и страшна последняя любовь,

что это не любовь, а страх потери.

*****

Я не сдаюсь, но все-таки сдаю.

Я в руки брать перо перестаю,

и на мои усталые уста

пугающе нисходит немота.

Но слышу я, улегшийся в пoстель,

как что-то хочет сообщить метель

И как трамваи в шуме снеговом

Звенят печально -- каждый о своем.

Пытаются шептать клочки афиш,

пытается кричать железо крыш,

и в трубах петь пытается воды,

и так мычат бессильно провода.

И люди тоже, если плохо им,

Не могут рассказать всего другим,

Наедине с собой они молчат

Или вот так же горестно мычат.

И вот я снова за столом своим.

Я как возможность высказаться им.

А высказать других, о них скорбя,

И есть возможность высказать себя.

****

Я жаден до людей,

я жаден все лютей.

Я жаден до портних,

министров и уборщиц,

до слез и смеха их,

величий и убожеств.

Как молодой судья,

свой приговор тая,

подслушиваю я,

подсматриваю я.

И жаль, что, как на грех,

никак нельзя успеть

подслушать сразу всех,

всех сразу подсмотреть!

Я - АНГЕЛ

Не пью.

люблю свою жену.

Свою -- я это акцентирую.

Я так по -- ангельски живу --

чуть Щипачева не цитирую.

От этой жизни я зачах.

На женщин всех глаза закрыл я.

Неловкость чувствую в плечах.

Ого!

Растут, наверно, крылья.

Я растерялся.

Я в тоске.

Растут -- зануды!

Дело скверно!

Теперь придется в пиджаке

проделать прорези, наверно.

Я ангел.

Жизни не корю

за все жестокие обидности.

Я -- ангел.

Только вот курю.

Я -- из курящей разновидности.

Быть ангелом -- страннейший труд.

Лишь дух один.

Ни грамма тела.

И мимо женщины идут,

я ангел.

Что со мною делать!

Пока что я для них не в счет,

пока что я в небесном ранге,

но самый страшный в жизни черт,

учтите, -- это бывший ангел!

Поделиться видео </>

Умер Евгений Евтушенко.Великий российский и советский поэт скончался на 85-м году жизни

КСТАТИ

Мария Евтушенко: Евгений Александрович скончался. Мирно. Во сне...

Вдова великого поэта поделилась своей болью с корреспондентом «Комсомолки» (подробности)

www.kp.ru

Евгений Евтушенко - Нет лет: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

«Нет
лет…» —
вот что кузнечики стрекочут нам в ответ
на наши страхи постаренья
и пьют росу до исступленья,
вися на стеблях на весу
с алмазинками на носу,
и каждый —
крохотный зелененький поэт.

«Нет
лет…» —
вот что звенит,
как будто пригоршня монет,
в кармане космоса дырявом горсть планет,
вот что гремят, не унывая,
все недобитые трамваи,
вот что ребячий прутик пишет на песке,
вот что, как синяя пружиночка,
чуть-чуть настукивает жилочка
у засыпающей любимой на виске.

Нет
лет.
Мы все,
впадая сдуру в стадность,
себе придумываем старость,
но что за жизнь,
когда она — самозапрет?
Копни любого старика
и в нем найдешь озорника,
а женщины немолодые —
все это девочки седые.
Их седина чиста, как яблоневый цвет.

Нет
лет.
Есть только чудные и страшные мгновенья.
Не надо нас делить на поколенья.
Всепоколенийность —
вот гениев секрет.
Уронен Пушкиным дуэльный пистолет,
а дым из дула смерть не выдула
и Пушкина не выдала,
не разрешив ни умереть,
ни постареть.

Нет
лет.
А как нам быть,
негениальным,
но все-таки многострадальным,
чтобы из шкафа,
неодет,
с угрюмым грохотом обвальным,
грозя оскалом тривиальным,
не выпал собственный скелет?
Любить.
Быть вечным во мгновении.
Все те, кто любят,—
это гении.

Нет
лет
для всех Ромео и Джульетт.
В любви полмига —
полстолетия.
Полюбите —
не постареете —
вот всех зелененьких кузнечиков совет.
Есть
весть,
и не плохая, а благая,
что существует жизнь другая,
но я смеюсь,
предполагая,
что сотня жизней не в другой, а в этой есть
и можно сотни раз отцвесть
и вновь расцвесть.

