Еврейские стихи


Аркадий Красильщиков: МОИ ЛЮБИМЫЕ "ЕВРЕЙСКИЕ" СТИХИ

Илья Эренбург

Евреи,с вами жить не в силах,

Чуждаясь, ненавидя вас, В скитаньях долгих и унылых Я прихожу к вам всякий раз. Во мне рождает изумленье И ваша стойкость, и терпенье. И необычная судьба, Судьба скитальца и раба. Отравлен я еврейской кровью, И где-то в сумрачной глуши Моей блуждающей души Я к вам таю любовь сыновью, И в час уныний, в час скорбей Я чувствую, что я еврей! Еврейского характера загадочность не гений совместила со злодейством, а жертвенно хрустальную порядочность с таким же неуемным прохиндейством Я б унесся туда, где добро и любовь Прекратили раздоры людей, Из-за низких страстей проливающих кровь, Где бы стал моим братом еврей. Уезжают русские евреи,  покидают отчий небосвод,  потому-то душу, видно, греет  апокалиптический исход.  Уезжают, расстаются с нами,  с той землей, где их любовь и пот.  Были узы, а теперь узлами,  словно склад, забит аэропорт.  Уезжают.. Не пустить могли ли?  Дождь над Переделкиным дрожит.  А на указателе "К могиле  Пастернака" выведено: "Жид"...  Римма Казакова  
Послание  к евреям. Дмитрий Быков
  

В душном трамвае - тряска и жар, 
                                              как в танке, - 
В давке, после полудня, вблизи Таганки, 
В гвалте таком, что сознание затмевалось, 
Ехала пара, которая  целовалась. 
Были они горбоносы, бледны, костлявы, 
Как искони  бывают Мотлы и Хавы, 
Вечно гонимы, бездомны, нищи, всемирны - 
Семя  семитское, проклятое семижды. 
В разных концах трамвая шипели  хором: 
"Ишь ведь жиды! Плодятся, иудин корень! 
Ишь ведь две  спирохеты - смотреть противно. 
Мало их давят - сосутся  демонстративно!" 
Что вы хотите в нашем Гиперборее? 
Крепче  целуйтесь, милые! Мы - евреи! 
Сколько нас давят - а все не достигли  цели. 
Как ни сживали со света, а мы все целы. 
Как ни топтали, как  ни тянули жилы, 
Что ни творили с нами - а мы всё живы. 
Свечи горят  в семисвечном нашем шандале! 
Нашему Бродскому Нобелевскую  дали! 
Радуйся, радуйся, грейся убогой лаской, 
О мой народ  богоизбранный - вечный лакмус! 
Празднуй, сметая в ладонь последние  крохи. 
Мы - индикаторы свинства любой эпохи. 
Как наши скрипки  плачут 
                           в тоске предсмертной! 
Каждая гадина нас выбирает жертвой 
Газа,  погрома ли, проволоки колючей - 
Ибо мы всех беззащитней - и всех живучей! 
Участь избранника - травля, как ни печально. 
Нам же она  предназначена изначально: 
В этой стране, где телами друг друга  греем, 
Быть человеком - значит уже евреем. 
А уж кому не дано -  хоть  кричи, 
                                            хоть сдохни, - 
Тот поступает с досады в черные сотни: 
Видишь,   рычит, рыгает, с ломиком ходит - 
Хочется быть евреем, а не  выходит. 
Знаю, мое обращение против правил, 
Ибо известно, что я не   апостол Павел, 
Но, не дождавшись совета, - право поэта, - 
Я - таки   да! - себе позволяю это, 
Ибо во дни сокрушенья и поношенья 
Нам не  дано ни надежды, ни утешенья. 
Вот моя Родина - Медной горы  хозяйка. 
Банда, баланда, ****ь, балалайка, лайка. 
То-то до гроба   помню твою закалку, 
То-то люблю тебя, как собака палку! 
Крепче  целуйтесь, ребята! Хава нагила! 
Наша кругом Отчизна. Наша  могила. 
Дышишь, пока целуешь уста и руки 
Саре своей, Эсфири,  Юдифи, Руфи. 
Вот он, мой символ веры, двигавшей горы, 
Тоненький   стебель последней моей опоры, 
Мой стебелек прозрачный,  черноволосый, 
Девушка милая, ангел мой  горбоносый. 

Под крики толпы угрожающей, Хрипящей и стонущей вслед, Последний еврей уезжающий Погасит на станции свет. Потоки проклятий и ругани Худою рукою стряхнёт. И медленно профиль испуганный За тёмным окном проплывёт. Как будто из недр человечества Глядит на минувшее он… И катится мимо отечества Последний зелёный вагон. Весь мир, наши судьбы тасующий, Гудит средь лесов и морей. Еврей, о России тоскующий На совести горькой моей. Над площадью базарною Вечерний дым разлит. Мелодией азартною Весь город с толку сбит. Еврей скрипит на скрипочке О собственной судьбе, И я тянусь на цыпочки И плачу о себе… Какое милосердие Являет каждый звук, А каково усердие Лица, души и рук, Как плавно, по-хорошему Из тьмы исходит свет, Да вот беда, от прошлого Никак спасенья нет. Евгений Евтушенко Над Бабьим Яром памятников нет. Крутой обрыв, как грубое надгробье.             Мне сегодня столько лет, как самому еврейскому народу. Мне кажется сейчас —             я иудей. Вот я бреду по древнему Египту. А вот я, на кресте распятый, гибну, и до сих пор на мне — следы гвоздей. Мне кажется, что Дрейфус —             это я.             мой доносчик и судья. Я за решеткой.             Я попал в кольцо. Затравленный,             оплеванный,                        оболганный. И дамочки с брюссельскими оборками, визжа, зонтами тычут мне в лицо. Мне кажется —             я мальчик в Белостоке. Кровь льется, растекаясь по полам. Бесчинствуют вожди трактирной стойки и пахнут водкой с луком пополам. Я, сапогом отброшенный, бессилен. Напрасно я погромщиков молю.             «Бей жидов, спасай Россию!» — насилует лабазник мать мою. О, русский мой народ! —             Я знаю —                        ты По сущности интернационален. Но часто те, чьи руки нечисты, твоим чистейшим именем бряцали. Я знаю доброту твоей земли.             что, и жилочкой не дрогнув, антисемиты пышно нарекли себя "Союзом русского народа"! Мне кажется —             я — это Анна Франк,             как веточка в апреле.             И мне не надо фраз.             чтоб друг в друга мы смотрели. Как мало можно видеть,             обонять! Нельзя нам листьев             и нельзя нам неба. Но можно очень много —             это нежно друг друга в темной комнате обнять.             Не бойся — это гулы самой весны —             она сюда идет.             Дай мне скорее губы.             Нет — это ледоход... Над Бабьим Яром шелест диких трав. Деревья смотрят грозно,             по-судейски. Все молча здесь кричит,             и, шапку сняв,             как медленно седею.             как сплошной беззвучный крик, над тысячами тысяч погребенных.             каждый здесь расстрелянный старик.             каждый здесь расстрелянный ребенок.             про это не забудет! «Интернационал»             пусть прогремит, когда навеки похоронен будет последний на земле антисемит. Еврейской крови нет в крови моей. Но ненавистен злобой заскорузлой я всем антисемитам,             как еврей,             я настоящий русский! Борис Слуцкий Как убивали мою бабку Как убивали мою бабку? 
Мою бабку убивали так: 
Утром к зданию горбанка
Подошел танк. 
Сто пятьдесят евреев города 
Легкие 
От годовалого голода,
Бледные от предсмертной тоски, 
Пришли туда, неся узелки. 
Юные немцы и полицаи 
Бодро теснили старух, стариков 
И повели, котелками бряцая, 
За город повели, далеко. А бабка, маленькая, 
словно атом, 
Семидесятилетняя бабка моя, 
Крыла немцев, ругала матом, 
Кричала немцам о том, где я. Она кричала: 
- Мой внук 
на фронте, 
Вы только посмейте, 
Только троньте!
Слышите, 
наша пальба слышна! 
Бабка плакала и кричала, 
И шла. 
Опять начинала сначала 
Кричать. 
Из каждого окна 
Шумели Ивановны и Андреевны,
Плакали Сидоровны и Петровны: 
- Держись, Полина Матвеевна! 
Кричи на них! Иди ровно! 
Они шумели: 
- Ой, що робыть 
З отым нимцем, нашим ворогом! Поэтому бабку решили убить, 
Пока еще проходили городом. 
Пуля взметнула волоса. 
Выпала седенькая коса. 
И бабка наземь упала. 
Так она и пропала. Во мне бурлит смешение кровей… Признаюсь, по отцу я чисто русский. По матери, простите, я – еврей. А быть жидом в стране родимой грустно. Разорван в клочья бедный организм. В какой борьбе живет моя природа! Во мне слились в объятьях "сионизм” навек с "Союзом русского народа”. То хочется мне что-то разгромить, то я боюсь, как бы не быть мне битым. Внутри меня семит с антисемитом, Которых я не в силах помирить. Ветхозаветные пустыни, Где жизнь и смерть – на волоске. Еще кочуют бедуины. Израиль строит на песке. Он строит, строит без оглядки. Но вот прошли невдалеке - Как хрупки девушки-солдатки! Израиль строит на песке. Грозят хамсин или арабы, Зажав гранату в кулаке. О чем, поклонники Каабы? Израиль строит на песке. Крик муэдзина, глас раввина Сливаются на ветерке. Какая пестрая картина! Израиль строит на песке. Где проходили караваны, Вздымая прах из-под копыт, Взлетают пальмы, как фонтаны, И рукотворный лес шумит. На дело рук людей взгляни-ка, Интернационал стола: Услада Севера – клубника, Япончатая мушмала. Что могут рассказать века мне На человечьем языке? Что мир не выстроил на камне - Израиль строит на песке. …Арабский рынок, шум базарный, Непредсказуемый Восток. Но, за доверье благодарный, Не рассыпается песок Мой друг уехал зимой в Израиль. Сижу, как будто в карман насрали, Осиротили, украли друга, А за окошком рыдает вьюга. А за окошком летают пули, Фонарь как финку в сугроб воткнули И сердце просто на части рвется - Мой друг уехал и не вернется. Да я и сам бы туда поехал, Не за деньгами, а ради смеху. Я б ради смеху купил ермолку, Надел ермолку, да фиг ли толку? Не подчиненный и не начальник Сижу на кухне, простой, как чайник. Жизнь отравили мою, как Припять. Мой друг уехал и не с кем выпить. Жена притихла, как в час погрома, Я одиноко брожу по дому И тараканов под зад пинаю, Хожу и тихонько напеваю: "Он уехал, он уехал, а слезы льются из очей”. Нас обманули, нас разлучили И слезы горькие, словно чили, Мне разъедают лицо до кости. Ах, не езжайте к еврею в гости. Они напустят кругом туману, Потом обнимут, потом обманут. На историческом побережье Вас обласкают, потом обрежут. Мой друг уехал, а я остался, Хотя уехать и я пытался, Но мне сказали: "Молчи в ладошку И жуй на кухне свою картошку”. Сижу на кухне, жую картошку И, как придурок, молчу в ладошку. И эта песня, в каком-то смысле Уже не песня, а просто мысли. На сердце горечь, в душе обида, Совсем пропало мое либидо, Пропал мой юмор и мои феньки, Пропали спички, и даже деньги. Возможно, лет, этак, через двадцать, Он возвратится, что может статься, И у могилы моей глубокой С волненьем скажет такие строки: "Что мне сказать в такой печальный час, чего ни говори, все будет мало. Такой светильник разума угас, Такое сердце биться перестало”. Мой друг уехал зимой в Израиль. Сижу, как будто в карман насрали, И сердце просто на части рвется - Мой друг уехал и не вернется. Я жизнь свою завил в кольцо, Хоть голову клади на рельсы. Я так любил одно лицо Национальности еврейской. Но всё прошло в конце концов. В конце концов я тоже гордый. Я это самое лицо, В лицо назвал жидовской мордой. Поцелуи, объятья- Боли не побороть. До свидания, братья. Да хранит вас Господь. До свиданья, евреи, До свиданья, друзья. Ах, насколько беднее Остаюсь без вас я. До свиданья, родные Я вас очень любил. До свиданья, Россия,  Та, в которой я жил. Сколько окон потухло, Но остались, увы, Опустевшие кухни Одичавшей Москвы. Вроде Бабьего Яра, Вроде Крымского рва, Душу мне разорвало Шереметьево-два. Что нас ждёт, я не знаю В православной тоске. Я молюсь за Израиль На своём языке. Сохрани ты их дело И врагам не предай, Богородица Дева И святой Николай. Да не дрогнет ограда, Да ни газ, ни чума, Ни иракские СКАДы Их не тронут дома. Защити эту землю Превращённую в сад, Адонай элохейну, Элохейну эхад.

