Эти стихи наверное последние


Елена Ширман "Ненайденному адресату"… - eliabe_l — LiveJournal

Понедельник, 07 Июля 2014 г. 21:39 + в цитатник
Цитата сообщения ЕЖИЧКАИстлеет лист. Умрут слова и даты,
Но звезды, замыслы и бытие само
Останутся, как вечное письмо
Тебе - ненайденному адресату.



Е Л Е Н А Ш И Р М А Н

Ненайденному адресату

Елена Ширман относится к числу давно и прочно забытых поэтов, имя и творчество которых знакомо даже не всем филологам. Но мне очень нравятся её стихи, в них ощущается, на мой взгляд, огромный потенциал. Она была не просто талантлива, она была необыкновенно интересным человеком, личностью, которой было тесно в своём времени. Мне так кажется и так я её чувствую.

О чём её стихи? "О Родине и о себе". И если "о Родине" - достаточно ясно и доступно, то "о себе" требует отдельного рассказа. В середине 30-х годов, работая консультантом в пионерских изданиях, Ширман переписывалась с начинающими авторами. Стихи одного из них произвели на неё сильное впечатление и показались неординарными и талантливыми. Юношу звали Валерий Марчихин и между 15-ти летним поэтом и 29-ти летней журналисткой завязалась переписка. Были даже две встречи в 1939 году - в станице Лабинской и в Полтаве, где Валерий служил в армии, а всё остальное - письма и стихи Елены об этой любви.

Их переписка продолжалась шесть лет. Валерий погиб в самом начале войны, летом 1941 года, но Елена о его смерти так и не узнала.

В официальных источниках обычно сообщаются следующие факты биографии Елены Ширман: окончила библиотечный техникум и в 1933 году ростовский пединститут, с 1937 года и по 1941 год училась в московском литинституте . В эти же годы сотрудничала с ростовской газетой "Ленинские внучата", была литконсультантом газеты "Пионерская правда". Печататься начала довольно рано - в 1924 году, в ростовских и московских изданиях. С начала войны вернулась домой в Ростов к родителям, была редактором агитгазеты "Прямой наводкой". В 1942 году вышел первый сборник стихов. В июле 1942 года во время отступления из Ростова, попала в плен. При ней находился редакционный материал, неизданные номера газеты. В августе 1942 года вместе с родителями была расстреляна в числе других приговорённых в станице Пролетарской Ростовской области.

Подробности её гибели стали известны только спустя более двух десятилетий после окончания войны. Человек, рассказавший о последних днях жизни Елены, сумел сохранить дневник, находившийся при ней во время ареста.Стихи из этого дневника вошли в сборник "Жить!", который вышел в 1969 году - единственный послевоенный сборник поэзии Елены Ширман - крошечным тиражом в 10 тыс. экземпляров.

Жить!

Из поэмы "Невозможно"

Разве можно взъерошенной мне истлеть,
Неуемное тело бревном уложить?

Если все мои двадцать корявых лет,
Как живые деревья твердят: - жить!

Если каждая нить на моей башке
К солнцу по-своему тянется,
Если каждая жилка бежит по руке
Неутомимым танцем!

Жить! Изорваться ветрами в клочки,
Жаркими листьями наземь сыпаться!
Только бы слышать артерий толчки,
Гнуться от боли, от ярости дыбиться.

1930 год

Путь сквозь сосны

Я думать о тебе люблю.

Когда роса на листьях рдеет,
Закат сквозь сосны холодеет
И невесомый, как идея,
Туман над речкою седеет, -

Я думать о тебе люблю.

Когда пьяней, чем запах винный,
То вдруг отрывистый, то длинный,
И сладострастный, и невинный,
Раздастся посвист соловьиный, -

Я думать о тебе люблю.

Ручей, ропща, во мрак струится.
И мост. И ночь. И голос птицы.
И я иду. И путь мой мнится
Письмом на двадцати страницах.

Я думать о тебе люблю.

1939 год

Ненайденному адресату

Писать тебе. Писать всю ночь. И знать,
Что голос мой тебе не нужен,
Что день твой мал и до минут загружен,
И некогда тебе стихи мои читать.
И все-таки писать. И думать - вероятно,
Ты переехал, ты уже не там,
И дом не тот и улица не та,
И мой конверт ко мне придёт обратно,
И буду почерк свой в тоске не узнавать,
И, запинаясь, ставить знаки препинанья,
И буквы обводить, и плакать - от сознанья,
Что не найду тебя.

И все-таки опять,
Весь день, всю ночь - пускай бесцельно это -

Я не могу не ожидать ответа.
Всегда, всю жизнь не в силах променять
Ни на какие сытые забавы,
Голодное, но радостное право -
Мечтать, надеяться и безнадежно ждать.

Истлеет лист. Умрут слова и даты,
Но звезды, замыслы и бытие само
Останутся, как вечное письмо
Тебе - ненайденному адресату.

1939 год

Проводы

Я буду слушать, как ты спишь. А утром
Пораньше встану, чаю вскипячу,
Сухие веки второпях напудрю
И к вороту петлицы примечу.

Ты будешь, как всегда: меня шутливо
"Несносной хлопотуньей" обзовешь,
Попросишь спичку. И неторопливо
Газету над стаканом развернешь.

И час придет. Я встану, холодея,
Скажу: "Фуфайку не забудь, смотри''.
Ты тщательно поправишь портупею
И выпрямишься. И пойдешь к двери.

И обернёшься, может быть. И разом
Ко мне рванёшься, за руки возьмёшь.
К виску прильнёшь разгорячённым глазом.
И ничего не скажешь. И уйдёшь.

И если выбегу и задержусь в парадном,
Не оборачивайся, милый, уходи.
Ты будешь биться так же беспощадно,
Как бьётся сердце у меня в груди.

Ты будешь биться за Москву, за звёзды,
За нынешних и будущих детей.
Не оборачивайся. Слишком поздно.
И слёз не видно на щеке моей.

1939 год

Приезд

Состав, задыхаясь, под арку влетит,
Навстречу рванутся и окна, и гомон,
И холод, и хохот. И кто-то навзрыд
Заплачет. И всё это будет знакомо,
Как в детстве, в горячке.
Ведь так на роду
Написано мне по старинной примете -
И то, что тебя я опять не найду,
И то, что меня ты опять не встретишь.
И лица. И спины. И яркий перрон.
И кто-то толкает меня. Громогласен
Гудок паровозный. И это не сон,
Что нету тебя. И приезд мой напрасен.
Клубясь и вращаясь, прокатит вокзал,
Сверкание залов и темь коридоров.
И площадь пуста. И фонарь, как запал,
Мигнёт, поджигая покинутый город.
И площадь взлетит, как граната, гремя,
И хлынут осколки разорванных улиц.
...Кто-то с панели поднимет меня
И спросит заботливо:
"Вы не споткнулись?"

