Ербол жумагулов стихи


Ербол Жумагулов: мои первые стихи были ужасны

Когда речь заходит о современной казахстанской поэзии, наверняка у большинства эти слова ассоциируются с Ерболом Жумагуловым – одним из наиболее талантливых и известных казахстанских стихотворцев современности. В активе Ербола немало побед в самых различных творческих конкурсах. Несмотря на сравнительно молодой возраст, произведения поэта уже не раз публиковали в Москве.

Он уже успел попробовать свои силы в кинематографе, и, в данный момент, занят подготовкой к съемкам нового фильма. Поэтому пишет сейчас редко. Личность поэта полна противоречий: писать он начал довольно поздно, переквалифицировавшись в поэты из футболиста. При этом он утверждает, что относится к своей известности, также, как и к регалиям, с иронией. Лукавит? Возможно.

О своем отношении к творчеству, также, как и о многом другом, поэт рассказал в интервью корреспонденту Литературного портала.

- Ербол, над чем работаете в данный момент? И чем больше сейчас занимаетесь – сочинением стихов или работаете над съемкой фильма?

- В данный момент я работаю над подготовкой к съемкам документального фильма про движение «Жас тулпар», которое было организовано в 60-е годы в Москве Муратом Мухтаровичем Ауэзовым, Болатханом Тайжаном и другими единомышленниками. Это движение стало легендарным, оно имело влияние на молодых казахов, которые учились в советское время в Москве. Вдали от родины они пытались вернуться к казахскому языку, к своим традициям и культуре. Эти люди пытались озаботиться своей как культурной, так и этнической самоидентификацией, что в советское время было чревато. Главная тема фильма – деколонизация. Съемки будут проходить в сентябре. Сейчас идет подготовка, собрана команда, выбираем локации, пишем сценарии. Это самый большой проект для моей студии, и я подхожу к нему со всей серьезностью. Что касается стихов, то сейчас я пишу мало. Больше снимаю, нежели пишу. Другой вопрос, что две книги стихов уже написаны и их нужно издать, чтобы подвести какую-то черту, за которой последует новый этап, возможно родятся новые стихи. Пока я не ощущаю желания писать во что бы то ни стало.

- Расскажите о себе. В одном из интервью Вы говорили, что все детство и юность занимались футболом, выступали на соревнованиях, а потом расхотели быть футболистом. В чем была причина?

- Действительно, все свое детство я играл в футбол, учился в училище олимпийского резерва, играл в команде «Намыс», а также за юниорскую сборную Казахстана. По инерции я окончил колледж спорта и физкультурный институт. Поэтому, я дипломированный тренер по игровым видам спорта. А ушел я из этой сферы потому что мне захотелось заниматься чем-то более интеллектуальным, мне хотелось зарабатывать мозгами, а не ногами. Сейчас, наверное, все уже по-другому. А тогда был очень актуален короткий анекдот: «У отца было три сына – два умных, третий – футболист». Этот анекдот появился не на ровном месте. Вообще, у спортсменов априори очень мало времени для интеллектуального развития, так как они все свое время развиваются физически. У них нет времени ни для того, чтобы читать книги, ни для того, чтобы получить какое-то фундаментальное образование. Во-первых, мне этого не хотелось. А во-вторых, когда ты чувствуешь, что ты все-таки не Роналдо («Зубастик») и Роберто Баджо, то бегать, ничем не выделяясь среди 11 игроков становится неохота. Я считаю, человек должен заниматься тем, что он делает лучше остальных. А я не могу сказать, что играл в футбол лучше остальных. Конечно, я играл очень хорошо, но в нашей команде были Нурбол Жумаскалиев, Алибек Булешев которые заиграли. И если бы чувствовал, что у меня есть желание играть в чемпионате Казахстана, я бы тоже заиграл. Но, знаете, если играть, то нужно это делать в Испании или в Англии – там, где футбол - это футбол. Поэтому, я не жалею о своем решении. Если бы я сейчас сидел где-нибудь в «Окжетпесе» на замене, быть может, я бы больше зарабатывал. Но в моей жизни не было бы ничего из того, что меня сейчас окружает. Это кино, это литература, это совершенно другой круг людей. Поэтому, я уверен, все произошло так, как должно было произойти.

- С какого возраста проявилась любовь к поэзии? Что на это повлияло?

- Стихи я начал писать в 18-19 лет, и это были ужасные стихи. Я не могу сказать, что эта была какая-то сумасшедшая любовь к поэзии, не буду кривить душой. Просто в тот момент у меня была небольшая размолвка с родителями, которые не поняли, почему я бросаю футбол. Ведь всю жизнь я был футболистом, и им было сложно понять этот шаг. Мне хотелось им доказать, что я могу добиться успеха не только в футболе. Самым легким способом мне тогда показалось складывать слова в таком порядке, в каком до тебя их еще не складывал. И потихоньку я стал понимать, что пишу все лучше и лучше. Таким образом, я выиграл конкурс Фонда «Муссагет», прошел их трехмесячный филологический мастер-класс. После этого, я выиграл конкурс современной казахстанской литературы, который организовывал Фонд «СОРОС», причем сразу в двух номинациях. Затем я уехал в Москву, издавался там в литературной периодике «Дружба народов», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент». Когда я вернулся из Москвы, доказав родителям, что состоялся, как поэт, я не писал почти лет 10… И только в прошлом году более или менее начал писать вновь. Поэтому, любить поэзию – это одно, а заниматься ею – совсем другое. Можно любить поэзию и не писать стихов при этом. И я сейчас особо не задумываюсь, почему я пишу, или почему же я не пишу. Рефлексии по этому поводу у меня нет. Живу и живу.

- Когда человек, сочиняющий стихи, может называть себя поэтом? Где эта граница, за которой остаются псевдопоэты и неудачники, и где начинается истинная поэзия?

- Как мне кажется, этой границей является талант. Если он есть, то можно и не называть себя поэтом, тебя так назовут другие. А если таланта нет – можно тысячу раз сказать, что ты поэт, но никто этого не воспримет. Поэтому только талант определяет поэтов. И он на самом деле виден сразу.

- Как Вы считаете, зависит ли талант от образования? Может ли человек без соответствующего образования стать полноценным поэтом?

- Я считаю, что образование – это база для всего. И не важно, поэт ты, футболист или политолог. И дело даже не в соответствующем уровне образования (к примеру, не существует же докторов поэтических наук). Поэты могут иметь разное образование. К примеру, Бахыт Хинжеев – химик по образованию, кто-то является философом по образованию. Фундаментальное образование расширяет кругозор. Существует еще и литературное образование, именуемое в народе начитанностью. Если ты не читал поэзию 20 века, ты вряд ли сможешь быть полноценным поэтом в наше время. Ведь, это аналогично науке. Ты не можешь что-то взять из пустоты и придумать новое. Ты всегда опираешься на чьи-то находки и открытия, изобретения и законы. То же самое и в литературе – ты опираешься на опыт тех, кто был до тебя. Поэтому образование очень важно.

- Вы не раз упоминали Досыма Сатпаева в качестве катализатора становления вас, как поэта. Если бы вы были незнакомы, мир поэзии не узнал бы таланта из Казахстана?

- Досыма Сатпаева вряд ли можно назвать катализатором моего поэтического становления, потому что я стал писать до этого момента. Другое дело, что поскольку мы с Досом жили в одном подъезде и наши родители дружили, то он скорее оказал на меня влияние, как на журналиста. Потому что, он – первый человек, который меня устроил в Британский институт по освещению «Войны и мира», где я стал писать первые статьи. И несмотря на то, что Досым не имеет отношения к моему становлению, как поэта, свою роль в моей жизни он сыграл. И играет до сих пор – по большому счету, фильм, который я сейчас собираюсь снимать, в нем также участвует Досым Сатпаев. И с самого начала все завертелось из-за того, что именно он пригласил меня на этот проект. Дос – очень важный человек в моей жизни.

- Ваши произведения принесли Вам победы во многих крупных литературных конкурсах. Какими из них гордитесь более всего?

- На самом деле, у меня нет побед на крупных литературных конкурсах и фестивалях. Какие-то премии за лучшую подборку поэзии журнала с одноименным названием в 2004 году. Были какие-то шорт-листы, финалы, где меня прокатывали. Но, по большому счету у меня никаких поэтических премий и регалий. А те победы, которые были на каких-то конкурсах – я ничем из них не горжусь. Более того, я выиграл несколько поэтических турниров и был провозглашен «Королем русских поэтов» в 2004 году. Но сказать, что я этим горжусь – сложно. Скорее, я отношусь к этому с иронией. И если со стороны люди видя во мне ореол поэта, обласканного победами и премиями, мне, конечно, это по душе.

- Вы снимали фильм про религию. Под влиянием религиозного экстремизма в обществе изменилось отношение к исламу в негативную сторону. Как Вы считаете, нужно ли вводить религиозные ограничения из соображений безопасности?

- Это довольно сложный вопрос. Религию ограничить невозможно, она пронизывает всю жизнь человека. В этом смысле фильм является попыткой осмыслить формирование своей городской культуры, которой у нас не было. В том числе и городской религиозной культуры. Раньше, когда мы вели кочевой образ жизни, в ауле был один мулла, который обучал грамоте, азам ислама и арабскому письму всех детей, это имело образовательный эффект. А сегодня каждый человек может получать знания сам. Раньше нужно было идти в библиотеку и искать нужную книгу. А сейчас почти все из этого доступно в твоем смартфоне. А проблема, которую Вы затронули в этом вопросе – это проблема невежества. Если человек невежественен, это опасно. Он начинает думать, что все остальные – это «каферы» и их нужно стрелять. Мне кажется, здесь нужно образование, в том числе и религиозное. Быть может, даже нужно создать Институт ислама. Сегодня ислам находится на пассионарном подъеме. Важно, чтобы казахов, как мусульман, не затянуло в этот водоворот радикальных течений. Если увидеть, кто выкармливает такие течения, кто стоит за этим, то сразу все станет понятно. Это очень тонкий общественно-политический вопрос, потому что радикально настроенные мусульмане очень странно интерпретируют некоторые вопросы. Но я думаю, что все это успокоится. В этом нам поможет только образование, потому что без образования мы скатимся в средневековое мракобесие.

- Вы восхищались творчеством айтыскер-акынов, сравнивая их с целой Вселенной. Не хотите ли принять участие в айтысе?

- Я и сейчас придерживаюсь этого мнения. Акыны, участвующие в айтысах, на мой взгляд, это высшая лига. Я сейчас пытаюсь думать на родном казахском языке. Строение речи казахского языка, как и система рифмовки, как бы заточены под импровизацию. Такова структура языка и поэтика. Разумеется, я владею родным языком, но не в совершенстве. Это нужно быть таким человеком, как Мухтар Ауэзов. А научиться играть на домбре и натренировать мозг для айтысов – я думаю, это возможно. Но нужно учитывать и то, что там есть такие звезды, которых уже не достать. Но для собственного развития и внутреннего роста, мне кажется, стоит когда-нибудь попробовать.

- Ваш совет начинающему поэту – как добиться успеха в наше время?