a.kras.cc

Стихи евреев и неевреев о евреях

Мне тоже нравится эта подборка, потому что сердечная и искренняя. А еще потому, что многие стихи написаны неевреями, а это еще
более ценно.

Теодор Рехельс

Эта подборка стихов о евреях далеко не полная. В неё не вошли стихотворения
таких замечательных авторов, как : М.Алигер, М.Рашкован, А.Галич,М.Цветаева,
Е. Евтушенко, В.Высоцкий, Б. Слуцкий, В. Гафт, А.Берлин,
Т. Кузовлева, Н. Сагаловский и многих других. Выбор стихов был абсолютно
субъективен. Вошли только те стихотворения, которые нравятся, мне сегодняшнему, немного больше.

Я рос тебе чужим, отверженный народ,
И не тебе я пел в минуты вдохновенья.
Твоих преданий мир, твоей печали гнет
Мне чужд, как и твои ученья.

И если б ты, как встарь, был счастлив и силен,
И если б не был ты унижен целым светом –
Иным стремлением согрет и увлечен,
Я б не пришел к тебе с приветом.

Но в наши дни, когда под бременем скорбей
Ты гнешь чело свое и тщетно ждешь спасенья,
В те дни, когда одно название «еврей»
В устах толпы звучит как символ отверженья,

Когда твои враги, как стая жадных псов,
На части рвут тебя, ругаясь над тобою, –
Дай скромно встать и мне в ряды твоих бойцов,
Народ, обиженный судьбою.

С.Я.Надсон

***

Евреи, с вами жить не в силах,
Чуждаясь, ненавидя вас,
В скитаньях долгих и унылых
Я прихожу к вам всякий раз.
Во мне рождает изумленье
И ваша стойкость, и терпенье.
И необычная судьба,
Судьба скитальца и раба.
Отравлен я еврейской кровью,
И где-то в сумрачной глуши
Моей блуждающей души
Я к вам таю любовь сыновью,
И в час уныний, в час скорбей
Я чувствую, что я еврей!

И.Г.Эренбург

***

Еврейского характера загадочность
не гений совместила со злодейством,
а жертвенно хрустальную порядочность
с таким же неуемным прохиндейством

И.М.Губерман.

***

Жиды! Жиды! Как дико это слово!
Какой народ – что шаг, то чудеса.
Послушать их врагов – надменно и сурово
С высот грозят жидам святые небеса.
Быть может, и грозят. Но разве только
ныне,
Где вера в небеса, там и небесный гром,
А прежде без грозы народ свой вел
в пустыне
Сам Б-г то облаком, то огненным
столпом.
Теперь гонимей нет, несчастней нет
народа,
Нет ни к кому, как к ним, жидам, вражды,
Но там, где понят Б-г и понята природа,
Везде они – жиды, жиды, жиды, жиды!

Лев Мей

***

Я б унесся туда, где добро и любовь
Прекратили раздоры людей,
Из-за низких страстей проливающих кровь,
Где бы стал моим братом еврей.

***

Опять с цепи сорвалась свора
Звероподобных темных сил,
Наш древний Киев дни позора,
Залитый кровью, пережил…
И все нелепые преданья
Веков, унесшихся давно,
Терпеть обиды, истязанья
У нас еврейству суждено!

***

Темна Россия и забита:
Тираны, войны, недород…
К чему клеймо антисемита
Тебе, страдающий народ?
К чему свирепствовать, Россия,
От хижины и до дворца?
К тому ли звал тебя Мессия?
Поводыря нет у слепца?
Опомнись: нет великих наций,
Евангелью не прекословь.
Отвергни ритуал оваций.
Когда громишь ты иноверцев,
Стократ твоя же льется кровь,
Так коль не разумом, так – сердцем.

Н.А. Бердяев

***

Собаки лаят где-то,
Гремит пальба иль гром.
Сосед мне по секрету
Шепнул: "будет погром".

Совет небрежно брошен,
Чтоб прятался скорей:
"Ты человек хороший,
Но все-таки еврей".

Жил человек хороший
Да, вот беда - еврей,
Клейменный словно лошадь
На родине своей.

Он верил идеалам,
И думал все равны.
Наивный этот малый
Не знал своей страны.

Мой прадед при погроме
Погиб в расцвете лет.
Семьей не похоронен
Пропавший в гетто дед.

На фронте стал калекой
Отец в сорок втором,
Но минуло полвека,
Я снова жду погром.

Жил человек хороший
Да, вот беда - еврей,
Клейменный словно лошадь
На родине своей.

Он верил идеалам,
И думал все равны.
Наивный этот малый
Не знал своей страны.

Был Родиной отринут,
И долго горевал.
Наверное чужбину
Я Родиной считал.

Теперь все это в прошлом
Грусти или жалей.
Жил человек хороший,
"Но все-таки еврей".