1940 год

Детям

Всё резче графика у глаз,
Всё гуще проседи мазня,
А дочь моя не родилась,
И нету сына у меня.

И голос нежности моей
Жужжит томительно и зло,
Как шмель в оконное стекло
В июльской духоте ночей.

И в темноте проснувшись, вдруг -
Всей грудью чувствовать - вот тут -
Затылка невесомый пух
И детских пальцев теплоту...

А утром - настежь! - окна в сад!
И слушать в гомоне ветвей
Не выдуманных мной детей
Всамделишные голоса.

1940 год

Поэзия

Из цикла "Стихи о завтрашних стихах"

Пусть я стою, как прачка над лоханью,
В пару, в поту до первых петухов.
Я слышу близкое и страстное дыханье
Ещё ненапечатанных стихов.

Поэзия - везде.Онав торчит углами
В цехах, в блокнотах, на клочках газет -
Немеркнущее сдержанное пламя,
Готовое рвануться и зажечь,
Как молния, разящая до грома.
Я верю силе трудовой руки,
Что запретит декретом Совнаркома
Писать о родине бездарные стихи.

1940 год

Твоя дочь

Ты её назовёшь - Л е о ч е .
Она влезет к тебе на колени,
Тронет пальцем мягкие искры
На твоём подбородке и скажет:
"Ты небритенький, папа Валя".
Её волосы цвета печёных каштанов,
Точно взвитые светлым ветром,
Будут пахнуть травой и солнцем,
А глаза в пушистых ресницах
От отца унаследуют ясность
И суровую нежность к людям.
Ты ей будешь рассказывать сказки
О кудрявом розовом море,
О блуждающих аргонавтах,
О затерянной Терре Фонтане...
Она вырастет тонкой и смуглой,
Молчаливой и непослушной,
Она будет лазать по крышам,
Рвать подол и царапать колени,
И глядеть на далёкие звёзды,
На высокую синию Вегу,
И выдумывать новую рифму.
Она в шкаф твой полезет без спроса
И найдёт пачку старых писем,
Дневники в потёртых тетрадях
И стихи в домашних изданьях.
Она будет читать их жадно,
Перечитывать каждую строчку.
Будет грезить, любить и плакать,
И смеяться вместе со мною.
Я её никогда не увижу,
Никогда не возьму на колени,
И щеки моей не коснутся
Её волосы цвета печённых каштанов,
Точно взвитые светлым ветром,
И глаза в лучистых ресницах,
От отца перенявшие ясность
И суровую нежность к людям -
Никогда на меня не глянут.
Но она прочтёт моё сердце,
И она меня не осудит,
И от всяческих "антиулыбок"
Защитит меня и согреет
Непокорная твоя дочка,
Мой далёкий верный читатель -
Голубая твоя Л е о ч е .

1941 год

Возвращение

"Жди меня и я вернусь,
Только очень жди..."
К. Симонов

Это будет, я знаю...

Нескоро, быть может, -
Ты войдешь бородатый,

сутулый,

иной.
Твои добрые губы станут суше и строже,
Опалённые

временем

и войной.

Но улыбка останется.

Так иль иначе,
Я пойму - это ты.

Не в стихах, не во сне.
Я рванусь,

подбегу.

И наверно, заплачу,
Как когда-то, уткнувшись в сырую шинель...

Ты поднимешь мне голову.

Скажешь:

"Здравствуй..."
Непривычной рукой по щеке проведёшь.
Я ослепну от слёз,

от ресниц

и от счастья.
Это будет нескоро.

Но ты - придёшь.

1941 год

Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удается всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,

как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма.
Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.…
Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и веселых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает недобрая

"антиулыбка",
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, —

не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь,

как всё чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть.
И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мешает мне спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые

с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть твоим именем:
Все цветы, все травы,

все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

... Как в объёмном кино,

ты сходишь ко мне с экрана,
Ты идешь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
... Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние,

и мне ничего больше не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
... Я могла бы пройти босиком до Болграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твое сердце,
Как твоя шинель, застегнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят.

Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой

поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941 год

Я живу

Я живу без тебя.
В неуютной квартире.
Среди шумных соседей и облупленных стен.
Я одна в этом плохо проветренном мире.
Это быт.Это дом.А похоже на плен.
Я взбираюсь под утро на подоконник,
Прижимаюсь к стеклу и царапаю мел.
Я старею - от слёз, от свирепых бессонниц,
От неконченных писем, стихов и новелл.
Это трудно.
Но всё это только снится.
Мир совсем не такой, если снять мишуру,
Если вспомнить пронзённые солнцем ресницы.
Ты со мной.Ты во мне.Я с тобой говорю.
Ты меня не ругаешь за отсутствие пудры,
За немодные платья, за мечты о тебе...
Ты меня понимаешь, спокойный и мудрый
(Не такой, как в Полтаве, а как был на Лабе).
Улыбаются умные, добрые губы,
Светло-русая прядь закрывает висок.
Я тебе называю:"Аэро, любый..."
Ты меня - полушёпотом:"Еленок..."
И становится мир и просторным и светлым.
Ты мне волосы гладишь
Не во сне.Наяву.
Мы стоим над обрывом.От холодного ветра
Ты меня защищаешь.
Потому я живу.

1942 год


Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая «антиулыбка»,
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941




Елена Ширман "Жить!", стихи, "Советский писатель" Москва 1969 год
J.S. Bach, Siciliano in G minor - Wilhelm Kempff, piano
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A8%D0%B8%D1%80%D0%BC%D0%B0%D0%BD,_%D0%95%D0%BB%D0%B5%D0%BD%D0%B0_%D0%9C%D0%B8%D1%85%D0%B0%D0%B9%D0%BB%D0%BE%D0%B2%D0%BD%D0%B0
Воспоминания Н.Б.Бакулиной о Елене Ширман http://www.donvrem.dspl.ru/Files/article/m15/4/art.aspx?art_id=954

eliabe-l.livejournal.com

«Эти стихи, наверное, последние…» - ПОЭЗИЯ

(Елена Ширман)

Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,

Человек имеет право перед смертью высказаться,

Поэтому мне ничего больше не совестно.

Я всю жизнь пыталась быть мужественной,

Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки

Или хотя бы твоей доброй памяти.

Но мне это всегда удавалось плохо,

С каждый днём удаётся всё хуже,

А теперь, наверно, уже никогда не удастся.

Вся наша многолетняя переписка

И нечастные скудные встречи —

Напрасная и болезненная попытка

Перепрыгнуть законы пространства и времени.