- Начинающему поэту не нужно думать про успех. Что такое успех? Это относительное понятие. Для кого-то успех – это сталинская премия, для кого-то – чтобы его тексты жили после его смерти. На самом деле, успех – это написать хорошее стихотворение. Быть поэтом – это уже успех. Нужно всегда думать о качестве текста. Вот мой совет.

- Спасибо за беседу!

Для копирования и публикации материалов необходимо письменное либо устное разрешение редакции или автора. Гиперссылка на портал Adebiportal.kz обязательна. Все права защищены Законом РК «Об авторском праве и смежных правах». [email protected] 8(7172) 79 82 12 (ішкі – 112)

Мнение автора статьи не выражает мнение редакции.

adebiportal.kz

Ербол Жумагулов – русский поэт

Первый раз эта книга была издана при содействии Минкультинформа Казахстана в 2006 году. Но положенные Ерболу 100 экземпляров быстро разошлись. А судьба остальной части двухтысячного тиража неизвестна даже автору. По этой причине при поддержке друзей книга была издана еще раз, но уже в Москве. Там Ербола хорошо знают – он прожил в столице России почти пять лет. Его стихи публиковались в таких российских изданиях, как «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Континент», в сборниках «Антология новейшей русской поэзии» (Москва, 2004), «Московская кухня» (Петербург, 2005) и др.

Не так давно поэт вернулся в Алматы. Когда-то, в юности, он учился тут в спортивной школе, затем окончил Академию туризма и спорта, а потом пренебрег карьерой профессионального футболиста ради поэзии. На жизнь сегодня зарабатывает как копирайтер. «Рекламный бизнес – одновременно и интересно, и скучно, и обидно. Чувствуешь себя Майей Плисецкой на утреннике, когда тебе говорят – мол, парень, никакого креатива», – описывает он новый род занятий.

Казах Жумагулов пишет стихи на русском, переживая его на литературном уровне глубоко и тонко. Чувство языка помогает создавать Ерболу яркие, поэтические образы, наполнять стихи внутренней энергией, которую начинаешь ощущать, когда слышишь их в исполнении автора.

Хоть слюной исходи или вены режь:
Миру – мир, а казахам – арак и беш,
И карманов тугое жженье.
Потому и невесел я ни хрена,
И одна только музыка мне дана,
В знак последнего утешенья

– пожалуй, самые известные и чаще всех цитируемые строки.

«Я не считаю себя поэтом с неповторимым стилем, я похож на очень многих. Но в большей степени испытываю влияние Алексея Цветкова и Льва Лосева. Почему-то их не знают в Казахстане, хотя они все еще живы и активно работают. Мне интересен русский язык не только потому, что мы столько лет вместе. Но и потому, что это англифицированный, офранцуженный язык, на который повлияли и тюркские языки», – рассказывает Ербол.

Один знать хорошо – хорошо, а два – еще лучше

– Вы окончили казахскую школу. Говорите по-казахски, пишете по-русски. Вы билингв?

– Наверное, я специально не учил ни русский, ни казахский. Первое, что я стал читать на русском – «Советский спорт». Я не могу сказать, что очень большой знаток казахского языка. Но бытовым языком я смогу объясниться с любым из соплеменников. Человек, закончивший казахскую школу на твердые «4» и «5» и имеющий таких родителей, как у меня, не может прилично не изъясняться на родном языке. Кстати, могу и неприлично выразиться на родном языке. Другое дело, что на уровне Мухтара Ауэзова казахский мне не подвластен.

– Вы по-казахски только читаете, не пишете?

– Всегда возникало желание погрузиться в казахскую языковую среду на более глубоком уровне. У меня есть свои настольные книги на родном языке. Часто перечитываю Мукагали Макатаева, Магжана Жумабаева, Толегена Айбергенова и многих других. Думаю, что когда-нибудь буду писать по-казахски. Но сначала надо разобраться с русским. На двух лодках одновременно далеко не уплывешь. Писать стихи – каторжный труд. В юношестве я мог писать по три стихотворения в день, а сейчас пишу десять строчек с десяти вечера до шести утра. Запросы и критерии были другие, внутренняя редакция другая. А сейчас они изменились, и чтобы написать стихотворение, нужно потратить много времени и сил. И потом, я реально оцениваю свои скромные возможности и считаю, что человек должен делать то, что ему удается лучше.

«Бессонница. Абай. Пасутся табуны.
Я список лошадей прочел до середины.
Как бы ложилась ночь на горные седины,
блеща заржавленною фиксою луны.
Еще Кебек, шатаясь между юрт,
испытывал сердечный неуют.
К чертям считать кобыл! Я вышел на балкон.
Тоска, как волкодав, вгрызается мне в горло.
Зачем, зачем я был четыре этих года
бездушным выскочкой и круглым дураком,
которому на плечи небеса
упали в ночь, когда его броса…?»

 – эти ваши строки об этом?

– Не совсем. Это стихи о любви, не имеющие никакого отношения к желанию писать на родном языке.

Язык и его носители

– Как можно охарактеризовать языковую ситуацию в Казахстане?

– Знать язык кочевников (преимущественно казахский) и русский 600–700 лет назад было нормой. Образованная часть общества Руси владела и тюркскими языками. Сейчас вопрос о популяризации казахского языка актуален, но больше стоит в политической плоскости. Реально мало что делается. Например, у меня русская жена, которая хотела бы выучить казахский язык, но я никак не могу купить ей нормальное учебное пособие. В образовательной сфере (в том числе и  обучения казахскому языку) не хватает человеческих ресурсов. А те, которые есть, не настолько квалифицированы. Никто не дает толчков, чтобы неказахскоязычное население учило язык. А ведь это на самом деле интересно. Когда я открыл «Путь Абая» на казахском, был потрясен, насколько это мощно звучит. Проблема и в отсутствии квалифицированных переводчиков с русского и других языков на казахский. Это можно заметить даже на примере билбордов, что уж говорить о научных текстах.

– Не кажется ли вам, что состояние языка зависит от культурного, социального уровня его носителей?

– Да, это зависит от инфраструктуры. Если бы писатель и депутат Мухтар Шаханов произносил совсем надуманные лозунги, это бы не имело такого резонанса. Казахский язык нужно развивать. Но на данном этапе все пока выливается в битие себя кулаками в грудь и лозунги – не учите русский, а учите казахский. На деле же все сводится к личным амбициям. Если ты не можешь сам хорошо перевести, то хотя бы не мешай внедрять в массы достойные переводы. Например, почему перевод Мукагали Макатаева «Божественной комедии» Данте на казахский язык не включен в учебные программы? Это обыкновенная цеховая зависть. В свое время казахскоязычный литературный истеблишмент травил и исключал из Союза писателей Макатаева, который был талантливее, чем все они вместе взятые. Я не думаю, что эти выкрики будут иметь последствия. Они нужны для роста самосознания, но не несут никакой нагрузки, кроме желания получить деньги от Минкульта по программе развития языка.

– Какое решение проблем видите вы?

– Нет смысла говорить о решении проблем, когда люди, от которых зависит это решение, неквалифицированны. Например, месяц назад Министерство образования одобрило и выпустило учебное пособие, в котором произведения, написанные Чайковским, приписывались Римскому-Корсакову. Получается: автор окончил училище по классу домбры и решил написать книгу об истории мировой музыки. Мы часто думаем о надушенных париках, не замечая на ногах грязных лаптей. Когда придут нормальные управленцы, тогда что-то и сдвинется с места. Я понимаю своих друзей, которые прожили здесь всю жизнь и не испытывали надобности учить язык титульной нации, хотя осознаю, что это было бы прекрасно. А сейчас, когда вдруг возникла необходимость, они уже не учат, поскольку из-под палки никого не научишь. Хотя один из ближайших друзей – писатель Илья Одегов знает казахский, но он уникум, знающий девять языков, включая хинди, так что он, скорее, исключение, подтверждающее правило. Мне кажется, следует начинать с младшего поколения, с детских садов. Если человека с детства учить языку в легкой, игровой форме так, чтобы ему было интересно, то он обязательно его выучит. А когда взрослого человека мурыжат по принципу «учи, если хочешь жить в этой стране», это вызывает естественное отторжение, особенно в условиях, когда учить особо негде и не у кого. Со своей стороны, я призываю всех русско-язычных граждан нашей нефтегазовой державы учить казахский язык потому, что это очень интересно. По той простой причине, что лучше знать два языка, чем один. Это две культуры, которые настолько проникли друг в друга, что любознательный человек откроет для себя очень много интересного.

– Переход на латиницу приблизит Казахстан к Западу, глобализирует?

– Переход на латиницу – пустая трата времени, давайте сразу перейдем на иероглифы. Это выход для казахов. Ведь это и так произойдет рано или поздно. Быстрее приготовимся – быстрее адаптируемся.

В Москву я больше не ездок
хулиган вечерних из газет
черт те что позволивший перу
я покинул родину kz
и отчалил на чужбину ru
был судьбы заносчив поворот
что меня внезапно приволок
прямо в сердце господи прости
той страны в которой что ни год
у коней подарочных пород
непременный кариес в чести
в те широты веси и места
где стрижи сострижены с креста
и низка закатная мазня
над бегущим временем зазря
мимо тех о боге чьи уста
но в башке отсутствие царя
бедность ночи небу не порок
если воздух моросью продрог
а луна в туманном киселе
квасит населенье на селе
сын отцу дерзит навеселе
и вокруг отсутствует пророк

– Россия такая же пьяная, есенинская, навзрыд, без царя в голове, с крестами?

– Россия разная. Это просто обыгрывание идиом, аллитераций. Я прощался с Россией, и мне захотелось обыграть как можно большее количество культурных кодов, мифологем, окружающих русскую действительность. Пословицы, устойчивые выражения и прочее.

– Это те же самые образы, которыми пользовалась поэзия XVIII–XIX веков?

– Россия не меняется лет восемьсот. Сто километров от Москвы – и вы в XIX веке. Разве что императорские колесницы сменились «гелендвагенами». С одной стороны, Дом Булгакова и интеллигентная среда, с другой – метро и менты. Если бы меня колотили в подворотне пять человек, я бы не доказал, что я русский поэт. К тому же три часа в день гробить на проезд – ненормально.

Когда б вы знали…

– Как рождаются стихи?

– Ходишь по улице, и тут тебе в голову приходят две-три хорошие строки. Ты садишься и отдуваешься за них, поскольку если ты не досидишь до семи утра, они так и останутся этими строчками. В этом и состоит мужество писателя – воевать с ордой рифм, потому что до тебя были написаны миллионы книг, а ты должен сказать что-то свое. Как говорит мой критик Илона Якимова, в поэзии не бывает широкого круга тем – любовь, смерть, разлука, и где-то на заднем плане маячит ремесло.

– Не сдала ли литература свои позиции кинематографу и телевидению, слово написанное – визуальному образу?

– Думаю, не сдала и не сдаст. Так же как и бумажная книга не сдаст позиций Интернету и аудиокнигам. Чтение – большая работа над собой, труд души. Если, конечно, имеется в виду чтение, подразумевающее под собой познание мира и самого себя, а не способ убить время.