А.Державец

***

Уезжают русские евреи,
покидают отчий небосвод,
потому-то душу, видно, греет
апокалиптический исход.
Уезжают, расстаются с нами,
с той землей, где их любовь и пот.
Были узы, а теперь узлами,
словно склад, забит аэропорт.
Уезжают.. Не пустить могли ли?
Дождь над Переделкиным дрожит.
А на указателе "К могиле
Пастернака" выведено: "Жид"...

Р.Казакова

***
Под крики толпы угрожающей,
Хрипящей и стонущей вслед,
Последний еврей уезжающий
Погасит на станции свет.
Потоки проклятий и ругани
Худою рукою стряхнёт.
И медленно профиль испуганный
За тёмным окном проплывёт.
Как будто из недр человечества
Глядит на минувшее он…
И катится мимо отечества
Последний зелёный вагон.
Весь мир, наши судьбы тасующий,
Гудит средь лесов и морей.
Еврей, о России тоскующий
На совести горькой моей.

***

Над площадью базарною
Вечерний дым разлит.
Мелодией азартною
Весь город с толку сбит.
Еврей скрипит на скрипочке
О собственной судьбе,
И я тянусь на цыпочки
И плачу о себе… Какое милосердие
Являет каждый звук,
А каково усердие
Лица, души и рук,
Как плавно, по-хорошему
Из тьмы исходит свет,
Да вот беда, от прошлого
Никак спасенья нет.

Б.Ш.Окуджава

***

Во мне бурлит смешение кровей…
Признаюсь, по отцу я чисто русский.
По матери, простите, я – еврей.
А быть жидом в стране родимой грустно.
Разорван в клочья бедный организм.
В какой борьбе живет моя природа!
Во мне слились в объятьях “сионизм”
навек с “Союзом русского народа”.
То хочется мне что-то разгромить,
то я боюсь, как бы не быть мне битым.
Внутри меня семит с антисемитом,
Которых я не в силах помирить.

Э.Ф.Рязанов

***

Ветхозаветные пустыни,
Где жизнь и смерть – на волоске.
Еще кочуют бедуины.
Израиль строит на песке.

Он строит, строит без оглядки.
Но вот прошли невдалеке -
Как хрупки девушки-солдатки!
Израиль строит на песке.

Грозят хамсин или арабы,
Зажав гранату в кулаке.
О чем, поклонники Каабы?
Израиль строит на песке.

Крик муэдзина, глас раввина
Сливаются на ветерке.
Какая пестрая картина!
Израиль строит на песке.

Где проходили караваны,
Вздымая прах из-под копыт,
Взлетают пальмы, как фонтаны,
И рукотворный лес шумит.

На дело рук людей взгляни-ка,
Интернационал стола:
Услада Севера – клубника,
Япончатая мушмала.

Что могут рассказать века мне
На человечьем языке?
Что мир не выстроил на камне -
Израиль строит на песке.

…Арабский рынок, шум базарный,
Непредсказуемый Восток.
Но, за доверье благодарный,
Не рассыпается песок

Ф.А.Искандер

***

Мой друг уехал зимой в Израиль.
Сижу, как будто в карман насрали,
Осиротили, украли друга,
А за окошком рыдает вьюга.
А за окошком летают пули,
Фонарь как финку в сугроб воткнули
И сердце просто на части рвется -
Мой друг уехал и не вернется.

Да я и сам бы туда поехал,
Не за деньгами, а ради смеху.
Я б ради смеху купил ермолку,
Надел ермолку, да фиг ли толку?
Не подчиненный и не начальник
Сижу на кухне, простой, как чайник.
Жизнь отравили мою, как Припять.
Мой друг уехал и не с кем выпить.

Жена притихла, как в час погрома,
Я одиноко брожу по дому
И тараканов под зад пинаю,
Хожу и тихонько напеваю:
“Он уехал, он уехал, а слезы льются из очей”.

Нас обманули, нас разлучили
И слезы горькие, словно чили,
Мне разъедают лицо до кости.
Ах, не езжайте к еврею в гости.
Они напустят кругом туману,
Потом обнимут, потом обманут.
На историческом побережье
Вас обласкают, потом обрежут.

Мой друг уехал, а я остался,
Хотя уехать и я пытался,
Но мне сказали: “Молчи в ладошку
И жуй на кухне свою картошку”.
Сижу на кухне, жую картошку
И, как придурок, молчу в ладошку.
И эта песня, в каком-то смысле
Уже не песня, а просто мысли.

На сердце горечь, в душе обида,
Совсем пропало мое либидо,
Пропал мой юмор и мои феньки,
Пропали спички, и даже деньги.
Возможно, лет, этак, через двадцать,
Он возвратится, что может статься,
И у могилы моей глубокой
С волненьем скажет такие строки:

“Что мне сказать в такой печальный час,
чего ни говори, все будет мало.
Такой светильник разума угас,
Такое сердце биться перестало”.

Мой друг уехал зимой в Израиль.
Сижу, как будто в карман насрали,
И сердце просто на части рвется -
Мой друг уехал и не вернется.

М.Н.Кочетков

***
Я жизнь свою завил в кольцо,
Хоть голову клади на рельсы.
Я так любил одно лицо
Национальности еврейской.

Но всё прошло в конце концов.
В конце концов я тоже гордый.
Я это самое лицо,
В лицо назвал жидовской мордой.
***
Поцелуи, объятья-
Боли не побороть.
До свидания, братья.
Да хранит вас Господь.

До свиданья, евреи,
До свиданья, друзья.
Ах, насколько беднее
Остаюсь без вас я.

До свиданья, родные
Я вас очень любил.
До свиданья, Россия,
Та, в которой я жил.

Сколько окон потухло,
Но остались, увы,
Опустевшие кухни
Одичавшей Москвы.

Вроде Бабьего Яра,
Вроде Крымского рва,
Душу мне разорвало
Шереметьево-два.

Что нас ждёт, я не знаю
В православной тоске.
Я молюсь за Израиль
На своём языке.

Сохрани ты их дело
И врагам не предай,
Богородица Дева
И святой Николай.

Да не дрогнет ограда,
Да ни газ, ни чума,
Ни иракские СКАДы
Их не тронут дома.

Защити эту землю
Превращённую в сад,
Адонай элохейну,
Элохейну эхад.

В. Емелин

la-belaga.livejournal.com

Еврейская поэзия | Энциклопедия иудаизма онлайн на Толдот.ру

Еврейская поэзия создавалась на протяжении тысячелетий. Рассмотрим примеры поэзии в Танахе, Устной Торе, а также более поздние стихотворные произведения еврейских религиозных авторов.

Оглавление

Песня как часть жизни [↑]

Евреи любят петь и всегда любили! Сохранилось множество примеров, доказывающих, что жизнь пастуха или земледельца сопровождалась песней. Пророк Иешаяу сохранил несколько слов из песни, посвященной сбору винограда (65:8). Воспоминание о празднике стрижки овец находим в книге книге Шмуэля (Шмуэль I, 25:4).

Традиционные трапезы не обходились без песен и музыки. О застольной песне упоминают пророки Амос и Шмуэль. Певцы при царском дворе составляли часть обычной придворной свиты.

Поэзия Танаха [↑]

Присутствовавший хоть раз при чтении Торы в синагоге не может не услышать в ней поэтических черт: для чтения недельных глав существует специальная мелодия, сохранившаяся в еврейской традиции.

Многие книги Пророков написаны в поэтическом стиле. Из писаний же — Псалмы и Песня Песней, а также Книга Иова, Экклезиаст и притчи царя Соломона. Говоря о поэтичности книг Пророков и Писаний, необходимо помнить, что все они состоят из Святых текстов, написанных пророческим духом в поэтической и аллегорической форме.

Основа поэтичности книг Танаха — это ритм, создающийся при помощи устойчивых мелодических конструкций и системы пауз разной длины.

Встречаются также другие поэтические приемы — повторяющиеся стихи и рефрены, рифмы. В Псалмах мы нередко сталкиваемся с повторами, когда фраза или слово в конце одного стиха повторяется в начале следующего (ср., например, Псалмы 120-134).

Акростих (когда начальные буквы строф образуют какое-то слово или алфавит) присутствует во множестве молитв, субботних песен и гимнов, а также в Псалмах (15, 34, 37, 119 и др.), в притчах Соломона и в Мегилат Эйха.

«Шир» и «Шира» [↑]

Из еврейской традиция мы знаем о десяти пророческих песнях. Первую из них, «Песнь для дня Шабата», Адам произнес в Ган Эдене. Вторую — Шират а-Ям (Песнь Красного моря) — пророк Моше и сыны Израиля пели после перехода через Красное море и чудесного освобождения от армии фараона. В день своей кончины Моше научил народ песне Аазину. Царь Шломо написал «Песнь песней».