Ты это понял прочнее и раньше, чем я.

Потому твои письма, после полтавской встречи,

Стали конкретными и объективными,

                                         как речь докладчика,

Любознательными, как викторина,

Равнодушными, как трамвайная вежливость.

Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,

Потому они меня больше не радуют,

Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.

И бессонница оглушает меня, как землетрясение.

… Ты требуешь от меня благоразумия,

Социально значимых стихов и весёлых писем,

Но я не умею, не получается…

(Вот пишу эти строки и вижу,

Как твои добрые губы искажает

                                 недобрая «антиулыбка»,

И сердце моё останавливается заранее.)

Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:

Одинокая, усталая женщина тридцати лет,

С косматыми волосами, тронутыми сединой,

С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,

С широкими скулами, обветренной кожей,

С резким голосом и неловкими манерами,

Одетая в жёсткое коричневое платье,

Не умеющая гримироваться и нравиться.

И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,

Бездарны, как моя жизнь, как всё

                                    чересчур прямое и честное,

Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:

Человек не может жить, не имея завтрашней радости,

Человек не может жить, перестав надеяться,

Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.

Поэтому я нарушаю все запрещения

И говорю то, что мне хочется,

Что меня наполняет болью и радостью,

Что мне мешает спать и умереть.

… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,

Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,

Трогательно выгнутые, как твои веки.

И я их нечаянно назвала твоим именем.

Всё красивое на земле мне хочется называть

твоим именем:

Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,

Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —

Они все на тебя похожи.

Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,

Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,

Ведь руки твои — конденсаторы счастья,

Они излучают тепло на тысячи метров,

Они могут растопить арктический айсберг,

Но мне отказано даже в сотой калории,

Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,

Нормированные и обезжиренные, как консервы,

Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.

(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)

… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне

с экрана,

Ты идёшь по залу, живой и светящийся,

Ты проходишь сквозь меня как сновидение,

И я не слышу твоего дыхания.

… Твоё тело должно быть подобно музыке,

Которую не успел написать Бетховен,

Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,

Захлебнуться ею, как морским прибоем.

(Эти стихи последние и мне ничего больше

не совестно.)

Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:

Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,

Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,

Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.

(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)

… Я могла бы пройти босиком до Белграда,

И снег бы дымился под моими подошвами,

И мне навстречу летели бы ласточки,

Но граница закрыта, как твоё сердце,

Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.

И меня не пропустят. Спокойно и вежливо

Меня попросят вернуться обратно.

А если буду, как прежде, идти напролом,

Белоголовый часовой поднимет винтовку,

И я не услышу выстрела —

Меня кто-то как бы негромко окликнет,

И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,

И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.

Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941

С начала Великой Отечественной войны Елена Ширман — редактор выходившей в Ростове агитгазеты «Прямой наводкой», где печатались многие её боевые сатирические стихотворения. Она писала агитационные листовки и открытки. В 1942 году был издан стихотворный сборник Елены Ширман «Бойцу Н-ской части».

Минуло более двадцати лет, прежде чем все узнали подробности расправы гитлеровцев с поэтессой Еленой Ширман. В июле 1942 года в составе выездной редакции ростовской газеты «Молот» Елена Ширман выехала в один из районов области. В станице Ремонтной она была схвачена гитлеровцами со всеми материалами редакции и героически погибла. Немцы люто её ненавидели и, наконец, смогли дать волю своей звериной злобе. На её глазах гитлеровцы расстреляли отца и мать, приказали ей самой вырыть им могилу. На следующий день поэтессу повели на казнь. С неё сорвали одежду, заставили рыть могилу теперь уже себе.

privali.livejournal.com

Последние стихи - Amor fati — LiveJournal

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.

Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая «антиулыбка»,
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.
… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но поцелуя я уже не почувствую.

dona-rosa.livejournal.com

Легендарная Елена Ширман

12:07 27 Сентября 2018 г. 1614

Их было 48 советских поэтов, погибших в годы Великой Отечественной войны. В газете «Искра правды» в последние годы были напечатаны очерки и зарисовки о Николае Майорове, Алексее Лебедеве, Мусе Джалиле, Всеволоде Багрицком, Мирзе Геловани, Борисе Кульчицком, Иосифе Уткине, Павле Когане и других.                                                                  

Сегодня вспомним о поэтессе Елене Ширман. 

В июле 1942 года в станице Ремонтной Ростовской области была схвачена фашистами, обвинена в шпионаже и казнена корреспондент ростовской областной газеты «Молот» поэтесса Елена Михайловна Ширман. Родилась она в 1908 году в Ростове-на-Дону в семье моряка и учительницы. Была пионеркой, комсомолкой, во время каникул в старших классах и библиотечном техникуме работала учётчицей в тракторной бригаде. С детства увлекалась стихами и сама их сочиняла. Затем Литинститут в группе под руководством известного поэта И.Л. Сельвинского. Параллельно – работа в ростовских газетах, всесоюзных изданиях: «Пионерская правда», журнал «Смена» и другие. Увлекалась спортом, скакала на коне, переплывала Дон туда и обратно, ходила по горам Кавказа.

В самом начале войны вышел её поэтический сборник «Бойцу Н-ской части», уже под своей фамилией. А ранние стихи – под псевдонимом  Ларинька. Так ласково её звали в семье, родные и близкие.

Нынешнему поколению её творчество и имя, увы, неизвестно. А послевоенное поколение воспитывалось  в том числе и на её стихах. Но и в ХХI веке нужно знать и читать стихи этой удивительно юной, живой и талантливой поэтессы. Ведь поэт начинается не со  стихов, а с характера, из которого, как из сердца, растут неповторимые строки, в которых бьётся, пульсирует, трепещет дерзкая, трагически недосказанная жизнь:

 

Разве можно, взъерошенной, мне истлеть?

Неуёмное тело бревном уложить?

Если все мои двадцать корявых лет,

Как густые деревья гудят – ж..жжить!

Если каждая прядь на моей башке

К солнцу по - своему тянется,

Если каждая жилка по руке

Неповторимым танцем.  –

Жить! Изорваться ветрами в клочки,

Жаркими листьями наземь сыпаться,

Только бы чуять артерий толчки,

Гнуться от боли, от ярости дыбиться!..

Влияние Маяковского? Возможно. И всё-таки это она о себе, о своём поколении и о своём времени. Как Владимир Маяковский, Павел Коган, Николай Майоров, Михаил Кульчицкий и многие другие поэты, погибшие в годы Великой Отечественной, она чувствовала приближение войны и свою гибель. Такие вот стихи в 20 «корявых» лет…

Кажется, совсем недавно в пионерлагере она подружилась с 15-летним Мишей Васильченко, который рассказывал сказки пионерам у вечерних костров.