– Какое место в вашем творчестве занимает слово устное, чтение стихов вслух перед публикой?

– Чтение стихов перед публикой – часть моей профессии, и от нее никуда не деться. И потом, было бы лукавством говорить, что мне безразлично, читает ли кто-нибудь то, что я пишу. Писателю важно получать ответную реакцию, не рецензии и критические замечания, которые тоже важны, а заинтересованность авторскими откровениями. Это стимулирует и не дает опускать руки. Словом, если от всего, что я напишу, останется хотя бы полтора десятка стихотворений, которые хоть кого-то сделают немного лучше, я буду считать себя состоявшимся писателем.

– И напоследок расскажите вкратце об анонсированном романе, который вы пишете совместно с известным политологом Досымом Сатпаевым…

– Мы с моим другом Досымом пишем весьма увлекательную книгу. О жанре и сюжете ничего не скажу, но обещаю, что она будет бестселлером. Я уже сейчас представляю, сколько шума она вызовет в нашем затхлом от затишья обществе. В общем, скандалы, интриги, расследования. Даже не думайте, что она пройдет мимо вас. Впрочем, она-то как раз может, а вы не пройдете. Это я вам гарантирую. А теперь поеду-ка я к Досыму и потребую денег за пиар книжки в вашем журнале, а то пока я жил в Москве, он совсем изменился в худшую сторону. Перестал занимать мне деньги.

В этом и состоит мужество писателя – воевать с ордой рифм, потому что до тебя были написаны миллионы книг, а ты должен сказать что-то свое

 Благодарим за помощь в подготовке материала благотворительный фонд «Мусагет».

expertonline.kz

Ербол Жумагулов, поэт: «Мне некомфортно в Казахстане, но комфортно внутри себя»

Троценко: Ты сейчас активно занимаешься кино, поэтому вопрос вполне уместный: кого сейчас больше: Ербола-поэта или Ербола-режиссёра?

Жумагулов: Есть Ербол-человек, а остальное измеряется количеством времени, которое ты тратишь на кино или поэзию. Но и это неточно, потому что на сочинение стишка всё равно уйдёт меньше времени, чем на съёмку клипа, не говоря уже о фильме. Я вообще не задумываюсь над этим, я просто делаю то, что мне интересно и, честно говоря, стараюсь больше снимать, меньше писать ― тут я имею в виду журналистику и публицистику. Это не приносит денег, не приносит удовлетворения и вообще таит в себе некую бессмысленность. Кино по своему эмоциональному и ментальному составу примерно то же самое, но оно интересно как процесс. Поэтому, наверное, сейчас я больше режиссёр. Но раньше я писал по два стишка в год, а с тех пор, как стал снимать кино, начал писать больше. Если представить, что мозг ― это мышца, то кино разработало эту мышцу так, что стишки пошли немножко другие.

Троценко: Твой последний стихотворный сборник назывался «Подёнщина». В одном из интервью ты рассказывал, что в этой книге собраны все стихотворения, написанные для газет.



Жумагулов: Главная стихотворная книга называется "Трюк драматюрка". У меня три книжки готовых к изданию, но я не спешу. Как это ни странно, я бы сам хотел себя издавать. Когда тебя начинают издавать другие, ты многого не понимаешь, ходишь, дёргаешь людей, чтобы они отчитывались перед тобой. Из-за каких-то мелочей портятся отношения. Поэтому мне хочется самому издавать свои книги, самому снимать свои фильмы. Всё делать самому, ни на кого не перекладывать. К тому же, когда человек даёт деньги, он начинает хоть чуть-чуть, но диктовать: давай сделаем обложку там-то, а это сделаем подешевле.



Троценко: Издание книги ― дело дорогое.

Жумагулов: Я бы не сказал. Примерно доллар за экземпляр. Может быть, даже уже и 80 центов (смеётся). Поэтому 1000 экземпляров это 1000 долларов.

Троценко: Ты не думал о том, что стихотворения, написанные на злобу дня, лет через 20 потеряют свою актуальность?

Жумагулов: Возможно. Но, во-первых, если Нурсултан Абишевич будет жив через 20 лет, вряд ли эти стихи потеряют актуальность. Во-вторых, был такой режиссёр Фридрих Мурнау, немец, сразу после Лемье снимал, он тоже устарел для современного мира. Всё устаревает. В любом случае, как исторический документ это будет интересно. С другой стороны, это газетные стишки, я не преследовал цели делать шедевры на века. Вопрос просто в качестве написанного. Я старался сделать свою работу качественно. И у меня нет такой цели, чтобы через 20 лет быть актуальным. Если сейчас думать о том, чтобы через 20 лет быть актуальным, перестаёшь быть актуальным через 20 минут.

Троценко: Время от времени поэты пробуют себя в прозе. У тебя несколько лет назад вышла хорошая «Легенда о «NOMENCLATURA», которую ты написал в соавторстве с Досымом Сатпаевым. Хотел что-нибудь ещё написать?

Жумагулов: Желания должны всегда коррелироваться с возможностями. Проза отнимает много времени и, честно говоря, я пошёл на этот роман, потому что он был сатирический, юмористический. Как человеку, который любит шутить и смеяться, мне было легко. Но пока я не чувствую готовность писать серьёзную прозу. Не то чтобы у меня нет багажа или ещё что-то. Но мне страшно, потому что я очень люблю Маркеса, очень люблю Платонова, Бабеля и не уверен, что смогу писать так же.

Троценко: Но юмор и серьёзность вполне совместимы.

Жумагулов: Да, но мы живём в такое время, когда невозможно снимать комедии, невозможно писать лёгкие книги. Если браться за роман, то писать его о сегодняшнем дне в Казахстане. Литература - это взгляд в необъятное, но при этом взгляд пристальный, максимально честный. Да и что такое роман в наши дни? Это максимум 180 страниц.



Троценко: Думаешь, можно уложиться в такой объём?

Жумагулов: Камю же уложился в 120 страниц с «Посторонним» и сказал при этом всё, что хотел. И «Москва-Петушки» не самая большая поэма. Но объёмы сократились в любом случае. Потому что время идёт, человечество меняется, многие вопросы и так понятны. Но «Войну и мир» в современном ритме ты не напишешь. Это нужно быть графом. А что такое граф сегодня? Нужно быть сыном депутата, сидеть в Астане, смотреть на танцующие фонтаны и писать главу за главой. А кто будет в это время кормить мою семью, кто будет снимать кино? Ты пойми, для меня кино сейчас важнее литературы.

Троценко: Маркес в своё время продал последние вещи, чтобы написать гениальные «100 лет одиночества», которые всю жизнь кормили его, а теперь кормят его потомков.



Жумагулов: Ещё и не свои вещи продавал ― жены (смеётся). Маркес - гений, уникум. Но тут о деньгах вообще смысла нет говорить. Вот мы продали 5 тысяч экземпляров «Легенда о «NOMENCLATURA» и ничего не заработали. Тут видишь, в чём вопрос, у нас нет среды, в которой это могло бы расти. Должна быть система, в которой присутствуют цивилизованные понятия. То, что в XIX веке было во Франции, у нас нет в XXI веке! Бальзак, простолюдин, который жил за счёт своих романов. Написал роман ― гудит, нормально живёт, замок снимает. 28 романов для «Человеческой комедии» написал! Вот этого мы до сих пор не можем у себя сделать: чтобы писатель, режиссёр, чувствовал себя художником, а не скотиной на службе у власти или у тех, кто дал ему денег. Наши писатели и режиссеры ― холуи, потому что им приходится ходить с протянутой рукой или писать в стол. А всё потому, что у нас нет издательского бизнеса, точно так же, как у нас нет продюсерства в кино и в музыке. Мы даже «Х-фактор» не можем снять. Что, думаешь, у нас нет голосистых людей? Просто занимаются этим чудаки на букву «М»! Так и напиши! Воздух отравлен безразличием. Мы в нём живём и им дышим. Очень трудно быть у нас писателем, вообще художником. Даже если человек пишет хорошую музыку, он может заработать только тогда, когда мама Кайрата Нуртаса придёт и аранжировку закажет.

Троценко: Ты пишешь на казахском?

Жумагулов: Нет, но Бахыт Кенжеев уезжая, сказал, что прибьёт меня, если я не буду писать стихи по-казахски, и окончательно убьёт, если я вообще перестану писать. Надеюсь, что когда-нибудь исполню заветы старика Кенжеева. Но быть казахским поэтом куда сложнее, чем русскоязычным, потому что русскоязычная поэзия молодая. Я раньше думал, что научусь писать по-русски, а потом буду переносить некоторые ходы и формы на казахский язык. Мне казалось, что поэтическая форма а-а-б-а (когда рифмуются первая, вторая и четвёртая строки, а третья произвольная - V) уже устарела, а потом я понял, что консерватизм - это конечная форма. Казахи уже все перепробовали. Само слово казак - палиндром. А если вчитаться в Майкы би и в других, то станет понятно, что все эти выкрутасы русской поэзии XX века уже давно переварены.

Троценко: А как насчёт верлибра? Это свободный стих, там нет ни рифмы, ни ритмики.



Жумагулов: Там внутренний ритм есть, если это хороший верлибр. Мне нравится поэт Заир Асим, младший друг мой, за которым я слежу. Он очень хорошо пишет. И если чьи-нибудь верлибры не так талантливы, как у Заира, то это будет выглядеть как творческая импотенция. Вот говорят, что верлибр убирает ограничения. Но работа в ограниченном пространстве это ведь тоже элемент победы. У скульптора победа над камнем, а у поэта над белым листом. Моральное право писать верлибры имеет любой поэт, который может писать хорошие академические стихи.

Троценко: Как говорят художники…

Жумагулов: …нарисуй сначала лошадь в анатомическом разрезе, а потом можешь рисовать её хоть с пятью ногами. Часто мне кажется, что люди, которые пишут только верлибры, просто не способны работать с ограничениями. Вот и всё.



Троценко: Ну, был, например, большой поэт Геннадий Айги, который писал только верлибрами.



Жумагулов: Я тебе честно скажу, если поставить человека, который хвалит Айги и спросить его, о чём писал этот поэт, он начнёт нести пургу. Вот ты можешь сказать, что он хороший поэт?



Троценко: Я читал его стихи, они мне понравились.



Жумагулов: Мне тоже нравится Айги. Айги - метафизический поэт и в то же время у него не совсем русская поэзия (Айги по национальности - чуваш - V), у него взгляд немного иной. Может быть, он сквозь ветви деревьев смотрит на мир. В нём есть жар, в нём есть талант, но его трудно объяснить. 



Троценко: Чарльз Буковский тоже писал верлибром, у него всё понятно.



Жумагулов: Буковский потрясающий писатель. Это такой американский Веничка Ерофеев, но Веничка мне нравится больше. У Венички трагизма больше что ли, хотя сравнивать некорректно, оба они - художники в высоком смысл слова. Вообще, писатель и художник это всегда душа, потому что Аллах может наградить даром человека, но если он подлец, мне его дар по барабану. 