По поводу песни Шират-аЯм Тора объясняет нам, что Моше и весь Израиль испытывали страстное желание прославлять Вс-вышнего. Ведь самое существо еврейского народа, его призвание — в воспевании Творца. Однако в течение долгих лет изгнания и рабства они не могли спеть эту песню — песню, ради которой были сотворены, не могли реализовать свой естественный потенциал. Как рассказывает священная книга Зоар, до тех пор, пока Вс-вышний не совершил ради Израиля великих чудес, пока Израиль не увидел своих поработителей мертвыми, он не мог запеть эту песнь. Но когда все это произошло, песня сама сорвалась с его уст (объясняет Сфат эмет).

Первые девять песен названы шира (в женском роде), а десятая, которая будет спета с приходом Машиаха, будет называться шир (в мужском роде). После освобождений, послуживших поводом для сочинения первых девяти песен, неизбежно следовали новые трудности. Однако десятая песнь положит конец всем невзгодам — ее споют евреи, когда Б-г приведет их к конечному избавлению.

Скорбные песни Танаха — Кинот [↑]

Кинот — это элегии, составленные на чью-либо смерть или на тему гонений и бедствий. Стих кины составлен, как правило, из двух частей, соотносящихся как 3 к 2, чем достигается особый ритм, создающий скорбное звучание.

Этот жанр — жанр «плача» — явно использовался в повседневной жизни: так причитали плакальщицы на похоронах.

В Танахе известны «причитания» Давида по Авшалому, Авнеру, царю Шаулю, Йонатану (см. Вторую книгу Шмуэля). В форме кинот написан сборник элегий на разрушение Храма, известный под названием Эйха (Плач пророка Ирмияу). Его читают в синагогах во время поста Девятого ава. И пророк Йехезкель призывает (19:1): «А ты подними плач о князьях Йисраэйля».

Песни-молитвы в Танахе [↑]

Так Творцу воспевал царь Хизкияу, прося излечить его от болезни: «Век мой отторгнут и унесен от меня, как шалаш пастуха; словно ткач, сматывал я (нить) жизни моей; (как) концы нитей от основы, отрежет Он меня; от дня до ночи Ты покончишь со мной» (Йешаяу, 38:12).

А вот слова пророка Йоны, сидевшего во чреве рыбы: «И сказал: воззвал я в беде моей к Г-споду — и Он ответил мне: из чрева преисподней возопил я — услышал Ты голос мой» (Йона, 2:3).

Кроме того, Псалмы также являются своего рода молитвой.

Дидактические стихи Танаха [↑]

К дидактическим (поучительным) стихам относится вся книга Притчей царя Соломона.

У пророков также встречаются наставления и увещевания в поэтической форме — ср. обращение Йотама к жителям Шхема (Книга Судей 9:7-15)

Лиризм Танаха [↑]

Описание смерти Шауля и Йонатана — это самая настоящая лирика: «Шауль и Йонатан, любимые и приятные при жизни своей, и в смерти своей неразлучны; быстрее орлов, сильнее львов они были» (Шмуэль II, 10:23).

Лирикой — описанием чувств и переживаний человека — пронизана вся книга Псалмов.

Что касается «Песни Песней», здесь в лирической форме выражен настолько глубокий аллегорический смысл, что раби Акива считал ее самой святой книгой Танаха. Цель этой Песни — выразить глубину взаимоотношений между Вс-вышним и избранным Им народом Израиля.

Философская поэзия Танаха [↑]

Свиток «Экклезиаст», написанный царем Шломо поэтическим языком, является истинно философским произведением, поскольку посвящен поискам смысла существования. Чувственные наслаждения не могут удовлетворить разумного человека. Также иллюзорны удовольствия эстетического характера. Истинные ценности — это знания и мудрость. Но главное: «Б-га бойся и соблюдай Его заветы, потому что в этом — вся (суть) человека».

Псалмы также полны философских размышлений на тему Творения или событий еврейской истории, которые осмысляются как проявление воли Всевышнего.

Поэтические элементы в Талмуде [↑]

Многочисленные отрывки в Вавилонском и Иерусалимском Талмуде, равно как и некоторые молитвы, составленные талмудистами, свидетельствуют о том, что поэтический дух не иссяк у евреев и этой эпохи.

Наиболее часто встречающаяся поэтическая форма в Талмуде — машаль, то есть басня, притча или аллегория, при помощи которой Талмуд стремится приблизить нас к пониманию того или иного явления.

Поэзия эпохи гаонов [↑]

Эпоха гаонов началась примерно в VI-м, а завершилась в XI-v веке. Рав Саадия Гаон, живший в Египте, а потом ставший руководителем ешивы в Суре (Вавилон), прославился не только глубочайшими познаниями в Талмуде. Хорошо разбираясь в тогдашней мусульманской философии, поэзии и естественных науках, он стал автором литургических рифмованных произведений.

В ту эпоху было написано множество поэтических молитв (пиютов), включенных позже в молитвенники. Рифма стала быстро входить в употребление в еврейской поэзии.

Поэзия Средних веков [↑]

Расцвет еврейской поэзия эпохи Средневековья начался в Испании в X-м веке. Раби Менахем ибн Сарук, пользуясь принципами арабского стихосложения, создал поэзию на святом языке — иврите, превратив слова древнего священного текста в язык литературного творчества. Для этого необходимо было изучить и систематизировать лексику, грамматику, фразеологию языка Торы. Все еврейские поэты этой эпохи были выдающимися грамматистами. Таким образом, раби Менахем ибн Сарук стал не только основателем самой значительной школы в еврейской филологии того времени, но и одним из зачинателей новой поэтической традиции.

Раби Дунаш бен Лабрат, тоже филолог и поэт, стал применять приемы арабского стихосложения даже в литургических гимнах, что, безусловно, было новым словом в еврейской поэзии, давшим ей творческий импульс.

Начиная с раби Дунаша бен Лабрата еврейская поэзия изобилует разнообразием жанров. Наряду с религиозными гимнами, мы встречаем здесь стихи о природе, философские поэмы, оды, элегии, эпиграммы и проникновенные песни о Земле Израиля.

Песню раби Дунаша бен Лабрата «Дрор икра», где еврейский народ сравнивается с голубкой, посланной Ноахом, поют евреи уже тысячу лет во время дневной субботней трапезы.

В XI веке раби Шмуэль а-Леви Ибн Нагрела, известный, как раби Шмуэль Анагид, который служил при дворе испанского короля, принял на себя роль полководца, вдохновляясь примером царя Давида. Как и царь Давид, он сочетал в себе таланты военачальника и поэта. Это позволило ему создать уникальный цикл стихов о войне, сочетающий мотивы воинской доблести с выражением глубокого религиозного чувства.

Опорой в битвах стало для него воспоминание о том, как в детстве явились ему во сне ангелы с обещанием Б-жественной защиты и покровительства. В своих победах раби Шмуэль Анагид видел знак Б-жественного провидения, свидетельство приближающегося избавления еврейского народа. Почти все победы Испании он запечатлел в стихах и гимнах. Источником вдохновения для него, как и для других еврейских поэтов, служил Танах, поэтому свои поэтические сборники он назвал «Бен Теилим» («Ученик книги Псалмов»), «Бен Коэлет» («Ученик Экклезиаста») и «Бен Мишлей» («Ученик книги Притч»).

Абу Аюб Сулейман бен Йахья ибн Габироль, или простораби Шломо ибн Габироль стал одной из самых гениальных, трагических, противоречивых и загадочных личностей в еврейской поэзии. В шестнадцать лет к нему уже приходит слава, его элегии на смерть в Вавилоне последнего гаона — рава Ая — затмевают даже элегии раби Шмуэля Анагида. Он гордо заявляет:

Я — князь, а стих — мне раб…

и песнь моя — как венец для царей.

Раби Шломо ибн Габироля считают одним из основателей жанра «пиютим». С его пиюта «Адон Олам» начинаются многие молитвенники.

Поэт и философраби Йеуда Алеви, автор знаменитой книги «Кузари», также писал замечательные поэмы и стихи, которые вошли в состав многих молитвенников — в особенности, молитвенников восточных общин.

Им создано около тысячи песен, элегий и гимнов: среди них субботняя песня «Йом Шабатон эйн лишкоах» (День субботний незабываем), исполняемая во время субботней утренней трапезы, и разрывающая сердце скорбная элегия «Цион ало тишъали…» (Сион, когда же ты спросишь, что стало с твоими изгнанниками?), включенная в литургию Девятого Ава.

Поэзия р. Йеуды Алеви полна любви к Вс-вышнему, любви к народу Израиля, в ней чувствуется утраты Святой Земли и мечта о возвращении (см. цикл «Ширей Цион», Песни Сиона).

В одном из стихотворений р. Йеуда Алеви пишет о трагической раздвоенности своего бытия: «Мое сердце — на востоке, а сам я на крайнем западе».