Немного позднее вместе с ним они выпустили книгу сказок «Изумрудное кольцо». И вот война. «Старости у меня быть не может и не будет», – писала она Мише на фронт. А вскоре его родители показали ей похоронку: «Красноармеец Михаил Васильченко пал смертью храбрых у станции Искровка Харьковской области».

В 1942 году был издан стихотворный сборник Елены Ширман «Бойцу Н-ской части». В стихи  она вложила всю свою поэтическую силу, страстность характера, любовь к Родине. 

О последних трагических часах её жизни: по заданию газеты она с выездной редакцией была в станице Ремонтной, куда недавно приехали из Ростова и её родители, поселившись в пристройке редакции районной газеты. Ночью немцы заняли станицу. Утром ворвались в редакцию. На глазах расстреляли отца и мать. Её заперли в сарае до утра, обвинив в шпионаже, покопавшись в её документах и дневниках. При аресте сумела спрятать свечу, спички, карандаш и лист бумаги. Всю ночь перед казнью не спала, писала последние строки, посвящённые Михаилу Васильченко. Она их так и назвала.

 

        ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ

Эти стихи, наверное, последние,

Человек имеет право 

                      перед смертью высказаться,

Поэтому мне ничего больше не стыдно.

Я всю жизнь пыталась 

                                       быть мужественной,

Хотела быть достойной 

                                     твоей доброй памяти

Или хотя бы твоей доброй улыбки…

Трудно без волнения, без дрожи в голосе (и мурашки по всему телу!) читать эту последнюю исповедь горячо любящей женщины. Смерть глядела в глаза, неотвратимо подступая с каждой минутой и секундой всё ближе и ближе...

 

Я ДУМАТЬ О ТЕБЕ ЛЮБЛЮ

Из сборника "Цветы одиночества"

Я думать о тебе люблю,

Когда в листве гуляет ветер,

И новый день вновь чист и светел,

И воздух свежестью заметен

Струится меж оконных петель.

 

Я думать о тебе люблю,

Когда приходит тёплый вечер,

Раздумья положив на плечи,

В предчувствии далёкой встречи.

И груз разлук отнюдь не вечен...

Я думать о тебе люблю,

Зарывшись ночью в одеяло,

Глаза закрыв во сне устало,

И чувств, и мыслей мне немало,

И хочется начать сначала...

Я думать о тебе люблю...

 

А теперь давайте прочтём лишь несколько её стихов разных лет. 

1924 год. Лариньке 16 лет:

 

Ветер, ветер, ну что ты наделал?

Ты, должно быть, сошёл с ума!

Это из-за тебя, оголтелый,

У меня не волосы, а кутерьма.

      Уже и так на других не похожа,

      Как дикарка хожу меж людей,

      Ты ж сильнее ещё растревожил,

      Потянул на просторы полей.

Не могу я ходить по дорожкам,

Жажду дебрей и троп косых,

Потому меня любят кошки

И ненавидят псы.

      Люди города! Как вы жалки,

      Каменных стен рабы!

      Вы лишь знаете, как кричат галки

      Да чирикают воробьи…

Плюнуть хочется мне в эти морды

В пудре, в красках, в духах « лориган»

Лучше шкуры носить на бёдрах,

В небо взметать бумеранг.

    ... Эх, какою свистящею плетью

          Разогнала бы я эту гниль!..

Не странно ли для девушки? Ведь она родилась и росла в большом городе. Правда, каждое лето жила в деревне у бабушки и деда, где степь лазоревая без  края и конца, поля пшеницы и подсолнухов. А в городе суета торгашеского НЭПа, где на танцах задают тон разодетые в пух и прав сыновья и дочки лавочников и купцов – нэпманов. У детей рабочих и крестьян нет таких нарядов и не скоро появятся. А пока великому Маяковскому пришлось отхлестать всю эту «гниль» такими вот строчками:

Брошки блещут – на тебе! – 

С платья полуголого.

Эх, к такому платью бы 

Да ещё бы… голову!

Женщин-поэтов у нас пока меньше, чем мужчин. Зато какие стихи они порой выдают:

Пусть я стою, как прачка над лоханью

В пару, поту до первых петухов,

Я слышу близкое и страстное дыханье

Ещё не напечатанных стихов.

Поэзия – везде. Она торчит углами

В цехах, в блокнотах, на клочках газет,

Немеркнущее сдержанное пламя,

Готовое рвануться и зажечь.

Как молния, разящая до грома,

Я верю силе трудовой руки,

Что запретит декретом Совнаркома

Писать о Родине бездарные стихи.

Последние две строчки Ларинька  удачно позаимствовала у поэта Михаила Кульчицкого, погибшего в годы войны.

Начало июня 1941 года. Последние мирные деньки перед нашествием фашистов. А пока она дарит своим младшим современникам такие строки:

Дарю тебе весь этот мир:

Кипенье смрадное асфальта,

Ручьев бегущее контральто

И в небо ласточек пунктир.

И тучи цвета молока,

И трепетание мембраны,

И шеи «динозавров» – краны,

Взнесённые под облака.

 

И корректуры первых книг,

И первые раскаты грома,

И первородный женский крик

Из окон ближнего роддома.

 

Бери его! Он твой – весь мир!

Клубок из боли и блаженства,

Но будь к нему непримирим – 

Владей, корчуй и совершенствуй!

 

А давно ли, всего-то два года назад, летом 1939 года она провела свой отпуск в горах Кавказа. Вернувшись домой, всю ночь не спала – работала. И вот что выдало «на гора» её мятежное сердце:

… Пусть ноги скользят и берег 

Не близок. Но я не ропщу.

Я слишком судьбе не верю,

Я многого слишком хочу.

 

Хочу, чтоб тебя не обуглил 

Пожар бытовых стихий.

Чтоб вечно – светлый иль смуглый – 

Читал мне свои стихи.

 

Чтоб вечно рассветное небо

В твоих зеленых глазах,

Чтоб места в душе твоей не было

Понятиям – «ложь» или «страх».

 

Чтоб в Перу, Пальмире иль в Польше – 

Любую страну назови – 

Рождалось людей побольше

Моей и твоей крови.

 

… Стоят надо мной вершины,

Доступные, как мечты.

Лежат подо мной стремнины

Нетроганой красоты.

 

И к скалам прижавшись грудью,

Над пропастью я кричу:

Пу-усть бу-удет не та- ак как бу- удет!

Пу-усть бу-удет как я-а-а  хо-чу-у-у!

 

Утром палачи повернули её лицом к стене, но в последние секунды она резко повернулась к ним: нет уж, не будет по-вашему, а будет как я хочу!