Троценко: Давай поговорим о казахстанской литературе.



Жумагулов: Я бы отметил Илью Одегова и Заира Асима. Недавно, кстати, фестиваль «Полифония» прошёл. Я на нём не выступал, но я рад, что наконец-то современные русскоязычные авторы встретились с казахоязычными. И эти два непересекающихся мира наконец пересеклись. И я надеюсь, что это выйдет за рамки фестивальной встречи. Я взял там пару книг на казахском. Один из авторов - казах из Китая, приехал сюда, пишет, кстати, верлибры, что очень нетрадиционно для казахского уха.



Троценко: Сейчас мы затронули очень интересную тему казахоязычной поэзии и литературы как таковой. Ты следишь за тем, что там происходит?



Жумагулов: Мне сложно судить, потому что я не нахожусь в гуще казахоязычной литературы. Среди молодых, я думаю, огромное количество талантливых поэтов. Из Китая вот ребята приехали с потрясающим казахским языком, который не замарали советские лозунги. В старших классах или хотя бы в университетах казахскую литературу из Китая и Монголии нужно давать отдельным курсом или хотя бы факультативно. За 70 лет там накопился огромный пласт литературы, написанный на казахском языке. Но их изданием никто не занимается, потому что у нас нет института перевода. А сколько потрясающих акынов в айтысах участвует. Вот что ты о них знаешь?

Троценко: Практически ничего.



Жумагулов: А в казахоязычной среде о них всё знают. По именам знают, знают, кто сколько джипов на турнирах выиграл. Это свой мир, своя вселенная.

Троценко: Айтыс мне нравится своей подачей и энергетикой.

Жумагулов: Там бешеная энергетика, потому что акын сидит и из воздуха эти слова вытаскивает. Это баттл под домбру.

Троценко: Но даже в баттле есть свои домашние заготовки…

Жумагулов: Думаю, в айтысах нет, и сейчас я тебе объясню, почему. Очень часто я хожу пешком от Абая-Фурманова до Саяхата. И вот я иду по Фурманова, начинаю импровизировать и в какой-то момент понимаю, что уже до Курмангазы доимпровизировал, потом почти до Гоголя дошёл, а мысль не прекращалась - стихи всё шли и шли. И в какой-то момент я понимаю, что сейчас их можно записать. По сути это уже готовые стихи. Я знаю себе цену - мысль не приходит плохая. Мне нравятся поэтические слэмы, потому что это живость ума. К писанине у меня уже не то отношение. Когда сутки пишешь стихотворение - это лажа. Поэзия это выдох!

Троценко: Вспомнил из твоего «И лошадь щиплет собственную тень за ночь до отправления на казы».

Жумагулов: Это поэзия, понимаешь, и без таких образов нет поэзии, так же, как и кино нет без каких-то вещей. Я сейчас на кино перескакиваю, потому что для меня это две сестры. Старшая - поэзия, и младшая - кинематограф. Я сейчас с ними живу, потому что когда я начал учиться снимать кино, на стихи стал смотреть другими глазами. И когда я смотрю на недописанные стихи, понимаю, что думаю: нужен монтаж. Местами строфы поменял - замечательно оказывается! (смеётся). У тебя уже взгляд другой, ты режешь, смотришь и видишь образы. В поэзии очень важны образы. Вот мой последний стишок заканчивается так: «Там, где семейство придорожных трав/ Наперебой о чём-то спорит с ветром». Это же кино, а не стихотворение!

Троценко: Раз уж мы о кино. Какова судьба твоего фильма «Книга»? О нём много говорили в новостях, но вот посмотреть его не удалось. Кому его вообще удалось посмотреть?

Жумагулов: Его удалось посмотреть в Шымкенте на закрытом показе, а больше его никто в Казахстане не видел. Права принадлежат «Казахфильму», наверное, им нужно этот вопрос задавать.

Троценко: А ты сам задавал им этот вопрос?

Жумагулов: Зачем? Неужели они сами не понимают? У нас система, когда нужно идти, унижаться, просить. Я себя не представляю в этой роли. Я режиссёр, я снимаю кино, а что там с ним - это не моё дело. Возмущаться я тоже не хочу. Кому ты будешь возмущаться? Министру (культуры и спорта - V) Мухаммеди улы? Ну не смешите мои носки! Я благодарен Ермеку Аманшаеву (бывший президент «Казахфильма» - V) за то, что его авантюра (предложение Ерболу снять кино - V) закончилась тем, что я получил новую профессию и снял кино, за которое мне далеко не стыдно. Фильм посмотрели в Корее (там была мировая премьера), в Бангладеше, в Сингапуре. Могли бы показать на фестивале «Евразия», но я отказал фестивалю, потому что мировая премьера в Алматы звучит очень смешно. Я от себя этот фильм отпустил, слава богу, что он был. Думаю, когда-нибудь настанет черёд этого фильма. По крайней мере, та проблема, которую я поднимал, стала уже государством - ИГИЛ. Поэтому актуальность этого фильма зашкаливает. Чем отличается художник от коньюктурщика? Он творит, когда нужно, а не когда можно. Но я не понимаю, почему за 22 года никто не снял кино о вере, о религии? Почему никто не поднял эту тему?



Троценко: Ну, ты и поднял.



Жумагулов: Ну, я и поднял (смеётся). Что бы ни говорили, фильм уже есть. Людям он нравится, хотя я фильм давно уже отпустил и горю другими проектами. Буду совсем другое кино снимать, а «Книга» была немножко академичной, я боялся ошибиться. Потом мы пытались сделать его немножко консервативным и минималистичным, потому что фильм был об исламе и сама по себе книга Коран - символ консерватизма - ничего менять нельзя. Плюс я снимал на плёнку. Мне пришлось с одного дубля снимать, но я сделал фильм из 70 сцен, снятых на Kodak. К сожалению, я больше никогда не буду снимать на плёнку - таких денег никто не даст. Надо 100 тысяч долларов только на саму плёнку и ещё 100 тысяч на центр обработки. Эстетика эстетикой, но по большому счёту это немножко снобизм. Конечно, если ты Тарантино, то можешь позволить себе снимать на плёнку, но если ты Ербол Жумагулов, то лишь один раз в жизни можешь случайно снять на плёнку, а всё остальное время будешь использовать любую возможность, чтобы снимать кино. На самом деле 99,9 % зрителей после цветокоррекции и не отличат, где плёнка, а где цифра. Это к разговору об эстетике. Да и вообще у нас в Казахстане нет ни одного анаморфного (широкоформатного - V) кинообъектива. О каком кино ты мне говоришь? Сейчас, слава богу, есть спитбустер, это такая маленькая линза, которая ставится между камерой и объективом и делает картинку широкоформатной. Люди элементарного не знают, а им на кино бюджеты дают! Вот об этом надо говорить, об основах. То же самое о стихах! Верлибры! Ты сначала напиши четыре нормальных строчки, чтобы я сказал: «Базара нет!» (аплодирует).

Троценко: Насколько поменялось твоё поэтическое восприятие с тех пор, как вышел первый сборник «Ерболдинская осень»? Много воды утекло: и в журналистке успел побывать, и в кино.

Жумагулов: Да ни на сколько. Сознание человеческое неразрывно связано с поэтическим сознанием, разумеется, я расту, взрослею, какие-то вещи понимаю. С точки зрения вкусов и целей тоже ничего не поменялось. Цель у меня простая - получать удовольствие и не стыдиться того, что я делаю. Чтобы можно было спокойно людям в глаза смотреть. Потому что других критериев нет. Всем понравиться? Да ну их на хрен! Я же с ума сойду, прежде, чем понравлюсь всем. Я снимаю и пишу для своих. Если кто-нибудь мои стихи прочитает и поймёт, значит, я для него делаю. Если ты кино посмотрел и понял, значит, я для тебя снимаю кино. Я знаю себе цену. Не в том смысле, что я какой-то уникум. Просто я - это я. У меня есть какие-то принципы, которые держат меня, я не наступлю на горло собственной песни ради выгоды. Если бы хотел, давно бы стал богатым человеком. И пусть сейчас у меня нет денег на проезд, но зато у меня в груди есть ощущение счастья и комфорта существования внутри себя. Очень дискомфортно жить в Казахстане, но внутри себя жить очень комфортно.

Троценко: Не боишься уйти во внутреннюю эмиграцию?

Жумагулов: Внутренней эмиграции подвержен любой человек, который серьёзно в себе копается, а не просто жизнь проживает. По большому счёту это постоянное состояние любого человека, просто иногда он высовывает голову во внешний мир. Художник должен быть честен, и я сам стараюсь быть честен. Может поэтому в «Книге» имамы воруют люстры из мечети и этот фильм нигде не показывают. Я за то, чтобы дух был сильным.

vlast.kz

Ербол Жумагулов. Ерболдинская осень — Журнальный зал

Черный квадрат “челодого моловека”

Ербол Жумагулов. Ерболдинская осень. — Астана: Елорда, 2006.

“…и нищенкой сгорбилась юность / поодаль…” — так продолжает поэт Ербол Жумагулов знаменитое “Мое детство сгорбилось рядом со мной” Дж. Джойса. Казахский Улисс в сборнике “Ерболдинская осень” показывает свою молодость как порез, диаметр в кругах времени. Внешний мир в книге аккуратен и схематичен: не пейзаж, а ландшафт, карта. На уровне образов в жумагулову геометрию входят квадраты окон и комнат, кухня 4 на 6, прямая горизонта, кадры улиц и снов, пирамиды эпох, параллели: Я и Она, Я и Бог, Я и Мир, а на уровне архитектоники — кольца, параллельные конструкции, фигурно-строфическое строение, дополняемое графическими элементами: синтаксические единицы объединены с помощью крестов “+” — символов, как подчеркивал А. Вознесенский, муки творческого поиска. Черный квадрат — это то, что Е. Жумагулов видит между белыми рамами окна (“вижу, как концентрация ночи в окне / превышает окном допустимую норму”), причем через окно он смотрит не только на улицу, но и в себя. И. Бродский, гений, сделавший из футболиста Жумагулова поэта, в своей нобелевской лекции отмечал, что черная фигура текста на листе бумаги напоминает человеку о своем положении в мире. “Угол — смерть для всех пространств”. Угол — это и движение мима, одной из масок Е. Жумагулова:

Так, в предчувствии конца,
грустью вязкою томим,
отмывая грязь с лица,
старый вешается мим.