В поэтических состязаниях того времени, да и просто при чтении стихов, особенно ценилась способность автора поразить каким-либо неожиданным поворотом заданной темы, оригинальной находкой в игре по строгим правилам стихосложения, искусным использованием сравнений и других «украшений» стиха. Молодой поэт раби Моше ибн Эзра взялся написать целую книгу стихов с использованием необычайно изощренного приема омонимичной рифмы (по-арабски «теджнис»), когда все строки заканчиваются словами, звучащими совершенно одинаково, но имеющими разные значения. Он назвал получившееся произведение «Сефер а-Анак», т.е. «Книга ожерелья», используя любимое на Востоке сравнение поэтического искусства с нанизыванием бус.

Известный толкователь Торыраби Авраам ибн Эзра также был поэтом. На протяжении всей жизни он создавал стихотворения и песни, многие из которых стали знаменитыми, а впоследствии были включены в молитвенники и праздничные махзоры. Две его песни традиционно исполняются во время субботних трапез: «Либи у-всари» (Мое сердце и моя плоть воспевают Б-га Живого) и «Ки эшмера шабат» («Если я буду хранить шабат, Г-сподь будет хранить меня»).

В одном из стихотворений раби Ибн Эзра сетовал на то, что при его рождении «звезды вступили в заговор», и поэтому он не в состоянии преуспеть ни в каких делах: «Если бы я торговал свечами, то солнце не заходило бы до конца моих дней, а если бы я торговал саванами, то люди перестали бы умирать». Эти строки раби Ибн Эзры стали пословицей.

Раби Ибн Эзра в поэтической форме написал об особенностях, отличающих еврейскую поэзию от всех прочих, так: «Арабы слагают песни о любви, потомки Эдома — о битвах и доблестных рыцарях, поэзия индусов полна загадок и притч, но лишь евреи воспевают славу Творца Вселенной».

Средневековая поэзия Италии и Германии [↑]

Хотя Испания в Средние века оказалась центром еврейской поэзии, в Германии тоже было немало поэтов.

Рабейну Гершом «Меор аГола» — раби Гершом бар Йеуда, выдающийся мудрец, законоучитель и комментатор Талмуда, один из духовных лидеров своего поколения, был известен также как поэт. В одном из пиютов он описывает печально известное изгнание евреев из Майнца. Многие его элегии включены в состав литургии, в том числе знаменитый пиют «Зехор брит», который произносится в канун Рош аШана. В пиюте автор рассказывает об участи еврейского народа после его изгнания из Земли Израиля и просит Вс-вышнего приблизить Избавление.

Раввин Майнца раби Шимон бар Ицхак написал слихот (молитвы о прощении), пиюты второго дня праздника Рош аШана и элегию «Тора а-кдоша», включенную в молитву поста Гедалии. Его перу принадлежит также гимн «Барух Ашем йом йом», исполняемый во время субботней трапезы.

Раби Барух бен Шмуэль, также живший в Майнце, был одним из авторов «Тосафот», а также плодовитым пайтаном. «Барух кель эльон» мы и по сей день поем во время дневных субботних трапез.

Считается, что живший в Германии Раби Йеуда Хасид, выдающийся знаток сокровенных разделов Торы, составил «Аниим змирот» («Песнь Б-жественной Славе») — песню, полную глубокого и тайного смысла. К ней относятся с таким благоговением, что во время ее исполнения открывают Ковчег Арон аКодеша. Во многих общинах принято, что «Аниим змирот» поют маленькие мальчики в конце субботней утренней молитвы.

Пиют «Акдамот» был составлен Рабби Меиром бар-Барухом— духовным лидером евреев Германии, выдающимся учителем и автором «Тосафот», сыном рабби Ицхака. Он был кантором еврейской общины города Вормса, того самого города, в котором жил великий и святой Раши. Рассказывают, что Раши учил Тору у рабби Меира. Пиют «Акдамот», прославляющий Создателя, Его Тору и принявший ее Израиль получил распространение во многих еврейских общинах, где его произносят непосредственно перед чтением Торы в Шавуот. Его читают на особый мотив, полный гордости и величия.

Акдамот содержат девяносто рифмованных строк. Первые сорок четыре строки устроены так, что каждая вторая строка начинается со следующей буквы еврейского алфавита. Из первых букв остальных строчек складываются следующие слова: «Меир, сын рабби Ицхака, да укрепится он в Торе и добрых делах, амен, укрепится и усилится».

В Италии еврейских поэтов было немного. Тем не менее, стоит упомянуть Иммануэля Римского (Иммануэля бен Шломо), автора комментариев к Торе, который ввел в еврейскую поэзию сонетную форму, а также писал сатирические произведения. Его пиют «Игдаль» произносят в качестве завершения службы вечером в субботу.

Эпоха Возрождения и Новое время [↑]

В более поздние периоды еврейская поэзия развивалась исключительно в направлении литургическо-молитвенном. Писалось много пиютов и пизмонов — религиозных гимнов для пения с обязательным рефреном (повтором).

В начале XVI-го века евреи, изгнанные из Испании и временно обосновавшиеся в других странах, начали переезжать на Святую Землю. Центром Торы стал Цфат, где в этот период времени жили и работали множество мудрецов, знатоков тайного учения, некоторые из которых тоже были авторами пиютов.

Главой каббалистов Цфата считают Раби Ицхака бар Шломо Лурию Ашкенази (Ари Акадош; Аризаль). Он был величайшим праведником, чудотворцем и знатоком сокровенных разделов Торы, а кроме того, написал несколько субботних гимнов. Наиболее популярны из них «Азамер бишвахин» («Воспою хвалу») и «Йом зе леИсраэль» («Этот день для Израиля»), исполняемые во время вечерней трапезы, и «Асадер лисеудата» («Приступлю я к трапезе»), исполняемый днем.

Раби Элазар бар Моше Азкари, автор книги «Сефер харедим» (1533-1600 гг. н.э.) — выдающийся законоучитель, знаток сокровенной мудрости и поэт, был автором множества духовных гимнов. Особенной популярностью пользуется его песня, начинающаяся словами «Йедид нефеш, ав арахаман» («Возлюбленный моей души, Отец милосердный!»). «Сжалься надо мной и не скрывай от меня Свой лик», — просит поэт у Б-га. Этот пиют принято исполнять во время третьей субботней трапезы.

Раби Шломо Леви Алькабец написал знаменитый пиют «Леха Доди», который поют, встречая субботу.

Рав Исраэль бен Моше Наджара сочинил около 450 змирот. До нас дошли немногие, и в их числе — «Ка рибон», который мы поем во время субботней вечерней трапезы.

Исследователи полагают, что гимн «Шалом Алейхем», который поют за столом перед началом вечерней субботней трапезы, принадлежит перу кого-то из каббалистов этого периода.

Про авторство некоторых субботних песен нам ничего не известно, кроме имени, зашифрованного акростихом, как например, первые буквы песен «Коль мекадеш» и «Менуха весимха» составляют имя «Моше».

Рамхаль [↑]

Раби Моше-Хаим бар Яаков-Хай Луцато, тот самый великий Рамхаль, автор книг «Дерех Ашем», «Месилат Йешарим» и многих других, был также поэтом.

Рамхаль обращается в своих поэтических произведениях к событиям Танаха; форму же берет драматическую.

Рамхаль написал три пьесы: «Подвиг Шимшона», «Хвала праведникам» и «Скала силы». Создавая драматические поэмы в итальянском стиле, Рамхаль полностью сохранял верность традиционному иудаизму, являясь при этом органическим представителем культурных движений своей эпохи. Он также написал несколько книг, посвященных теории поэзии («Язык учебы», «Книга логики» и «Книга поучений») и целый ряд стихотворений. [↑]

toldot.ru

Аркадий Красильщиков: АЛЕКСАНДР ГОРОДНИЦКИЙ. ЕВРЕЙСКИЕ СТИХИ

В фильме звучат стихи и песни, написанные Александром Городницким.

Подпирая щеку рукой, 
От житейских устав невзгод, 
Я на снимок гляжу с тоской, 
А на снимке двадцатый год. 
Над местечком клубится пыль, 
Облетает вишнёвый цвет. 
Мою маму зовут Рахиль, 
Моей маме двенадцать лет. 

Под зелёным ковром травы 
Моя мама теперь лежит. 
Ей защитой не стал, увы, 
Ненадёжный Давидов щит. 
И кого из моих родных 
Ненароком ни назову, 
Кто стареет в краях иных, 
Кто убитый лежит во рву. 

Завершая урочный бег, 
Солнце плавится за горой. 
Двадцать первый тревожный век 
Завершает свой год второй. 
Выгорает седой ковыль, 
Старый город во мглу одет. 
Мою внучку зовут Рахиль, 
Моей внучке двенадцать лет. 