Так и ушла в вечность «лицом вперёд, обнявши землю», поэтесса Ларинька – Елена Михайловна Ширман. Ушла в 34 года – в расцвете своего неповторимого таланта, оставив будущим поколениям своим неповторимые стихи.

Статья написана на основе материалов из книг: «Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне». Изд. 1965г.,  «До последнего дыхания», «История одной жизни», странички из Интернета пятилетней давности «Сценарий литературного вечера, к 95 годовщине со дня рождения Елены Ширман».

P.S. Не забудьте, читатели мои, подписаться на нашу с вами «Искорку». И если позволяют финансы, выпишите  ещё один экземпляр для ближайшей школьной или студенческой библиотеки. Ваш покорный слуга уже 4 года подписывает её для двух библиотек.

Михаил Алёнкин,

Нижнегорский район.

www.lgrach.ru

Эти стихи, наверное, последние - запись пользователя polina (mutabor) в сообществе Болтовня в библиотеке в категории былое и думы

 

Под катом потрясающие стихотворение. Его автор, Елена Ширман, была зверски убита через год, в 1942-ом.

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.

Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными, как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.

… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает недобрая «антиулыбка»,
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.
… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

конденсатор на плате

www.babyblog.ru

Наши любимые поэты и стихи | Страница 6

«Эти стихи, наверное, последние…»
(Елена Ширман)
Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи —
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
… Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается…
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая «антиулыбка»,
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, — не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.
… Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою —
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои — конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
… Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
… Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
… Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела —
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты — впервые — меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941
http://www.vilavi.ru/pod/220506/220506.shtml
"Эти стихи, наверное, последние..." (Елена Ширман)www.vilavi.ru

 

kruga.net

`Эти стихи, наверное, последние... (Елена Ширман)

Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи -
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
... Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается...
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая "антиулыбка",
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, - не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.

... Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою -
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои - конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
... Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
... Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
... Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела -
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты - впервые - меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941

http://www.vilavi.ru/pod/220506/220506.shtml

birthday.viperson.ru

`Эти стихи, наверное, последние... (Елена Ширман)

Последние стихи

Эти стихи, наверное, последние,
Человек имеет право перед смертью высказаться,
Поэтому мне ничего больше не совестно.
Я всю жизнь пыталась быть мужественной,
Я хотела быть достойной твоей доброй улыбки
Или хотя бы твоей доброй памяти.
Но мне это всегда удавалось плохо,
С каждый днём удаётся всё хуже,
А теперь, наверно, уже никогда не удастся.
Вся наша многолетняя переписка
И нечастные скудные встречи -
Напрасная и болезненная попытка
Перепрыгнуть законы пространства и времени.
Ты это понял прочнее и раньше, чем я.
Потому твои письма, после полтавской встречи,
Стали конкретными и объективными,
как речь докладчика,
Любознательными, как викторина,
Равнодушными, как трамвайная вежливость.
Это совсем не твои письма. Ты их пишешь, себя насилуя,
Потому они меня больше не радуют,
Они сплющивают меня, как молоток шляпу гвоздя.
И бессонница оглушает меня, как землетрясение.
... Ты требуешь от меня благоразумия,
Социально значимых стихов и весёлых писем,
Но я не умею, не получается...
(Вот пишу эти строки и вижу,
Как твои добрые губы искажает
недобрая "антиулыбка",
И сердце моё останавливается заранее.)
Но я только то, что я есть, - не больше, не меньше:
Одинокая, усталая женщина тридцати лет,
С косматыми волосами, тронутыми сединой,
С тяжёлым взглядом и тяжёлой походкой,
С широкими скулами, обветренной кожей,
С резким голосом и неловкими манерами,
Одетая в жёсткое коричневое платье,
Не умеющая гримироваться и нравиться.
И пусть мои стихи нелепы, как моя одежда,
Бездарны, как моя жизнь, как всё
чересчур прямое и честное,
Но я то, что я есть. И я говорю, что думаю:
Человек не может жить, не имея завтрашней радости,
Человек не может жить, перестав надеяться,
Перестав мечтать, хотя бы о несбыточном.
Поэтому я нарушаю все запрещения
И говорю то, что мне хочется,
Что меня наполняет болью и радостью,
Что мне мешает спать и умереть.

... Весной у меня в стакане стояли цветы земляники,
Лепестки у них белые с бледно-лиловыми жилками,
Трогательно выгнутые, как твои веки.
И я их нечаянно назвала твоим именем.
Всё красивое на земле мне хочется называть
твоим именем:
Все цветы, все травы, все тонкие ветки на фоне неба,
Все зори и все облака с розовато-желтой каймою -
Они все на тебя похожи.
Я удивляюсь, как люди не замечают твоей красоты,
Как спокойно выдерживают твое рукопожатье,
Ведь руки твои - конденсаторы счастья,
Они излучают тепло на тысячи метров,
Они могут растопить арктический айсберг,
Но мне отказано даже в сотой калории,
Мне выдаются плоские буквы в бурых конвертах,
Нормированные и обезжиренные, как консервы,
Ничего не излучающие и ничем не пахнущие.
(Я то, что я есть, и я говорю, что мне хочется.)
... Как в объёмном кино, ты сходишь ко мне
с экрана,
Ты идёшь по залу, живой и светящийся,
Ты проходишь сквозь меня как сновидение,
И я не слышу твоего дыхания.
... Твоё тело должно быть подобно музыке,
Которую не успел написать Бетховен,
Я хотела бы день и ночь осязать эту музыку,
Захлебнуться ею, как морским прибоем.
(Эти стихи последние и мне ничего больше
не совестно.)
Я завещаю девушке, которая будет любить тебя:
Пусть целует каждую твою ресницу в отдельности,
Пусть не забудет ямочку за твоим ухом,
Пусть пальцы её будут нежными, как мои мысли.
(Я то, что я есть, и это не то, что нужно.)
... Я могла бы пройти босиком до Белграда,
И снег бы дымился под моими подошвами,
И мне навстречу летели бы ласточки,
Но граница закрыта, как твоё сердце,
Как твоя шинель, застёгнутая на все пуговицы.
И меня не пропустят. Спокойно и вежливо
Меня попросят вернуться обратно.
А если буду, как прежде, идти напролом,
Белоголовый часовой поднимет винтовку,
И я не услышу выстрела -
Меня кто-то как бы негромко окликнет,
И я увижу твою голубую улыбку совсем близко,
И ты - впервые - меня поцелуешь в губы.
Но конца поцелуя я уже не почувствую.

1941

http://www.vilavi.ru/pod/220506/220506.shtml

viperson.ru

Ширман, Елена Михайловна — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Ширман.