Поэт-мистификатор играет с читателем, прячет свое лицо. Он — то шельмец в потертых джинсах, кричащий матом о сортирах, наркотиках, женщинах легкого поведения и блюющих Дедах Морозах, через глазок окурка видящий по-сартровски тошнотворный мир; то ученый, который рассуждает о рыхлости времени как материи, эфемерности геометрии, Фрейде, Одене и Фуко, разбивает на пункты и нумерует высказывания — а), б) и т.п., заключает мысли в дефиниционно-поэтические конструкции. Предваряемые словом “ибо” и имеющие в качестве связки глагол “суть” (в духе И. Бродского, У. Уитмена) смелые определения жизни, смерти, тишины, пустоты, несовершенства и других сложнейших категорий придают стихам строгость аксиомы. Шельмец слышит собачий лай, а ученый — нелегкую музыку Бетховена, шельмец агрессивен, самоуверен (“Ербол в России — больше, чем поэт” или “Ты вот знай: я был прав…”), бескомпромиссен и смел в рифмах, ученый мудр, подавлен боязнью немоты и оскорбительностью жизни. Полифония стилистически маркированной лексики организует неповторимую партитуру стиха, придает ему ироничность, а взаимодействие несовместимых масок создает фантасмагоричный, но искренний, агрессивный, но молитвенный, исповедальный мир. Трагичный дуализм этого мира выражается в нанизывании антиномий и антитез, в оксюморонности лексики, в мотиве зеркала (оно присутствует и как образ, и как синтаксическая фигура — просаподосис), в вопросах типа: Кто я? Я “даже слишком ангелоподобный” или ничтожество? Ты голос, гортань, настоящая жизнь только у тебя во рту — таков ответ.

И жжет язык: такие, мол, дела —
в своем великодушии бесспорном,
пригоршню слов природа мне дала,
и кровь дала, сочащуюся горлом.

Голос поэта исключительно эмотивен и гиперболичен. Бесконечные переносы, несовпадение стилистического и ритмического деления, ускорение строф с помощью пиррихия создают эффект стиха, написанного на одном выдохе. Поэт обрывает предложения, бросает слова на половине, не успевает расставлять знаки препинания, рассыпает многоточия, его мысли сплетаются в причудливые орнаменты: так в философский монолог о сердце вклиниваются рассуждения о том, важна ли расцветка пледа в темноте, строфа о храме соседствует со строфой о шарфе. Не находя ни в словаре, ни в дискурсе ресурсов для самовыражения, Е. Жумагулов составляет собственный новояз, конструирует грамматические формы, не изоморфные языковым вплоть до смысловых сдвигов, употребляет приставки вместо существительных, создает невероятные инверсии, играет с ритмом и метром, творя “хвореи, птеродактили и ямбы”. В итоге выходит: “совершенно летний” “челодой моловек” Жумагулов, живущий в “Мозгве” в “аццкую” эпоху “не-возврата” и “не-свиданий”, “пешаший” “стехи” о “Даме с @”, которой хочет “аднажды ничаянно вдрук” надеть на палец “о” (обручальное кольцо).

Поэт обращается за словообразовательными неологизмами к В. Хлебникову — крылышкуя, золотописьмо, Н.В. Гоголю — мартобря, и др. Эти лексические открытия воспроизводятся без кавычек, что вполне оправдано и интертекстуальностью постмодернизма, и комплетивностью поэзии: любое слово, заткнувшее языковую лакуну, — всеобщее достояние. В сборнике пересекаются языковые, эстетические и культурные пространства Маяковского, Пастернака, Бродского, Мандельштама — поэтов, чьи тексты наиболее репродуктивны в силу своей герметичности и экспериментальности. При этом Жумагулов никогда ничего и ни у кого не заимствует ради заимствования. Он либо ведет с мастерами слова диалог (“Осип Эмильич, / я ведь тоже по крови — не волк!”), подчеркивая преемственность, либо развивает их философию и даже придумывает им новые мысли (“как сказал бы Пастернак…”). Парафразирование нарочито явно, вольные цитаты существуют в не противоречащем, но новом контексте, служат раскрытию не противоречащих, но новых целей, демонстрации современного видения шедевров слова, выявлению имплицитных смыслов. Произведения Жумагулова инвариативны, так как стих всегда больше суммы своих компонентов, а схожая структура предполагает индивидуальную фактуру.

Мысли предшественников осыпаются на поэта песком с проглотившей его пирамиды эпох, вызывая лейтмотив смерти и погребения. В образном ряду практически всех стихотворений присутствуют песок и острые смертельные предметы: ножи, иглы, лезвия, спицы… Цветовая аранжировка текстов — мертвая желтизна электричества: фонари, фары, плита на кухне, даже свою голову Жумагулов сравнивает с лампочкой. Полное раскрытие глубинных смыслов поэзии связывается только с гибелью самого поэта, но он не хочет умирать.

Когда-нибудь наступит этот час,
и вот тогда, в тот самый миг, с размаху
в стальную дверь настойчиво стучась,
за мной придут. Но я пошлю их на х…

Слушая голоса, возрождая устаревшую лексику, обыгрывая матизмы и язык арго, лирический герой с упорством Сизифа топчется на месте (“то ли плакать, не знаю, то ли смеяться от / безысходности плача+”): болезненная тяга к памяти возвращает быструю мысль к исходному пункту — несчастной любви кайсацкого Пьеро, неизменно настигающей его как выстрел, как инфаркт: “Как на духу: нашел казах на камень…”. Кольцевые композиции не просто замыкают стихотворения, а снова и снова возвращают к их началу. Тот же эффект достигается с помощью двойных и тройных текстовых единств: начало/конец одного стихотворения — это начало/конец другого; целой системы повторов-заклинаний: нанизывание анафор и стыков, рефренов и эпистроф, многочисленных фонетических повторов является доминантой текстообразования; а также прямых отсылок к предыдущим строкам с указанием их номера. Предопределенность итога вынуждает поэта обрывать мысль многократно повторяемым “и т.п.”, клишированными конструкциями, в том числе и рифмованными грамматическими правилами: “писались картины с натуры / где ангелы так и снуют / под купольный свет абажура / брошюра, жюри, парашют”.

Плутая в обморочных кругах ада в поисках чего-то — Итаки, Четвертого Рима, — постоянно пытаясь пролезть в слишком узкую дверь (“не на волос, но почти”) между “очень” и “слишком”, “рано” и “вовремя”, “не к месту” и “поздно”… Жумагулов спорит сам с собой о Боге. Противоречивость мысли раскрывается в многочисленных объективациях и риторических вопросах: поэт — то ресница, слеза Творца, то мешающая мозоль на божественной длани. Мысль развивается в самом широком диапазоне: от сопричастности Богу до “…Бог / до конца не уверен в наличии Бога”. Поэт находит единственный выход — остаться вместе со всеми нами ждать Всевышнего в мире цирка и салютов, глядя в черный квадрат окна.

И куда ни смотри:
бьются лбами о мрамор, моля,
о приходе того,
кто, как все, но отлит в серебре.
Бог — один и внутри,
где-то в самом начале нуля:
это сумма всего,
что известно о зле и добре.

Надежда Орелкина

 

magazines.gorky.media

Ербол Жумагулов: мои первые стихи были ужасны

Когда речь заходит о современной казахстанской поэзии, наверняка у большинства эти слова ассоциируются с Ерболом Жумагуловым – одним из наиболее талантливых и известных казахстанских стихотворцев современности. В активе Ербола немало побед в самых различных творческих конкурсах. Несмотря на сравнительно молодой возраст, произведения поэта уже не раз публиковали в Москве.

Он уже успел попробовать свои силы в кинематографе, и, в данный момент, занят подготовкой к съемкам нового фильма. Поэтому пишет сейчас редко. Личность поэта полна противоречий: писать он начал довольно поздно, переквалифицировавшись в поэты из футболиста. При этом он утверждает, что относится к своей известности, также, как и к регалиям, с иронией. Лукавит? Возможно.

О своем отношении к творчеству, также, как и о многом другом, поэт рассказал в интервью корреспонденту Литературного портала.

- Ербол, над чем работаете в данный момент? И чем больше сейчас занимаетесь – сочинением стихов или работаете над съемкой фильма?

- В данный момент я работаю над подготовкой к съемкам документального фильма про движение «Жас тулпар», которое было организовано в 60-е годы в Москве Муратом Мухтаровичем Ауэзовым, Болатханом Тайжаном и другими единомышленниками. Это движение стало легендарным, оно имело влияние на молодых казахов, которые учились в советское время в Москве. Вдали от родины они пытались вернуться к казахскому языку, к своим традициям и культуре. Эти люди пытались озаботиться своей как культурной, так и этнической самоидентификацией, что в советское время было чревато. Главная тема фильма – деколонизация. Съемки будут проходить в сентябре. Сейчас идет подготовка, собрана команда, выбираем локации, пишем сценарии. Это самый большой проект для моей студии, и я подхожу к нему со всей серьезностью. Что касается стихов, то сейчас я пишу мало. Больше снимаю, нежели пишу. Другой вопрос, что две книги стихов уже написаны и их нужно издать, чтобы подвести какую-то черту, за которой последует новый этап, возможно родятся новые стихи. Пока я не ощущаю желания писать во что бы то ни стало.

- Расскажите о себе. В одном из интервью Вы говорили, что все детство и юность занимались футболом, выступали на соревнованиях, а потом расхотели быть футболистом. В чем была причина?

- Действительно, все свое детство я играл в футбол, учился в училище олимпийского резерва, играл в команде «Намыс», а также за юниорскую сборную Казахстана. По инерции я окончил колледж спорта и физкультурный институт. Поэтому, я дипломированный тренер по игровым видам спорта. А ушел я из этой сферы потому что мне захотелось заниматься чем-то более интеллектуальным, мне хотелось зарабатывать мозгами, а не ногами. Сейчас, наверное, все уже по-другому. А тогда был очень актуален короткий анекдот: «У отца было три сына – два умных, третий – футболист». Этот анекдот появился не на ровном месте. Вообще, у спортсменов априори очень мало времени для интеллектуального развития, так как они все свое время развиваются физически. У них нет времени ни для того, чтобы читать книги, ни для того, чтобы получить какое-то фундаментальное образование. Во-первых, мне этого не хотелось. А во-вторых, когда ты чувствуешь, что ты все-таки не Роналдо («Зубастик») и Роберто Баджо, то бегать, ничем не выделяясь среди 11 игроков становится неохота. Я считаю, человек должен заниматься тем, что он делает лучше остальных. А я не могу сказать, что играл в футбол лучше остальных. Конечно, я играл очень хорошо, но в нашей команде были Нурбол Жумаскалиев, Алибек Булешев которые заиграли. И если бы чувствовал, что у меня есть желание играть в чемпионате Казахстана, я бы тоже заиграл. Но, знаете, если играть, то нужно это делать в Испании или в Англии – там, где футбол - это футбол. Поэтому, я не жалею о своем решении. Если бы я сейчас сидел где-нибудь в «Окжетпесе» на замене, быть может, я бы больше зарабатывал. Но в моей жизни не было бы ничего из того, что меня сейчас окружает. Это кино, это литература, это совершенно другой круг людей. Поэтому, я уверен, все произошло так, как должно было произойти.

- С какого возраста проявилась любовь к поэзии? Что на это повлияло?