Пусть поёт ей весенний хор, 
Пусть минует её слеза. 
И глядят на меня в упор 
Юной мамы моей глаза. 
Отпусти нам, Господь, грехи, 
И детей упаси от бед. 
Мою внучку зовут Рахиль, 
Моей внучке двенадцать лет. 

Евреи 
И становится страх постоянным сожителем нашим, 
С нами ест он и пьёт и листает страницы газет. 
Не спешите помочь нам - наш путь неизбежен и страшен: 
Вы спасётесь когда-нибудь - нам же спасения нет. 

Меж народов иных пребываем мы все должниками. 
Не для нас это солнце и неба зелёная твердь. 
Наши деды дышали озонами газовых камер, 
И такая же внукам моим уготована смерть. 

Не бывать с человечеством в длительной мирной связи нам: 
Нам висеть на крестах и гореть на высоких кострах, 
Густо политых кровью и пахнущих едко бензином, 
И соседям внушать неприязнь и мистический страх. 

Вновь настала пора собирать нам в дорогу пожитки. 
Время пряхой суровой сучит напряжённую нить. 
Истекают часы, и наивны смешные попытки 
Избежать этой участи, жребий свой перехитрить. 


Воробей 

Было трудно мне первое время 
Пережить свой позор и испуг, 
Став евреем среди неевреев, 
Не таким, как другие вокруг, 
Отлучённым капризом природы 
От ровесников шумной среды. 
Помню, в Омске в военные годы 
Воробьёв называли "жиды". 
Позабыты великие битвы, 
Голодающих беженцев быт, — 
Ничего до сих пор не забыто 
Из мальчишеских первых обид. 
И когда вспоминаю со страхом 
Невесёлое это житьё, 
С бесприютною рыжею птахой 
Я родство ощущаю своё, 
Под чужую забившейся кровлю, 
В ожидании новых угроз. 
Не орёл, что питается кровью, 
Не владыка морей альбатрос, 
Не павлин, что устал от ужимок 
И не филин, полуночный тать, 
Не гусак, заплывающий жиром, 
Потерявший способность летать. 
Только он мне единственный дорог, 
Представитель пернатых жидов, 
Что, чирикая, пляшет "семь сорок" 
На асфальте чужих городов. 


Фрейлехс 

У евреев сегодня праздник. 
Мы пришли к синагоге с Колькой. 
Нешто мало их били разве, 
А гляди-ка - осталось сколько! 
Русской водкой жиды согрелись, 
И, пихая друг друга боком, 
Заплясали евреи фрейлехс 
Под косые взгляды из окон. 

Ты проверь, старшина, наряды, 
Если что - поднимай тревогу. 
И чему они, гады, рады? - 
Всех ведь выведем понемногу. 
Видно, мало костям их прелось 
По сырым и далеким ямам. 
Пусть покуда попляшут фрейлехс - 
Им плясать еще, окаянным! 

Выгибая худые выи, 
В середине московских сует, 
Поразвесив носы кривые, 
Молодые жиды танцуют. 
Им встречать по баракам зрелость 
Да по кладбищам - новоселье, 
А евреи танцуют фрейлехс, 
Что по-русски значит - веселье. 

*** 

После дождика небо светлеет. 
Над ветвями кричит воронье. 
Здесь лежит моя бабушка Лея 
И убитые сестры ее. 
Представительниц славного рода, 
Что не встанет уже никогда, 
В октябре сорок первого года 
Их прикладами гнали сюда. 
Если здесь бы мы с папой и мамой 
Оказались, себе на беду, 
Мы бы тоже легли в эту яму 
В том запекшемся кровью году. 
Нас спасла не Всевышняя сила, 
Ограничив смертельный улов, – 
Просто денег у нас не хватило 
Для поездки в родной Могилев. 
Понапрасну кукушка на ветке 
Мои годы считает вдали. 
В эту яму ушли мои предки 
И с собой мою жизнь унесли. 
Разделить свое горе мне не с кем, – 
Обезлюдел отеческий край. 
Этот город не станет еврейским: 
Юденфрай, юденфрай, юденфрай. 
Будет долгой зима по приметам. 
Шлях пустынный пылит в стороне. 
Я последний, кто помнит об этом, 
В этой Б-гом забытой стране, 
Где природа добрее, чем люди, 
И шумит, заглушая слова, 
В ветровом нескончаемом гуде 
На окрестных березах листва. 

* * * 

Жизнь как лето коротка, 
Видишь? 
Я не знаю языка 
Идиш, 
Достоянья моего 
Предка, 
Да и слышал я его 
Редко. 
Не учил его азы, – 
Грустно. 
Мой единственный язык – 
Русский, 
Но, состарившись, я как 
Скрою 
Разобщенье языка 
С кровью? 
Мой отец перед войной 
С мамой 
Говорил на нем порой, 
Мало, 
Чтобы я их разговор 
Не понял. 
Это все я до сих пор 
Помню. 
Я не знаю языка, 
Значит, 
Не на нем моя строка 
Плачет. 
Не на нем моя звенит 
Песня, 
И какой же я а ид, 
Если 
Позабыл я своего 
Деда, 
Словно нет мне до него 
Дела? 
Вдаль уносится река, 
Жарко. 
Я не знаю языка – 
Жалко. 

*** 
Год за годом 
Все дороже мне 
Этот город, что сердцу мил. 
Я последний еврей в Воложине 
И меня зовут Самуил. 
Я последний еврей в Воложине 
И меня зовут Самуил. 
Всю войну прошел, как положено, 
Ордена свои заслужил. 
Босоногое детство ожило 
И проносится надо мной, 
Было семь синагог в Воложине 
В 41-ом перед войной. 
Понапрасну со мною спорите, 
Мол, не так уж страшна беда. 
От поющих на идише в городе 
Не осталось теперь следа. 
До сих пор отыскать не можем мы 
Неопознанных их могил. 
Я последний еврей в Воложине 
И меня зовут Самуил. 
Одиноким остался нынче я 
И от братьев своих отвык. 
Я родные забыл обычаи, 
Я родной позабыл язык. 
Над холмами и перелесками 
К югу тянутся журавли. 
Навсегда имена еврейские 
С белорусской ушли земли. 
Я последний еврей в Воложине, 
Мне девятый десяток лет, 
Не сегодня, так завтра тоже я 
Убиенным уйду во след. 
Помоги, Всемогущий Боже, мне, 
Не хватает для жизни сил. 
Я последний еврей в Воложине, 
И меня зовут Самуил. 

Остров Израиль 
Эта трещина тянется мимо вершины Хермона, 
Через воды Кинерета, вдоль Иордана-реки, 
Где в невидимых недрах расплавы теснятся и стонут, 
Рассекая насквозь неуклюжие материки. 
Через Негев безводный, к расселине Красного моря, 
Мимо пыльных руин, под которыми спят праотцы, 
Через Мёртвое море, где дремлют Содом и Гоморра, 
Словно в банке стеклянной засоленные огурцы. 
Там лиловые скалы цепляются зубчатым краем, 
Между древних гробниц проводя ножевую черту. 
В Мировой океан отправляется остров Израиль, 
Покидая навек Аравийскую микроплиту. 
От пустынь азиатских - к туманам желанной Европы, 
От судьбы своей горькой - к неведомой жизни иной, 
Устремляется он. Бедуинов песчаные тропы 
Оборвутся внезапно над тёмной крутою волной. 
Капитан Моисей уведёт свой народ, неприкаян, 
По поверхности зыбкой, от белых барашков седой. 
Через этот пролив не достанет булыжником Каин, 
Фараоново войско не справится с этой водой. 
Городам беззаботным грозить перестанет осада, 
И над пеной прибоя, воюя с окрестною тьмой, 
Загорится маяк на скале неприступной Масады, 
В океане времен созывая плывущих домой. 

Иерусалим 
Этот город, который известен из книг 
Что велением Божьим когда-то возник 
Над пустыни морщинистой кожей, 
От момента творения бывший всегда 
На другие совсем не похож города, - 
И они на него не похожи. 

Этот город, стоящий две тысячи лет 
У подножия храма, которого нет, 
Над могилою этого храма, 
Уничтожен, и проклят, и снова воспет, 
Переживший и Ветхий и Новый завет, 
И отстраиваемый упрямо. 

Достоянье любого, и всё же ничей, 
Он сияет в скрещенье закатных лучей 
Белизною библейской нетленной, 
Трёх религий великих начало и цель 
Воплотивший сегодняшнюю модель 
Расширяющейся вселенной. 

Над Голгофой - крестов золоченая медь, 
На которую больно при солнце смотреть, 
А за ними встаёт из тумана 
Над разрушенным Котелем - скорбной стеной, 
Призывая молящихся к вере иной, 
Золотая гробница Омара. 

Этот порт у границы небесных морей 
Не поделят вовек ни араб, ни еврей 
Меж собою и христианином. 
И вникая в молитв непонятный язык, 
Понимаешь - Господь всемогущ и велик 
В многоличье своём триедином. 