Елена Михайловна Ширман (21 января [3 февраля] 1908 — июль 1942) — русская советская поэтесса, журналистка.

Елена Михайловна Ширман родилась в Ростове-на-Дону в семье штурмана торгового флота Михаила Вульфовича Ширмана (1879—1942)[1][2][3][4]. Её мать Любовь Абрамовна Ширман (урождённая Фрумсон, 1890—1942)[5][6] работала учительницей, впоследствии окончила Археологический институт[7] и работала библиотекарем в музее[8][9], была членом-учредителем и членом правления Северо-Кавказского краевого общества археологии, истории и этнографии в Ростове-на-Дону[10]. Особняк семьи Ширман располагался на улице Пушкинской, дом № 154[11]. Доходный дом М. В. Ширмана располагался на Большом проспекте, № 16; доходный дом деда — Абрама Нохимовича (Николаевича) Фрумсона — находился на Казанской улице, № 76 (впоследствии здание телеграфа)[12].

С детства увлекалась сочинением стихов, публиковалась в ростовских изданиях. Позднее её стихи стали публиковаться в московских журналах «Октябрь» и «Смена»

В 1933 году после окончания литературного факультета Ростовского пединститута она начала работать в библиотеке, занималась сбором фольклора и продолжала литературную деятельность. В 1937 году она поступила в Литературный институт им. А. М. Горького на семинар Ильи Сельвинского. Одновременно она сотрудничала с рядом ростовских изданий, руководила детской литературной группой, была литературным консультантом газеты «Пионерская правда».

С началом Великой Отечественной войны она возглавила выходившую в Ростове-на Дону агитгазету «Прямой наводкой», в которой публиковались её сатирические стихи.

В июле 1942 года она выехала в командировку в район села Ремонтное. Там она была схвачена немцами. На её глазах они расстреляли её родителей, а на следующий день, сорвав с неё одежду, заставили рыть себе могилу. О том, как она погибла, стало известно только через 20 лет. Согласно другим воспоминаниям, Елену Ширман расстреляли вместе с родителями в акции уничтожения еврейского населения Ростова-на-Дону[13][14].

  • Илья Сельвинский:
    «Елена Ширман делала большое боевое дело. Я преклоняюсь перед героизмом Елены, она погибла, не унизив страхом ни себя, ни Родины…»
  • И ещё он же:
    «… Она широка и отважна… Перед нами замечательный поэт, сочетающий в себе философский ум с огромным темпераментом и обладающий при этом почерком, имя которого — эпоха»
  • Иосиф Гегузин:
    «За то десятилетие, что знал я Елену Ширман, было много встреч, мимолетных и продолжительных, чаще всего на литературных вечерах, в редакции краевой газеты "Ленинские внучата". Она была старше нас, деткоров "Ленвнучат", но мы этого не чувствовали. Она разговаривала с нами, и спорила на равных. Мы знали, что она пишет стихи, но в печати они появлялись редко. Ну а журналистская её работа была у всех на виду. Она любила командировки, вернувшись—делилась своими впечатлениями о виденном, услышанном, и нетрудно было заметить, что во время этих рассказов уже складывалась её будущая корреспонденция. Писала она быстро, не замечая обычной редакционной сутолоки. Только изредка кто-то промолвит из старожилов: —Тихо! Лена выдает...»
  • Бойцу Н-ской части (сборник). — 1942.
  • Жить! (сборник). — Советский писатель, 1969. 
  • Васильченко М. Е., Ширман Е. М. Изумрудное кольцо (сказки). — Ростов-н/Д, 1937.
  • Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне. — 2005. — (серия «Новая библиотека поэта»).
  1. ↑ Карточка Михаила Ширмана в музее Яд Вашем (Иерусалим)
  2. ↑ В различных документах упоминается отчество Владиславович и Владимирович.
  3. ↑ Купцы Ростова-на-Дону: Дед, Вульф Михелевич Ширман, был купцом 2-й гильдии, с 1869 года — биржевым маклером. Он поселился в Ростове-на-Дону в 1864 году.
  4. ↑ Алфавит евреев, имеющих учёные степени, Ростовских н/Д купцов и мещан, проживающих в г. Ростове-на-Дону (1896)
  5. ↑ Карточка Любови Ширман в музее Яд Вашем (Иерусалим)
  6. ↑ Карточка Елены Ширман в музее Яд Вашем (Иерусалим)
  7. ↑ «Эти стихи, наверное, последние…» (Елена Ширман)
  8. ↑ Н. А. Казарова «И. П. Козловский и его хроника»
  9. ↑ Ширман Елена Михайловна
  10. ↑ Список почётных членов, членов-учредителей, действительных членов, членов-корреспондентов Северо-Кавказского краевого общества археологии, истории и этнографии на 2 августа 1927 года
  11. ↑ Алфавит евреев, имеющих учёные степени, Ростовских н/Д купцов и мещан, проживающих в г. Ростове-на-Дону (1896): Этот дом (тогда улица Пушкинская, 152) 13 августа 1875 года приобрели дед и бабушка поэтессы — Вульф Михелевич Ширман (1836—?) и Анна Венедиктовна Ширман (1846—?). Последняя жила в нём вместе с сыном и внучками, и в 1913 году ещё числилась его владелицей.
  12. ↑ Список жителей Ростова-на-Дону (1913)
  13. ↑ Воспоминания Риты Корн
  14. ↑ База данных Музея Яд Вашем
  15. ↑ И. Н. Калабухова «Приключение длиною в сорок пять лет»

ru.wikipedia.org

«Стихотворение дня» — рубрика в журнале «Солнечный Ветер»

Напишите, сестра…

… Конечно, Лермонтов есть Лермонтов, и по таланту, быть может, их двоих трудно даже сравнивать. Но ведь и у «средних» поэтов случаются порою стихи, которые непостижимым образом становятся стихами поистине народными и надолго переживают их создателей: посмертное счастье любого поэта…

«Не оставив никакого ценного следа…»

… Трудно сказать, когда «Капризная старуха» превратилась в «Капризного старика». Об этом наверняка знает сам автор «мужской» версии знаменитого стихотворения, поэт из Техаса Дэвид Л. Гриффит. Его стихотворение называется «Старый слишком быстро»; оно опубликовано, например, на сайте поэта…

То, что я должен сказать (Александр Вертинский)

…И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги — это только ступени
В бесконечные пропасти к недоступной весне!..