- Стихи я начал писать в 18-19 лет, и это были ужасные стихи. Я не могу сказать, что эта была какая-то сумасшедшая любовь к поэзии, не буду кривить душой. Просто в тот момент у меня была небольшая размолвка с родителями, которые не поняли, почему я бросаю футбол. Ведь всю жизнь я был футболистом, и им было сложно понять этот шаг. Мне хотелось им доказать, что я могу добиться успеха не только в футболе. Самым легким способом мне тогда показалось складывать слова в таком порядке, в каком до тебя их еще не складывал. И потихоньку я стал понимать, что пишу все лучше и лучше. Таким образом, я выиграл конкурс Фонда «Муссагет», прошел их трехмесячный филологический мастер-класс. После этого, я выиграл конкурс современной казахстанской литературы, который организовывал Фонд «СОРОС», причем сразу в двух номинациях. Затем я уехал в Москву, издавался там в литературной периодике «Дружба народов», «Знамя», «Новый мир», «Октябрь», «Континент». Когда я вернулся из Москвы, доказав родителям, что состоялся, как поэт, я не писал почти лет 10… И только в прошлом году более или менее начал писать вновь. Поэтому, любить поэзию – это одно, а заниматься ею – совсем другое. Можно любить поэзию и не писать стихов при этом. И я сейчас особо не задумываюсь, почему я пишу, или почему же я не пишу. Рефлексии по этому поводу у меня нет. Живу и живу.

- Когда человек, сочиняющий стихи, может называть себя поэтом? Где эта граница, за которой остаются псевдопоэты и неудачники, и где начинается истинная поэзия?

- Как мне кажется, этой границей является талант. Если он есть, то можно и не называть себя поэтом, тебя так назовут другие. А если таланта нет – можно тысячу раз сказать, что ты поэт, но никто этого не воспримет. Поэтому только талант определяет поэтов. И он на самом деле виден сразу.

- Как Вы считаете, зависит ли талант от образования? Может ли человек без соответствующего образования стать полноценным поэтом?

- Я считаю, что образование – это база для всего. И не важно, поэт ты, футболист или политолог. И дело даже не в соответствующем уровне образования (к примеру, не существует же докторов поэтических наук). Поэты могут иметь разное образование. К примеру, Бахыт Хинжеев – химик по образованию, кто-то является философом по образованию. Фундаментальное образование расширяет кругозор. Существует еще и литературное образование, именуемое в народе начитанностью. Если ты не читал поэзию 20 века, ты вряд ли сможешь быть полноценным поэтом в наше время. Ведь, это аналогично науке. Ты не можешь что-то взять из пустоты и придумать новое. Ты всегда опираешься на чьи-то находки и открытия, изобретения и законы. То же самое и в литературе – ты опираешься на опыт тех, кто был до тебя. Поэтому образование очень важно.

- Вы не раз упоминали Досыма Сатпаева в качестве катализатора становления вас, как поэта. Если бы вы были незнакомы, мир поэзии не узнал бы таланта из Казахстана?

- Досыма Сатпаева вряд ли можно назвать катализатором моего поэтического становления, потому что я стал писать до этого момента. Другое дело, что поскольку мы с Досом жили в одном подъезде и наши родители дружили, то он скорее оказал на меня влияние, как на журналиста. Потому что, он – первый человек, который меня устроил в Британский институт по освещению «Войны и мира», где я стал писать первые статьи. И несмотря на то, что Досым не имеет отношения к моему становлению, как поэта, свою роль в моей жизни он сыграл. И играет до сих пор – по большому счету, фильм, который я сейчас собираюсь снимать, в нем также участвует Досым Сатпаев. И с самого начала все завертелось из-за того, что именно он пригласил меня на этот проект. Дос – очень важный человек в моей жизни.

- Ваши произведения принесли Вам победы во многих крупных литературных конкурсах. Какими из них гордитесь более всего?

- На самом деле, у меня нет побед на крупных литературных конкурсах и фестивалях. Какие-то премии за лучшую подборку поэзии журнала с одноименным названием в 2004 году. Были какие-то шорт-листы, финалы, где меня прокатывали. Но, по большому счету у меня никаких поэтических премий и регалий. А те победы, которые были на каких-то конкурсах – я ничем из них не горжусь. Более того, я выиграл несколько поэтических турниров и был провозглашен «Королем русских поэтов» в 2004 году. Но сказать, что я этим горжусь – сложно. Скорее, я отношусь к этому с иронией. И если со стороны люди видя во мне ореол поэта, обласканного победами и премиями, мне, конечно, это по душе.

- Вы снимали фильм про религию. Под влиянием религиозного экстремизма в обществе изменилось отношение к исламу в негативную сторону. Как Вы считаете, нужно ли вводить религиозные ограничения из соображений безопасности?

- Это довольно сложный вопрос. Религию ограничить невозможно, она пронизывает всю жизнь человека. В этом смысле фильм является попыткой осмыслить формирование своей городской культуры, которой у нас не было. В том числе и городской религиозной культуры. Раньше, когда мы вели кочевой образ жизни, в ауле был один мулла, который обучал грамоте, азам ислама и арабскому письму всех детей, это имело образовательный эффект. А сегодня каждый человек может получать знания сам. Раньше нужно было идти в библиотеку и искать нужную книгу. А сейчас почти все из этого доступно в твоем смартфоне. А проблема, которую Вы затронули в этом вопросе – это проблема невежества. Если человек невежественен, это опасно. Он начинает думать, что все остальные – это «каферы» и их нужно стрелять. Мне кажется, здесь нужно образование, в том числе и религиозное. Быть может, даже нужно создать Институт ислама. Сегодня ислам находится на пассионарном подъеме. Важно, чтобы казахов, как мусульман, не затянуло в этот водоворот радикальных течений. Если увидеть, кто выкармливает такие течения, кто стоит за этим, то сразу все станет понятно. Это очень тонкий общественно-политический вопрос, потому что радикально настроенные мусульмане очень странно интерпретируют некоторые вопросы. Но я думаю, что все это успокоится. В этом нам поможет только образование, потому что без образования мы скатимся в средневековое мракобесие.

- Вы восхищались творчеством айтыскер-акынов, сравнивая их с целой Вселенной. Не хотите ли принять участие в айтысе?

- Я и сейчас придерживаюсь этого мнения. Акыны, участвующие в айтысах, на мой взгляд, это высшая лига. Я сейчас пытаюсь думать на родном казахском языке. Строение речи казахского языка, как и система рифмовки, как бы заточены под импровизацию. Такова структура языка и поэтика. Разумеется, я владею родным языком, но не в совершенстве. Это нужно быть таким человеком, как Мухтар Ауэзов. А научиться играть на домбре и натренировать мозг для айтысов – я думаю, это возможно. Но нужно учитывать и то, что там есть такие звезды, которых уже не достать. Но для собственного развития и внутреннего роста, мне кажется, стоит когда-нибудь попробовать.

- Ваш совет начинающему поэту – как добиться успеха в наше время?

- Начинающему поэту не нужно думать про успех. Что такое успех? Это относительное понятие. Для кого-то успех – это сталинская премия, для кого-то – чтобы его тексты жили после его смерти. На самом деле, успех – это написать хорошее стихотворение. Быть поэтом – это уже успех. Нужно всегда думать о качестве текста. Вот мой совет.

- Спасибо за беседу!

Для копирования и публикации материалов необходимо письменное либо устное разрешение редакции или автора. Гиперссылка на портал Adebiportal.kz обязательна. Все права защищены Законом РК «Об авторском праве и смежных правах». [email protected] 8(7172) 79 82 12 (ішкі – 112)

Мнение автора статьи не выражает мнение редакции.

adebiportal.kz

Ербол Жумагулов – русский поэт

Первый раз эта книга была издана при содействии Минкультинформа Казахстана в 2006 году. Но положенные Ерболу 100 экземпляров быстро разошлись. А судьба остальной части двухтысячного тиража неизвестна даже автору. По этой причине при поддержке друзей книга была издана еще раз, но уже в Москве. Там Ербола хорошо знают – он прожил в столице России почти пять лет. Его стихи публиковались в таких российских изданиях, как «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Континент», в сборниках «Антология новейшей русской поэзии» (Москва, 2004), «Московская кухня» (Петербург, 2005) и др.

Не так давно поэт вернулся в Алматы. Когда-то, в юности, он учился тут в спортивной школе, затем окончил Академию туризма и спорта, а потом пренебрег карьерой профессионального футболиста ради поэзии. На жизнь сегодня зарабатывает как копирайтер. «Рекламный бизнес – одновременно и интересно, и скучно, и обидно. Чувствуешь себя Майей Плисецкой на утреннике, когда тебе говорят – мол, парень, никакого креатива», – описывает он новый род занятий.

Казах Жумагулов пишет стихи на русском, переживая его на литературном уровне глубоко и тонко. Чувство языка помогает создавать Ерболу яркие, поэтические образы, наполнять стихи внутренней энергией, которую начинаешь ощущать, когда слышишь их в исполнении автора.

Хоть слюной исходи или вены режь:
Миру – мир, а казахам – арак и беш,
И карманов тугое жженье.
Потому и невесел я ни хрена,
И одна только музыка мне дана,
В знак последнего утешенья

– пожалуй, самые известные и чаще всех цитируемые строки.

«Я не считаю себя поэтом с неповторимым стилем, я похож на очень многих. Но в большей степени испытываю влияние Алексея Цветкова и Льва Лосева. Почему-то их не знают в Казахстане, хотя они все еще живы и активно работают. Мне интересен русский язык не только потому, что мы столько лет вместе. Но и потому, что это англифицированный, офранцуженный язык, на который повлияли и тюркские языки», – рассказывает Ербол.

Один знать хорошо – хорошо, а два – еще лучше

– Вы окончили казахскую школу. Говорите по-казахски, пишете по-русски. Вы билингв?

– Наверное, я специально не учил ни русский, ни казахский. Первое, что я стал читать на русском – «Советский спорт». Я не могу сказать, что очень большой знаток казахского языка. Но бытовым языком я смогу объясниться с любым из соплеменников. Человек, закончивший казахскую школу на твердые «4» и «5» и имеющий таких родителей, как у меня, не может прилично не изъясняться на родном языке. Кстати, могу и неприлично выразиться на родном языке. Другое дело, что на уровне Мухтара Ауэзова казахский мне не подвластен.

– Вы по-казахски только читаете, не пишете?

– Всегда возникало желание погрузиться в казахскую языковую среду на более глубоком уровне. У меня есть свои настольные книги на родном языке. Часто перечитываю Мукагали Макатаева, Магжана Жумабаева, Толегена Айбергенова и многих других. Думаю, что когда-нибудь буду писать по-казахски. Но сначала надо разобраться с русским. На двух лодках одновременно далеко не уплывешь. Писать стихи – каторжный труд. В юношестве я мог писать по три стихотворения в день, а сейчас пишу десять строчек с десяти вечера до шести утра. Запросы и критерии были другие, внутренняя редакция другая. А сейчас они изменились, и чтобы написать стихотворение, нужно потратить много времени и сил. И потом, я реально оцениваю свои скромные возможности и считаю, что человек должен делать то, что ему удается лучше.

«Бессонница. Абай. Пасутся табуны.
Я список лошадей прочел до середины.
Как бы ложилась ночь на горные седины,
блеща заржавленною фиксою луны.
Еще Кебек, шатаясь между юрт,
испытывал сердечный неуют.
К чертям считать кобыл! Я вышел на балкон.
Тоска, как волкодав, вгрызается мне в горло.
Зачем, зачем я был четыре этих года
бездушным выскочкой и круглым дураком,
которому на плечи небеса
упали в ночь, когда его броса…?»