1991

a.kras.cc

Стихотворение про русских евреев

По интернету ходит стихотворение, приписываемое Алексею Алексеевичу Широпаеву. В одном из ЖЖ блогов он написал, что эти стихи не его, а чьи не знает. IsraLove ищет автора. Если у вас есть такая информация, пожалуйста, присылайте нам на почту [email protected]

Чем вам навредили в России евреи?
Скажите, рабы, поясните, лакеи:
Они вам писали, они вам читали,
При них вы, хоть нехотя, но процветали.

Писатели были, артисты, поэты,
Певцы пели песни, звучали куплеты,…
Науки шагали, была медицина,
А с нею, в аптеках, - лекарства, вакцина.

Театры шумели, гремело кино,
Пока вы играли в свое домино,
И русскими матами жизнь свою крыли...
Они же соседями вашими были!

На них же вы дружно писали доносы!
Они отвечали на ваши вопросы:
Как жить, что вам делать, и кто виноват?
Они к вам на должности шли - нарасхват!

Они не мешали, за вас все решали,
И вас ведь, тащили в заветные дали!
При них же вы все были антисемиты!
А ныне, без них, лишь - шпана, да бандиты,

Воры, алкоголики, но, все - свои!
Евреи при них, стали вам не нужны.
Они все уехали! Вам же - неймется,
И ненависть прежняя все не уймется!

Чего вам без них-то сегодня мешает?
Какой же вас бес нынче всех искушает?
Вы стали рабами своих, вы прогнулись,
Вы в дикое прошлое дружно вернулись,

Отныне у вас и вожди, и кумиры, -
Свои же, такие же хамы, задиры:
Свои города, опустели, заводы,
Над вами другие бал правят народы.

У вас гастарбайтеры, тоже - свои,
И много пустой и безродной земли:
Свои же попы вам трясут бородами,
Над вами дебилы стоят господами.

Нет песен, балета, зато - все спокойно,
Друг друга вы грабите вольно, раздольно.
И горя уж нету у вас от ума,
И снова в почете - сума и тюрьма.

Век воли, мечтаете вы, - не видать,
И можете снова кряхтеть и страдать,
Твердить о загадочной русской душе,
И верить ушами своей же лапше.

У вас вновь - помойки, и мусор, и грязь,
Кто вылез из грязи, для вас, снова князь.
Вокруг много вони, помоев и мух,
Зато, это ваш, тот, родной, русский дух!

Вся жизнь – без ума, вроде вам - хорошо,
Добились всего, что вам надо еще?
Но, нет вам покоя и радости нет,
И пакостить лезете вы в интернет,

(Который, евреи придумали, тоже).
И вы, в монитор корча злобные рожи,
Все тех же евреев, как прежде, вините:
Нет, мне не понять ваш душок, извините.

isralove.org

Стих о евреях (написан в 1953 году) » Сайт приколов

Известно всем – в начале века
Бог создал в мире человека,
А из ребра он создал деву,
Праматерь всех живущих – Еву.

Деяньям тем в противовес
Задумал сделать то же бес,
Но дело так хотел наладить
Чтоб человечеству нагадить.
Кому ж неведомо из нас,
Что бес нам пакостил не раз.
Через него – праматерь Ева
Вкусила плод запретный с древа.
Сама наелась и к тому же
Адама накормила – мужа.
Бес гнусную задумал штуку,
Чтоб вечную наслать нам муку –
Взял дьявол жабу, волчье сердце,
Клопов, чеснок и фунтик перца.
Сказавши: “Зло чтоб совершить –
Всю эту дрянь надо сварить!”
Принес все в Ад, свалил в котел
И под котлом огонь развел...
Смесь целых сотню лет варилась,
Вдруг что-то в ней зашевелилось…
Бес ухмыльнулся, ковш достал,
Взглянул и… с грустью засвистал:
“Выходит даром я трудился,
Сто лет варил, и – пшик случился!
Жаль мне потерянного века,
Не изведет смесь человека”.
И, приуныв, сказал с досадой:
“Не то выходит, что мне надо.
Ведь зелье надо так сварить,
Чтоб человека – погубить
Нужна мне дрянь такого сорта,
Чтоб отпугнула – даже черта!”
Чертяка тут и говорит:
“Пускай лет триста покипит”.
Подумал бес, прибавил к смеси
Лисицы зуб, змеиной спеси,
Все семь грехов, фунт адской сажи,
Набрал чего нет в мире гаже,
Все это густо замесил
И сверху крышкой придавил...
Котел тот наглухо закрыт
И ровно триста лет кипит.
Затем котел заклокотал,
Повсюду мрак и смрад настал.
Кругом все звери передохли,
Растения и те посохли…
И даже небо прикоптело.
С ухмылкой бес сказал: “Поспело!”
Котел для пробы покачал
“гевАлт!”* – в нем кто-то закричал
Бормочет бес: “Посмотрим штуку”
И запустил под крышку руку.
Меж тем в котле как завизжит
И выпрыгнул оттуда – жид!!!
Во всей красе явясь – во фраке,
В ермолке, в пейсах, в лапсердаке.
Орет: “мишУгана!”** что сил,
И... палец бесу укусил!!!
Тот обомлел: “Вот это рожа!
Со мной как капля с каплей схожа,
Не говорит жидюга – лает!
В восторге дьявол так и тает…
Услышав дьявольский жаргон,
Что меж чертей в Аду введен,
Бес до того тут умилился,
Что прям над жидом – прослезился!
Внезапно жид запел юлой:
“Давай меняться, дорогой!”
И чтобы время не терять,
Стал хвост у беса торговать.
Сказавши, что хвосты не носят,
Что скоро их и дамы бросят,
Что хвост его – не первый сорт
И молью тронут, и потерт...
Так бес жиду, тех истин ради,
Сбыл хвост, чтоб не болтался сзади,
И куцым бес сидит в Аду
За то, что хвост продал жиду.
Забравши хвост, тот грязный жид
Пред бесом вовсе не дрожит.
Нахал рассчитываться стал
И – тут же беса обсчитал!
С тех пор по миру жид хлопочет,
Вертит селянами как хочет.
Открыл притоны, лавки, банки.
Меняет рубль на фунты, франки.
Стал контрабандой торговать,
Перекупать и воровать.
Процент дерет аж сотню в год,
Людей вгоняя в жаркий пот.
Собрал мильоны темных шаек,
В них насадил Абрамов, Хаек.
Те с жиру начали плодиться,
Один в могилу – сто родится.
Везде мелькают лапсердаки
Точь-в-точь как блохи на собаке.
Уж если беса жид обвел
И хвост обманом приобрел,
Каких же натворит он бед
Тем, у кого хвостов-то нет?!
Отсюда мой совет народу:
Жидам вы не давайте ходу!
Жалеть, щадить он вас не станет,
Предаст, продаст, сто раз обманет.
А если нужен вам пример,
Давайте вспомним СССР…
Коль нужен жид людей известь,
В России можно приобресть.
Вот он – во фраке иль мундире
Вертит делами во всем мире.
Уж нету пейс и лапсердака,
Умен жидюга, как собака.
Он потерял почти акцент
Ну, словом, жид – интеллигент.
Тогда, в семнадцатом году
Свергли царя и на ходу
Создали там советску власть.