Стихи о немытой России

Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ…

«Одной звезды я повторяю имя…» (Иннокентий Анненский)

Среди миров, в мерцании светил
Одной звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я её любил,
А потому, что я томлюсь с другими…

«Неизвестный поэт». Александр Вишневой

Моя любимая, мой опустелый дом,
Моя бессонница, зима метельная…
Сама не ведая, сама не зная, что —
Что ты наделала, что ты наделала…

«Наизусть читаем Киплинга…»

1. «If» — «Если»

… На стыке тысячелетий корпорация БиБиСи задала своим радиослушателям вопрос о лучших, по их мнению, стихах английских поэтов. Так вот, самым любимым стихотворением англичан, согласно этому опросу, оказалось стихотворение Киплинга с коротким и резким названием «If» — «Если»…

2. «The Vampire» — «Дурак»

… Всё — кроме, казалось бы, пустяка: кроме названия. Киплинг, хотя и написал практически то же самое, что мы видим в переводе Константина Симонова, предпочёл, однако, озаглавить своё стихотворение совсем-совсем иначе: «The Vampire» — «Вампир»…

3. «The Lovers' Litany» — «Серые глаза»

… Все «цветные» пейзажи, так ярко описанные им в стихотворении, Киплинг, несомненно, видел собственными глазами. Все перечисленные им вальсы он, несомненно, слышал. И в Бенморе он, конечно же, бывал неоднократно. Но вот насчёт серых, чёрных, карих и голубых… трудно сказать наверняка. Во всяком случае, не будем забывать, что в тот год, когда стихотворение «The Lovers' Litany» впервые опубликовали, Киплингу было всего-навсего двадцать лет…

4. «The Oldest Song» — «Самая старая песня»

… Стихотворение «The Oldest Song» Киплинг написал примерно в 1913 году (полностью же оно было опубликовано только лишь в 1919 году). Более четверти века отделяют его от того молодого человека, который когда-то написал «The Lovers' Litany» и «An Old Song» («Одна старая песня»): «Если ты любишь меня так же, как я тебя, то кто может быть счастливее нас?». Теперь он уже знает, что кроме просто «Старой песни» есть ещё и «Самая старая песня»…

5. «The Thousandth Man» — «Один из тысячи»

… Очень интересным представляется вопрос о том, что именно послужило Киплингу источником вдохновения. Собственно, он этого не скрывает, называя источник уже в первой строке: «One man in a thousand, Solomon says…»«Один из тысячи, говорит Соломон…». Однако, ни в Притчах Соломона, ни в его Песне Песен вообще нет такого выражения — «один из тысячи»…

Владимир Набоков. «Незнакомка из Сены»

… Ты со мною хоть в звуках помешкай,
жребий твой был на счастие скуп,
так ответь же посмертной усмешкой
очарованных гипсовых губ…

Ярослав Смеляков. Хорошая девочка Лида

… В оконном стекле отражаясь,
по миру идёт не спеша
хорошая девочка Лида.
Да чем же она хороша?..

66-ой

… И совершенству ложный приговор,
И девственность, поруганную грубо,
И неуместной почести позор,
И мощь в плену у немощи беззубой,
И прямоту, что глупостью слывёт,
И глупость в маске мудреца, пророка,
И вдохновения зажатый рот,
И праведность на службе у порока…

«Записал я длинный адрес на бумажном лоскутке…»

… И достался мне каким-то чудом билет в Театр на Таганке, но… на последний спектакль, который начинался в 22 часа. Рискнула!..
Пьеса «Под кожей статуи Свободы» — сплошь поэзия моего любимого Евгения Евтушенко, а я кашляю… Рядом со мной сидит какой-то парень, посматривает искоса, но вижу — не очень доволен соседством.
Он оказался студентом-пятикурсником из МГУ, не москвичом, в общаге жил…

Неслучайные стихи. Пигмалион и Галатея (Майя Борисова)

Поезд последние вёрсты мчит,
Тревожен рокот колёс.
Выйдем в тамбур и помолчим —
Не надо ни слов, ни слёз…

Загадочное стихотворение Пушкина

… Сейчас перед нами Пушкин. Его лирическое стихотворение, глубоко личное, чуть ли не интимное, необыкновенное смелое для своего времени и загадочное. Любовь к русалке? Да и к русалке ли? («у стройных ног» — откуда у русалки ноги?). Скорей — к женщине, к утопленнице, к призраку во плоти!
Что за этим кроется?..

«Ах, эта красная рябина…»

… Но… стихи «Ах, эта красная рябина» написал Анатолий Софронов, коммунист, сталинист, один из руководителей Союза писателей СССР, борец с космополитизмом… Несть числа ярлыкам, обнаруженным мною по адресу автора «Рябины». Само собой, бесталанный писатель, никудышный поэт…»

«Последняя любовь» Фёдора Тютчева

… «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» — именно эта фраза заставила меня провести небольшое исследование о нежности. Этот новый мотив в лирике 50-летнего Тютчева в своём стихотворении «Последняя любовь» отметил и 74-летний Илья Эренбург: «И нежность оказалась внове…»

Загадка одного стихотворения (Давид Самойлов)

… «Года-любовь» — словосочетание, заключённое в кавычки — это ведь не цитата, это ведь наверняка название! Женщина, которая тоже пишет стихи, женщина, чьи инициалы поддаются расшифровке…
… Всё сошлось — С. Е., которая пишет стихи! Загадка инициалов разрешилась. Осталось одно — найти «Года-любовь»…
Увы, это оказалось невозможно. А вот почему — читайте дальше…

Ноктюрн (Роберт Рождественский)

… Я к тебе приду на помощь — только позови,
просто позови, тихо позови.
Пусть с тобой всё время будет свет моей любви,
зов моей любви, боль моей любви!

«А листочек с берёзки упал на плечо…»

… Как можно не любить тебя, Россия, как можно жить, так ни разу тебя и не увидев? Как можно оторваться от тебя печальным листочком — сразу и навсегда?
Пишу эти строки, навеянные песней о берёзах, а в голове звучит ещё одна песня, и тоже о тебе, Россия моя…

«Русское поле». Слова Инны Гофф…

… Русское поле, русское поле,
Я, как и ты, ожиданьем живу —
Верю молчанью, как обещанью,
Пасмурным днём вижу я синеву…

«А жінка в світ приходить для любові!». Галина Гордасевич

… Я оставляю за пределами моего очерка Галину Гордасевич — диссидентку, общественного деятеля, писателя, публициста, и представляю на суд читателей некоторые стихотворения «украинской Вероники Тушновой» — уж очень схожие эмоции вызывает у меня их лирика. Действительно ведь каждое стихотворение украинской и русской поэтесс — своеобразная мини-новелла со своим сюжетом, завязкой и развязкой…

Юнна Мориц — «для собственной звезды собственное небо»

… Какие же «знаки» её любви? Судя по тому, что мне удалось вычитать, собрать буквально по крупицам, Юнна Мориц никогда не могла раствориться в любимом человеке, проявить женскую слабость, податливость, мягкость. Только противопоставление, только утверждение своей особости, отдельности. Ей тесно вблизи от любимого — ей нужна граница, дистанция. Ах, как не похоже все это на искреннюю, безусловную, не ставящую никаких условий и не возводящую никаких границ женственность, переполняющую стихи, скажем, Вероники Тушновой…

«И я живу не оробело, а, как берёза, чёрно-бело…»

… Странная женщина — поэтесса Римма Казакова… Очень странная. Мне просто захотелось разобраться в этом феномене просто как одной обычной женщине в другой обычной женщине. Вот если отбросить тот факт, что она всю жизнь писала замечательные стихи, была на виду, общалась с неординарными людьми…

«За всё, в чём был и не был виноват…» (Сергей Есенин)

… Она придёт, даю тебе поруку.
И без меня, в её уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За всё, в чём был и не был виноват.