 – эти ваши строки об этом?

– Не совсем. Это стихи о любви, не имеющие никакого отношения к желанию писать на родном языке.

Язык и его носители

– Как можно охарактеризовать языковую ситуацию в Казахстане?

– Знать язык кочевников (преимущественно казахский) и русский 600–700 лет назад было нормой. Образованная часть общества Руси владела и тюркскими языками. Сейчас вопрос о популяризации казахского языка актуален, но больше стоит в политической плоскости. Реально мало что делается. Например, у меня русская жена, которая хотела бы выучить казахский язык, но я никак не могу купить ей нормальное учебное пособие. В образовательной сфере (в том числе и  обучения казахскому языку) не хватает человеческих ресурсов. А те, которые есть, не настолько квалифицированы. Никто не дает толчков, чтобы неказахскоязычное население учило язык. А ведь это на самом деле интересно. Когда я открыл «Путь Абая» на казахском, был потрясен, насколько это мощно звучит. Проблема и в отсутствии квалифицированных переводчиков с русского и других языков на казахский. Это можно заметить даже на примере билбордов, что уж говорить о научных текстах.

– Не кажется ли вам, что состояние языка зависит от культурного, социального уровня его носителей?

– Да, это зависит от инфраструктуры. Если бы писатель и депутат Мухтар Шаханов произносил совсем надуманные лозунги, это бы не имело такого резонанса. Казахский язык нужно развивать. Но на данном этапе все пока выливается в битие себя кулаками в грудь и лозунги – не учите русский, а учите казахский. На деле же все сводится к личным амбициям. Если ты не можешь сам хорошо перевести, то хотя бы не мешай внедрять в массы достойные переводы. Например, почему перевод Мукагали Макатаева «Божественной комедии» Данте на казахский язык не включен в учебные программы? Это обыкновенная цеховая зависть. В свое время казахскоязычный литературный истеблишмент травил и исключал из Союза писателей Макатаева, который был талантливее, чем все они вместе взятые. Я не думаю, что эти выкрики будут иметь последствия. Они нужны для роста самосознания, но не несут никакой нагрузки, кроме желания получить деньги от Минкульта по программе развития языка.

– Какое решение проблем видите вы?

– Нет смысла говорить о решении проблем, когда люди, от которых зависит это решение, неквалифицированны. Например, месяц назад Министерство образования одобрило и выпустило учебное пособие, в котором произведения, написанные Чайковским, приписывались Римскому-Корсакову. Получается: автор окончил училище по классу домбры и решил написать книгу об истории мировой музыки. Мы часто думаем о надушенных париках, не замечая на ногах грязных лаптей. Когда придут нормальные управленцы, тогда что-то и сдвинется с места. Я понимаю своих друзей, которые прожили здесь всю жизнь и не испытывали надобности учить язык титульной нации, хотя осознаю, что это было бы прекрасно. А сейчас, когда вдруг возникла необходимость, они уже не учат, поскольку из-под палки никого не научишь. Хотя один из ближайших друзей – писатель Илья Одегов знает казахский, но он уникум, знающий девять языков, включая хинди, так что он, скорее, исключение, подтверждающее правило. Мне кажется, следует начинать с младшего поколения, с детских садов. Если человека с детства учить языку в легкой, игровой форме так, чтобы ему было интересно, то он обязательно его выучит. А когда взрослого человека мурыжат по принципу «учи, если хочешь жить в этой стране», это вызывает естественное отторжение, особенно в условиях, когда учить особо негде и не у кого. Со своей стороны, я призываю всех русско-язычных граждан нашей нефтегазовой державы учить казахский язык потому, что это очень интересно. По той простой причине, что лучше знать два языка, чем один. Это две культуры, которые настолько проникли друг в друга, что любознательный человек откроет для себя очень много интересного.

– Переход на латиницу приблизит Казахстан к Западу, глобализирует?

– Переход на латиницу – пустая трата времени, давайте сразу перейдем на иероглифы. Это выход для казахов. Ведь это и так произойдет рано или поздно. Быстрее приготовимся – быстрее адаптируемся.

В Москву я больше не ездок
хулиган вечерних из газет
черт те что позволивший перу
я покинул родину kz
и отчалил на чужбину ru
был судьбы заносчив поворот
что меня внезапно приволок
прямо в сердце господи прости
той страны в которой что ни год
у коней подарочных пород
непременный кариес в чести
в те широты веси и места
где стрижи сострижены с креста
и низка закатная мазня
над бегущим временем зазря
мимо тех о боге чьи уста
но в башке отсутствие царя
бедность ночи небу не порок
если воздух моросью продрог
а луна в туманном киселе
квасит населенье на селе
сын отцу дерзит навеселе
и вокруг отсутствует пророк

– Россия такая же пьяная, есенинская, навзрыд, без царя в голове, с крестами?

– Россия разная. Это просто обыгрывание идиом, аллитераций. Я прощался с Россией, и мне захотелось обыграть как можно большее количество культурных кодов, мифологем, окружающих русскую действительность. Пословицы, устойчивые выражения и прочее.

– Это те же самые образы, которыми пользовалась поэзия XVIII–XIX веков?

– Россия не меняется лет восемьсот. Сто километров от Москвы – и вы в XIX веке. Разве что императорские колесницы сменились «гелендвагенами». С одной стороны, Дом Булгакова и интеллигентная среда, с другой – метро и менты. Если бы меня колотили в подворотне пять человек, я бы не доказал, что я русский поэт. К тому же три часа в день гробить на проезд – ненормально.

Когда б вы знали…

– Как рождаются стихи?

– Ходишь по улице, и тут тебе в голову приходят две-три хорошие строки. Ты садишься и отдуваешься за них, поскольку если ты не досидишь до семи утра, они так и останутся этими строчками. В этом и состоит мужество писателя – воевать с ордой рифм, потому что до тебя были написаны миллионы книг, а ты должен сказать что-то свое. Как говорит мой критик Илона Якимова, в поэзии не бывает широкого круга тем – любовь, смерть, разлука, и где-то на заднем плане маячит ремесло.

– Не сдала ли литература свои позиции кинематографу и телевидению, слово написанное – визуальному образу?

– Думаю, не сдала и не сдаст. Так же как и бумажная книга не сдаст позиций Интернету и аудиокнигам. Чтение – большая работа над собой, труд души. Если, конечно, имеется в виду чтение, подразумевающее под собой познание мира и самого себя, а не способ убить время.

– Какое место в вашем творчестве занимает слово устное, чтение стихов вслух перед публикой?

– Чтение стихов перед публикой – часть моей профессии, и от нее никуда не деться. И потом, было бы лукавством говорить, что мне безразлично, читает ли кто-нибудь то, что я пишу. Писателю важно получать ответную реакцию, не рецензии и критические замечания, которые тоже важны, а заинтересованность авторскими откровениями. Это стимулирует и не дает опускать руки. Словом, если от всего, что я напишу, останется хотя бы полтора десятка стихотворений, которые хоть кого-то сделают немного лучше, я буду считать себя состоявшимся писателем.

– И напоследок расскажите вкратце об анонсированном романе, который вы пишете совместно с известным политологом Досымом Сатпаевым…

– Мы с моим другом Досымом пишем весьма увлекательную книгу. О жанре и сюжете ничего не скажу, но обещаю, что она будет бестселлером. Я уже сейчас представляю, сколько шума она вызовет в нашем затхлом от затишья обществе. В общем, скандалы, интриги, расследования. Даже не думайте, что она пройдет мимо вас. Впрочем, она-то как раз может, а вы не пройдете. Это я вам гарантирую. А теперь поеду-ка я к Досыму и потребую денег за пиар книжки в вашем журнале, а то пока я жил в Москве, он совсем изменился в худшую сторону. Перестал занимать мне деньги.

В этом и состоит мужество писателя – воевать с ордой рифм, потому что до тебя были написаны миллионы книг, а ты должен сказать что-то свое

 Благодарим за помощь в подготовке материала благотворительный фонд «Мусагет».

expert.ru

новые стихи | arba.ru

Foto by Tasha Tomina


 

А. Цветкову

 

 

преуспел я в искусстве в котором

я катоном не слыл никогда

А.Ц.

снится мне собеседник усталый араб

с кем визином закапав моргала

мы дымим косяком разливая шарап

восседая на пнях у мангала

он грассирует мне сотоварищ и брат

повертев шампурами при этом

все что нужно не брить никогда бакенбард

чтобы стать гениальным поэтом

 

 

и хохочет и кашляет и говорит

размахавшись обрывком картонным

ты дружище зазря обнаглевший на вид

если слыть захотелось катоном

ведь запомнить пора навсегда и давно

раз приспичило жить печенегом

быть поэтами в скорбной россии дано

лишь евреям шотландцам и неграм

 

 

и немедленно выпили ты закуси

без закуски нельзя на руси

 

 

папиросу смочивши голодной слюной

с хитрым прищуром смотрит мне в оба

поделись произносит степенно со мной

не боишься ли бога и гроба

как тебе современники головы чьи

в бытовой лихорадке сгорая

не узнают о чем ты бормочешь в ночи

понапрасну пергамент марая

 

 

напрягая поставленный мозг на вопрос

умным фасом сократа являя

я пускаю поэту густой паровоз

вот такие слова добавляя

я о том бормочу от волненья багров

что страшнее чем черви и ящик

то что много в окрестной природе богов

но из них никого настоящих

 

 

и немедленно дунули слышишь родной

ты скрути нам еще по одной

 

 

и продолжил ожиданно я и впопад

мастеря смолянистую пятку

мол из всех существующих в мире наград

я избрал карандаш и тетрадку

говорил вот и юности стало в обрез

но покуда мне муза невеста

я живу не тужа только скучно мне без

но конкретно чего неизвестно

 

 

улыбнулся аэс папиросу туша

ну тогда протянул не спеша

 

 

не гонись ни за девками ни за баблом

ни за призрачным звоном медалей

но в семье многолюдной не щелкай ерблом

чтоб в него ненароком не дали

не победой судьба а бедой наградит

и душой от озноба дрожащей

только чаще грызи алфавитный гранит

ненадежные зубы крошащий

 

 

чем гранит неприступней тем зубы острей

ну взрывай черт возьми побыстрей

 

 

 

 

*** (Слепых созвездий рой осиный...)

Слепых созвездий рой осиный, луны фруктовый леденец.

Висит над городом осенней грозы дамоклов кладенец.

 

 

О ноябре - черна как сажа - листвою жухлою ропща,

бормочет ночь, белье пейзажа в холодных лужах полоща.

 

 

Деревья призрачные шатки и беззастенчиво голы,

и ветер облачные шапки срывает неба с головы.

 

 

Витийствуй, непогодь, покуда густа тумана пелена,

а неба грязная посуда похлебки ливневой полна.

 

 

Морозом пахнет воздух пресный: легко им дышится, пока

на горле осени окрестной зимы сжимается рука.