Нет
лет.
Не сплю,
хотя давно погас в квартире свет
и лишь поскрипывает дряхлый табурет:
«Нет
лет…
нет
лет…»

rustih.ru

Евгений Евтушенко - Идут белые снеги: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Идут белые снеги,
как по нитке скользя…
Жить и жить бы на свете,
но, наверно, нельзя.

Чьи-то души бесследно,
растворяясь вдали,
словно белые снеги,
идут в небо с земли.

Идут белые снеги…
И я тоже уйду.
Не печалюсь о смерти
и бессмертья не жду.

я не верую в чудо,
я не снег, не звезда,
и я больше не буду
никогда, никогда.

И я думаю, грешный,
ну, а кем же я был,
что я в жизни поспешной
больше жизни любил?

А любил я Россию
всею кровью, хребтом —
ее реки в разливе
и когда подо льдом,

дух ее пятистенок,
дух ее сосняков,
ее Пушкина, Стеньку
и ее стариков.

Если было несладко,
я не шибко тужил.
Пусть я прожил нескладно,
для России я жил.

И надеждою маюсь,
(полный тайных тревог)
что хоть малую малость
я России помог.

Пусть она позабудет,
про меня без труда,
только пусть она будет,
навсегда, навсегда.

Идут белые снеги,
как во все времена,
как при Пушкине, Стеньке
и как после меня,

Идут снеги большие,
аж до боли светлы,
и мои, и чужие
заметая следы.

Быть бессмертным не в силе,
но надежда моя:
если будет Россия,
значит, буду и я.

Анализ стихотворения «Идут белые снеги» Евтушенко

Евгений Евтушенко написал яркое и самобытное стихотворение «Идут белые снеги». Снег изображается параллельно с жизнью людей, обозначая важные проблемы. Оно наполнено правдой и совестью всей России.

Повествование ведётся от первого лица. Главная мысль чувствуется с самого начала произведения. Она несёт философский смысл. Чтобы прочувствовать всю глубину, нужно вдумчиво читать каждую строчку стихотворения.

Лирический герой, ещё молодой парень, очень восхищён красотой зимы и тихим снегопадом. Он рассуждает о вечной теме, о жизни и смерти. Мужчине хочется жить и жить на этом свете, но приходит понимание, что невозможно делать это вечно и герой не ждёт бессмертие, надеясь на чудо. Когда-нибудь и он уйдёт из этого мира, поэтому его волнует мысль о том, что значимого он может оставить после себя. И речь не идёт о каком-то творческом наследии, потому что поэта тогда многие критиковали. Поэтому в этом стихотворении он отмечает своё особое достояние, которое заключалось в преданной и искренней любви к России, к ее разливающимся рекам, деревянным избушкам, старикам, лесам и полям. Герой подчеркивает, что хоть он и прожил несладко, но делал это ради России. Возлагает большую надежду, что жизнь не прошла зря, а творчество помогло в процветании и становлении родной страны.

Также из всех значимых поэтов он выделяет талантливого Пушкина. Он хочет выполнить хотя бы маленький вклад и чтобы Россия существовала всегда. Ему не страшно, если страна его забудет. Потом описывается, как идут белые снеги. Они шли до него, также пойдут и после главного героя. Главное — снег будет падать нескончаемо и во все времена. Снега заметают следы людей и лирический персонаж понимает неспособность жить вечно, но его успокаивает мысль: если будет Россия, значит, буду и я. Так читатель поймёт, что душа обретёт бессмертие лишь тогда, когда при жизни выразит уважение и любовь к своей дорогой Родине. В понятии писателя Родина является вечной и непоколебимой. Люди умирают, но великая держава остаётся, являясь символом власти и могущества народа. Образ снега введен для обозначения ускользания и растворения человеческой жизни.

Стихотворение «Идут белые снеги» приходится на период критики творчества Евгения Александровича. Но в дальнейшем оно обратило на себя внимание и показало, как поэт рассуждает о вечных вопросах и показывает искреннюю любовь к России.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.