Белла Ахмадулина. «Сентябрь»

… Отпразднуем последнюю беду.
Рябиновые доломаем ветки.
Клянусь тебе двенадцать раз в году:
я в сентябре. И буду там вовеки.

«Я тихонечко сяду у края стола…» (Юрий Визбор)

… Не все его песни, конечно, равнозначны. Наряду с подлинными шедеврами («Ты у меня одна», «Милая моя», «Домбайский вальс», «Вставайте, граф», «Спокойно, дружище» и многие-многие другие) были и менее удачные. Например, написанная в 1981 году песня «Леди» («О, моя дорогая, моя несравненная леди! // Ледокол мой печален, и штурман мой смотрит на юг») и в мелодии, и в стихотворной форме обнаруживает, увы, явные заимствования из «Грузинской песни» Окуджавы («Виноградную косточку в тёплую землю зарою, // И лозу поцелую, и нежные гроздья сорву»)…

«Эти стихи, наверное, последние…» (Елена Ширман)

… Единственным имуществом, которое она взяла с собой, уходя из Ростова, был чемоданчик с материалами газеты — карикатурами и острыми, язвительными стихами и заметками. О её стойкости во время, предшествовавшее расстрелу, стало известно из рассказа хозяйки дома, где Лену арестовали, и из воспоминаний человека, видевшего, как её допрашивали, человека, которому удалось спасти её дневник, отобранный при обыске…

«Время эти понятья не стёрло…» — Владимир Высоцкий

… Поставив вначале, по извечному женскому инстинкту, на первое место «Балладу о любви», я решила потом, после внимательного прочтения всех шести баллад (даже семи, если учитывать не вошедшую в фильм «В забавах ратных целый век…»), изменить акценты и дать в качестве основной — «Балладу о времени»…

На реках вавилонских — псалом 136

… Псалом 137 из Книги Псалмов Ветхого Завета (в еврейском оригинале — 136) — это жалобная песня евреев, изгнанных из Израиля в Вавилон (в 586 г. до н.э.). Пятый стих этого псалма позднее стал символом, напоминающим всем евреям об их вечной связи со Страной Израиля: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет десница моя»…

Павел Коган. Гроза

… И люди вышли из квартир,
Устало высохла трава.
И снова тишь. И снова мир.
Как равнодушье, как овал…

«Прощай, позабудь и не обессудь…» — Иосиф Бродский

… Да будет во мгле
для тебя гореть
звёздная мишура,
да будет надежда
ладони греть
у твоего костра…

«Великая душа, поклон через моря…» — Бродский и Ахматова

… Страницу и огонь, зерно и жернова,
секиры остриё и усечённый волос —
Бог сохраняет всё; особенно — слова
прощенья и любви, как собственный свой голос…

Девочка на шаре — Евгений Евтушенко

… Ты от баланса страшного бела:
«Я знаю всё. Я многими была.
Я знаю — ты меня уже любил.
Я знаю — ты меня уже убил.
Но шар земной не поверну я вспять:
люби опять, потом убей опять»…

«Я буду метаться по табору улицы тёмной…»

… Печальное стихотворение, не правда ли?
Судя по всему, разрыв произошел не так давно, ещё свежи и отчётливы приметы любимого лица. Вот такая пронзительная память — в запахах, прикосновениях — она бывает только в первый миг потери, потом всё притупляется, и слова уже другие для описания нужны…

Сергей Есенин. «Цветы мне говорят — прощай…»

… И, песне внемля в тишине,
Любимая с другим любимым,
Быть может, вспомнит обо мне
Как о цветке неповторимом.

На білих конях пронеслися роки… — (Василь Симоненко)

… На білих конях пронеслися роки,
Забризкали водою з-під копит —
І десь далеко дзвонять їхні кроки,
І крешуть іскри із камінних плит…

Евгений Евтушенко. Любимая, спи!

… И море — всем топотом, и ветви — всем ропотом,
И всем своим опытом — пёс на цепи,
а я тебе — шёпотом, потом — полушёпотом,
Потом — уже молча: «Любимая, спи…»

Булат Окуджава

Булат Окуджава. По Смоленской дороге

… По Смоленской дороге — леса, леса, леса.
По Смоленской дороге — столбы гудят, гудят.
На дорогу Смоленскую, как твои глаза,
Две холодных звезды голубых глядят, глядят.

Ах, пани, панове, już ciepła nie ma w nas… Осецка и Окуджава

… Горьких слов от него услыхать не боюсь —
он воспитан на самый изысканный вкус.
Он щеки моей нежно коснётся,
но, конечно, уже не вернётся…

«Любовь и разлука» (Булат Окуджава)

… То берег — то море, то солнце — то вьюга,
то ласточки — то вороньё…
Две вечных дороги — любовь и разлука —
проходят сквозь сердце моё.

Песенка о медсестре Марии — Булат Окуджава

… И, думаю, не только у них, но и у нас могла возникнуть ситуация, когда медсестричка решалась прийти к тяжелораненому ночью. При этом не так важно, что ею двигало — возникшая симпатия к определённому человеку или извечная бабская жалость к страдальцу, чьи физические мучения она облегчала таким «нетрадиционным» образом. Женщина принимала своё собственное решение, и это её право…

Булат Окуджава. «На ясный огонь»

… И снова он едет один, без дороги, во тьму.
Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам!..
— Ты что потерял, моя радость? — кричу я ему.
И он отвечает: — Ах, если б я знал это сам…

К чему нам быть на «ты», к чему? — Осецка и Окуджава

… Зачем мы перешли на «ты»?
За это нам и перепало —
На грош любви и простоты,
А что-то главное пропало.

Булат Окуджава. Прощание с осенью

… Прощаю побелевшими губами,
покуда не повторится опять
осенний горький чай
пирог с грибами
и поздний час —
прощаться и прощать.

www.vilavi.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.