Жид насладился ею всласть,
На всех он митингах орал:
“Това-г-ищи, я воевал!
Меня пошлите депутатом!
Я буду вам отцом и б-г-атом!”
Вот так, дурманя весь народ,
Всю власть он в руки заберет.
Так незаметно получилось,
Жиды – повсюду просочились.
В Советах, банках, профсоюзах,
В Управах, в партии и вузах.
Как будто так уж целый век,
Повсюду жид – свой человек.
В торговле, в Армии, в ЦК
Везде видна его рука.
“Живите весело сегодня,
А завтра будет веселей!”
Кричал по радио умильно
Всем обеспеченный еврей.
А люди, чтоб достать сатину,
В полях и шахтах гнули спину.
По мысли хитрого жида
Ввели тогда – Герой Труда.
И все вокруг довольны, рады,
Еще, мол, будут нам награды...
А вскорь, обиженный до слез,
Добудешь и туберкулез.
Бесхвостый черт решил в Аду:
“А ну-ка к жиду я пойду...
Ведь это ж я – его творец.
Поди забыл меня подлец.
Его ж из грязи создал я.
Он хвост украл мой – вот свинья”.
Оделся скромно, спрятал рожки
И зашагал черт по дорожке...
Пришел на шахту он: “Друзья,
Хочу увидеть жида я,
Давным-давно в честной народ
Пустил его я в оборот...”
Но не успел он все сказать,
Как стали черта избивать.
Насилу вырвался бедняк,
Подбили глаз, погиб пиджак...
Пришел в село, зашел в колхоз.
“А ну, что с города привез?”
“Привез я только синяки,
Жидов нэмае, земляки?”
“Чудак! – смеются все крестьяне, –
В селе не будет этой дряни,
Он в кабинетах лишь сидит.
Там где начальник, там и жид.
А где голодная еда,
Там жида нету никогда”.
“А что ты робишь, гражданин?” –
Спросил тут дьявола один.
“Сказать по совести, друзья,
То жида людям сделал – я”.
Едва сказал он это слово,
Как черта бить начали снова…
Лупили граблями, цепом,
Лопатой, веником, серпом.
Едва бедняга цел остался.
И из колхоза вмиг убрался.
Подумал черт: “Ей, ей же, ей,
Видать подлюка мой еврей.
Пойду-ка в город, посмотрю,
С людьми я – ТАМ поговорю”.
Пришел на фабрику и в цех,
Спросил про жида. Хохот, смех.
“Средь грязи, копоти, станков,
Искать жидов? Жид не таков!
Он председатель, он нарком,
Партиец он всегда притом.
Парторг, директор иль завскладом,
Он служит здесь, ворует рядом.
Паек, квартира и авто,
Жене новехонько манто.
А мы как жили, так помрем,
Другого в жизни мы не ждем”
Услышав ругань, брань и мат,
Поплелся черт наш в Наркомат.
На двери надпись на металле –
Нарком Шевченко и так дале...
Вошел черт, плакался, молился,
Пока приема он добился.
Попав в роскошный кабинет,
Черт замер: сон то или нет?
Ведь это ж он, тот самый жид!
Он в кресле кожаном сидит.
Сто лет назад он хвост купил
И палец черту укусил.
Когда ж расплачиваться стал,
То даже беса обсчитал.
Черт рад обнять его как сына.
Что за прекрасная картина…
Но оказался скверным сын.
– “Что вам угодно, гражданин?”
И черт, волнуясь, говорил,
Как он в котле ту смесь варил,
Как смесь та триста лет томилась,
Как что-то в ней зашевелилось,
Какой был смеси гнусный вид,
И как оттуда вылез жид...
Нарком внезапно быстро встал
На кнопку тайную нажал –
Тотчас же двери отворились,
И двое в форме появились.
– Не знаю, кто это, но он,
Похоже, вражеский шпион!
Чтоб не случилося беде,
Возьмите их в НКВДе!
Тут черт безумно разозлился
И к жиду так он обратился:
“Ах ты, продажная душа!
Ты ж не имел, брат, ни шиша!
И только я тебе, подлюке,
Подал в беде когда-то руки.
А ты тут – здорово живешь,
Совсем своих не узнаешь!”
“Ну, что ви – слышали? Довольно!
Хватайте этот речь крамольний!”
И черта бедного взашей
Со всех погнали этажей.
В авто без окон усадили
И быстро-быстро укатили...
Когда попал черт на допрос,
То с горя он повесил нос.
Как всякий бес видал он виды,
Но не стерпел ТАКОЙ обиды:
Жидовским духом тут воняет,
Жид жида жидом погоняет.
Не знал наш черт еще беды –
В НКВД ж одни жиды!!!
В два счета кодло закипело,
И бесу вмиг пришили дело:
Мол, у него шпионский вид.
А, главное – антисемит!
– Позвольте, – черт тут закричал, –
Да это ж я его создал!
Услышавши подобный бред,
Вмиг осознали его вред.
И многих слов не говоря,
Постановили – в лагеря!
А чтоб виновный не брыкался,
И чтобы он во всем сознался,
То черта мучили и били,
Все пытки Ада применили.
В душе мой черт должен признаться,
Что с ними Ад не мог тягаться.
Чуть Богу душу не отдал
И все, что надо, подписал.
И черта на гнилой соломе
Везут в раздолбанном вагоне.
Поехал. Не Кавказ, не Крым,
На Соловки его, в Нарым.
Там были русские, грузины,
Поляки, немцы, осетины.
Народ везли со всех краев,
Вот только не было – жидов.
Пять лет по ссылкам черт шатался,
Всего несчастный навидался.
И понял раз и навсегда,
В чем людям горе и беда.

Что всех дурачит, всем вредит
Его творенье – подлый жид.
И как безумно был он рад,
Когда попал обратно в Ад!!!
Он там попарился, умылся,
Вшей вывел, наголо побрился.
В Аду, тут понял Люцифер,
Живут честней, чем в СССР.
Кто праведен был – в Раю тот спит,
Кто виноват – в котле сидит.
А там невинные – в тайге,
А вороватые – в Кремле!
Созвал наш дьявол съезд чертей
И после пламенных речей
Решили все – без лишних слов:
Спасай Россию – б*й жидов!!!

скачать dle 12.0

bezumno.ru

ЕВРЕЙСКАЯ ТЕМАТИКА В РУССКОЙ ПОЭЗИИ И ПЕСНЕ


*****

Письмо советского еврея в Израиль

Посылаю я письмо не Китаю,-
Я Израилю протест направляю.
Голды Меир и Даяна орава,
Вам назло пишу я слева направо!

*****

Ты лети, лети, письмо, поскорее
От простого трудового еврея,
От монтёров, сталеваров, прорабов,-
Руки прочь, жиды, от наших арабов!

Вы надеялись на помощь да на силу,
Это вы свели Насера в могилу.
Вы испортили в раю атмосферу,
Привезли жиды в Одессу холеру.

Хоть у вас и у меня обрезанье,
Но забудьте вы свои притязанья!
Из-за ваших постоянных разбоев
Здесь повысилась цена на спиртное.

Я плюю на ваш иудин полтинник,
Не поедет к вам ни Таль, ни Ботвинник,
Не поедут к вам врачи и актёры,
Не поедут к вам евреи-шахтеры.

Не поедет к вам Юдкевич, Гершкович,
Солженицына дружок Ростропович.
Не поедет мой сосед Юзя Блюмер,
Потому что он вчера только умер.

Об Израиле Кобзон не мечтает,-
Своего дерьма там таки тоже хватает,-
Так что в гости нас к себе вы не ждите,
Не мутите воду нам, не мутите!

Еврейская невеста

1. Мне замуж нужно выйти поскорее,
Налились груди, дынями висят.
Найдите же мне толстого еврея,
Чтоб с бабками и лет за шестьдесят!

2. Послала объявление в газету,
И их визиты мне проели плешь.
И я скажу вам, мама, по секрету?
Не повалявши мужа – не поешь!

3. То импотент, а то характер свинский,
То нищий мент, то гомик, а то мразь.
Вот если бы такой, как Шуфутинский –
То я б с пол-оборота завелась.

4. Ему б сказала? “Мойша, please, sit down,
How do you do не хочете ли вы?”
Ну, в крайности, такой, как Розенбаум,
Чтоб с сексуальным видом головы.

5. Ах, мама, я тащусь от плечей узких,
От волосатых толстых животов.
Ну хоть бы клюнул кто из новых русских,
Но только непременно из жидов!

6. Ну кто ж сейчас захочет эскимоса,
Кто с чуркой свяжет юную судьбу?
За месяц жизни с Борей-кровососом
В момент с грудями вылетишь в трубу.

7. Ах, мама, мне по сердцу обрезанье,
Ведь с детства Голда Меир я в душе.
И пусть из местечковой он Рязани,
Мы в Хайфу с ним махнём на ПМЖ.

8. Раскинь, маман, мы в дальнюю дорогу,
Антисемиты пусть горят огнём.
Объединимся через синагогу,
“Хава-Нагила” вместе запоём.

9. Звонят в дверях, откройте поскорее,
Налились груди, дынями висят.
Найдите же мне толстого еврея,
Чтоб с бабками и лет за шестьдесят.
Достаньте же мне толстого еврея,
Чтоб с бабками и лет за шестьдесят!

Слова Л. Ефремовa

Комментарий: Беляев родился в городе Одессе. Закончил МГПИИЯ им. Мориса Тореза в 1960 году, переводчик и преподаватель английского языка. В основном писал песни на чужие стихи и исполнял чужие песни. Составитель цикла куплетов “Кругом одни евреи”. В 1970-х годах жил в Москве на улице Горького, два года снимал квартиру у знаменитой исполнительницы цыганских песен Ляли Чёрной. В 1983 году был осужден на 4 года (ст. 162 УК РСФСР, незаконный промысел), срок отбывал в колонии усиленного режима в Устюжне под Вологдой. После освобождения некоторое время работал ночным сторожем в гаражных обществах, затем – воспитателем в школе-интернате для детей-сирот. С 1988 по 1993 год занимался частным бизнесом, параллельно активно начал записываться. В 1996 году впервые записался на профессиональной студии “Рок-Академия”, после чего в 1997 вышел первый официальный сольный диск “Озорной привет из застойных лет”. Выпустил эксклюзивом 73 альбома и концерта.

a.kras.cc


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.