 

 

 

 

***

Все проходит однажды. И это пройдет обязательно.

Я прилежно учусь никого ни за что не корить.

Возвращаюсь домой непонятно откуда и затемно.

И сажусь, одинокий, на кухне – за чаем – курить.

 

 

Столько страсти в узорах, февральным расписанных инеем!

Прижимаюсь щекой к обжигающей глади стекла,

и танцует мой голос с твоим незатейливым именем,

растворяясь во тьме, и лишая рассудка слегка.

 

 

Все кончается, милая. Все в этой жизни кончается –

хоть Сократ расскажи, хоть какой опиши Эпикур.

Если лампочка счастья над нами с тобой выключается,

значит, просто оно на мгновенье берет перекур.

 

 

Но жалеть – ни к чему, все концы обернутся началами,

чем черней полоса, тем за нею наступит – белей.

Об одном лишь прошу, неслучайный мой ангел нечаянный,

не болей никогда. Никогда, никогда не болей.

 

 

 

Песнь о Мамбете

 

 

Мамбет Мамбетович Котаков

был скотовод и мясодел.

Он много разных пил араков

и бешпармаков много ел.

 

 

Из юрты выползет, бывало,

Мамбет Мамбетович, как шар,

и говорит: «Ах, как немало

имею в жизни я кошар!»

 

 

И по двору вальяжно бродит,

что твой почтенный аксакал:

пойдет направо – кюй заводит,

налево – тискает токал.

 

 

Не дай Аллах иным казахам

хоть чем-то лучше быть, чем он!

Мамбет таких поставит раком,

лишь он – Вселенной чемпион!

 

 

Толпятся слуги у порога

(должно быть, мысленно кляня),

и бережливо, будто Бога,

его сажают на коня.

 

 

Весь, как он есть – кочевник гордый,

глаза прищурив, как лиса,

он смотрит, как теснятся горы,

хребты вонзая в небеса.

 

 

Мамбет – ума по складу лидер,

и тонкий интеллектуал,

хоть фильмов Бергмана не видел,

и книг Шекспира не читал.

 

 

Зачем ему Шекспир и Бергман,

Катулл с Овидием к чему?

Не стал Аллах подобным бредом

морочить голову ему.

 

 

Он знает лучшую науку –

кого продать и подкупить,

чтоб сыну или даже внуку

на жизнь в столице подкопить.

 

 

Пройдут года, отяжелеет

Котаков тяжестью под лет,

но ни о чем не пожалеет

и не изменится Мамбет.

 

 

Короче, совершенно ясно,

что на века главней всего –

кумыс, токал, арак и мясо.

И лучше мяса – ничего!

 

 

 

 

***

 

 

Облетали дворовые вязы,

длился проливня шепот бессвязный,

месяц плавал по лужам, рябя,

и созвездья сочились, как язвы,

августейший ландшафт серебря.

 

 

И в таком алматинском пейзаже

шел я к дому от кореша Саши,

бередя в юниорской душе

жажду быть не умнее, но старше,

и взрослее казаться уже.

 

 

Хоть и был я подростком, который

увлекался Кораном и Торой

(мама – Гуля, но папа – еврей),

я дружил со спиртной стеклотарой

и травой конопляных кровей.

 

 

В общем, шел я к себе торопливо,

потребляя чимкентское пиво,

тлел окурок, меж пальцев дрожа,

как внезапно – о, дивное диво! –

под ногами увидел ежа.

 

 

Семенивший к фонарному свету,

как он вляпался в непогодь эту,

из каких занесло палестин?

Ничего не осталось поэту,

как с собою его понести.

 

 

Ливни лили и парки редели,

но в субботу четвертой недели

мой иглавный, игливый мой друг

не на шутку в иглушечном теле

обнаружил летальный недуг.

 

 

Беспокойный, прекрасный и кроткий,

обитатель картонной коробки,

неподвижные лапки в траве –

кто мне скажет, зачем столь короткий

срок земной был отпущен тебе?

 

 

Хлеб не тронут, вода не испита,

то есть, песня последняя спета;

шелестит календарь, не дожит.

Такова неизбежная смета,

по которой и мне надлежит.

 

 

Ах ты, ежик, иголка к иголке,

не понять ни тебе, ни Ерболке

почему, непогоду трубя,

воздух сумерек, гулкий и колкий,

неживым обнаружил тебя.

 

 

Отчего, не ответит никто нам,

все мы – ежики в мире картонном,

электрическом и электронном,

краткосрочное племя ничьё.

Вопреки и Коранам, и Торам,

мы сгнием неглубоким по норам,

а не в небо уйдем, за которым,

нет в помине ни бога, ни чё…

 

 

 

***

 

Н.Н.

 

 

Ощущая себя не по-свойски,

анакондой в обличье ужа,

я работал в казахском посольстве,

грызуном канцелярским служа,

и строчил анонимки полночные

Чрезвычайные и Полномочные.

 

 

Беспощадна стезя дипломата,

и теперь для меня, дурака,

невозможно общаться без мата

о партнерстве «эрфэ» и «эрка»!

Видно, я до сих пор не дорос, поди

до прощания с совестью, Господи!

 

 

Мы скучали при полном параде,

торопились обедать еду,

но не все, справедливости ради

отмечаю, гоняли балду,

правда, был контингент подавляющий,

в каждой фразе «шешен»* добавляющий.

 

 

Много в жизни я знал раздолбаев,

но подобных – нигде не встречал,

значит, зря Ибрагим Кунанбаев

их к любви и труду приучал.

Басеке** огласил им задание,

значит, в жопу – слова назидания!

 

 

Если знал бы ты, бронзовый гений,

к Грибоедову сидя спиной,

то, что зависти, лести и лени –

и поныне хватает в степной

популяции нашей номадовой.

Хоть круги по бульвару наматывай,

 

 

размышляя отчизне о дальней,

и о том рассуждая в сердцах,

чье правление тем феодальней,

чем сильней нагнетаемый страх.

Впрочем, сыты мои соплеменники,

но лишь те, кто зятья и племянники.

 

 

Черствый хлеб остальным – всухомятку,

и забил монархический болт

в «двадцать-тридцать»*** и в «пятидесятку»****

посылатель меня каждый год!

Я и сам бы посланьем не прочь его

одарить, как бессменного кормчего.

 

 

Было пользу посильную невтерпь

приносить, но отчизне, назло –

не на шутку от газа и нефти

суверенную крышу снесло.

И винить, что обиднее, некого,

в том, что светит нам тьма байтерекова*****.

 

 

__________________________________________________________________

* - ругательство, аналогичное русскому «твою мать». Шеше – мать (каз.)

** - Уменьшительно ласкательное от слова «бас» - голова. Раболепное обращение к начальству.

*** - Стратегия 2030 под авторством Н. Назарбаева, согласно которой в 2030-ом году Казахстан превратится в рай.

**** - «Стратегия вхождения Казахстана в 50-ку самых конкурентоспособных стран мира» - очередная идея Главы государства, согласно которой – см. выше.

***** - «Байтерек» - смотровая площадка в центре Астаны, построенная по чертежам Президента РК.

 

 

 

 

***

 

 

Так ежедневная пчела

расточает отпущенный ей век:

отпорхав за пыльцой и дожужжав до улья,

чтобы, наконец, уснуть, и хоть на миг

забыться от хорального гула

болтливых соплеменников.

А уснуть – не выходит.

И спасает лишь надежда

на окончательную спячку, приближающуюся

к труженице хоботка и медового зобика

на скорости, равной той, с которой

звенящие крылья носят ее полосатое тело

от одного цветка к другому.

Так и я – печальный пчеловек

свой трачу на черт те что. Слова, слова, слова –

эти леденцы смысла

за небритой щекой вдохновения,

вещающие городу и миру

обо мне и обреченном пчеловечестве,

о том, как мы

с рождения заражены болезнью,

которой нет ни подходящего названия,

ни действенного противоядия.

Но, что бы ни скрывалось

за плотными шторами будущности,

все равно – когда бесчувственная рука времени

раздвинет их, имяреку, глядящему

в пыльное окно истории

будет видно нас, лежащих на земле –

вернее, не нас, а тех,

кто уже навеки свыкся с мыслью

о том, что уходить надлежит поодиночке.

 

 

И только ульи никогда не опустеют.

 

 

 

Стихотворения из повести «Катарсис»

 

 

***

 

 

Бессонница. Абай. Пасутся табуны.

Я список лошадей прочел до середины.

Как бы ложилась ночь на горные седины,

блеща заржавленною фиксою луны.

Еще Кебек, шатаясь между юрт,

испытывал сердечный неуют.

 

 

К чертям считать кобыл! Я вышел на балкон.

Тоска, как волкодав, вгрызается мне в горло.

Зачем, зачем я был четыре этих года

бездушным выскочкой и круглым дураком,

которому на плечи небеса

упали в ночь, когда его броса…?

 

 

Себя же самого ругая на чем свет,

суровых дней моих отважная подруга,

я спрашивал тебя у яндекса и гугла,

но ничего, увы, не получал в ответ.

Я тосковал. Потом был твой звонок.

И выбило планету из-под ног.

 

 

Я шепот бормотал, я громок был на крик,

гуманитарный сын компьютерного века.

Что счастье, думал я, для юного Кебека,

когда пожар внутри и далеко Енлик?

За молодость, любимая, теперь

ты – самая большая из потерь.

 

 

Теперь нам не до нас. Мне остается ждать,

не то в любовь, не то в возможность чуда веря.

Тягучее, как мед, течет куда-то время,

куда, куда, куда мне от него бежать?

Зима вокруг – теплее, чем всегда.

От счастья, как от снега – ни следа.

 

 

А подо мною, мглы накрытый полотном,

уставший от тоски и жизни одноногой,

стоит лицом к лицу с морщинистой дорогой

мерцающий фонарь, сутулясь, под окном.

Температура близится к нулю.

Фонарь горит. И я тебя люблю.

 

 

 

 

***

 

 

отхлебнуть не горилки но горя

норовить не реветь по ночам

и о той кому нравится боря

предаваться невнятным речам

 

 

засыпать в переулки ташкента

там где ливня бушует вода

сновидения крутится лента

не будите меня никогда

 

 

но проснешься томиться и бегать

бриться тщательно думать уже

через час тебя встречу обедать

будет праздник и траур в душе

 

 

наблюдатель улыбки заветной

не умея ничуть подражать

вытру морду казенной салфеткой

и оденусь тебя провожать

 

 

пожелать бесподобных венчаний

и за счастье спасибо храня

на неделе приду за вещами

обними на прощанье меня

 

 

вот и все что осталось пока что

головы кроме боли внутри

чтобы жить как по ветке букашка

к неизвестному свету в пути

 

 

 

***

 


Пролетают года, что иная сойка,

тащишь камень, покуда гора крута.

Обернешься – пройдено вроде столько,

что, казалось бы, дальше уже куда?

 

 

Лезешь вон из потеющей смуглой кожи,

обдираешь ладони, на долгий крик

переходишь от мускульной, мелкой дрожи,

но толкаешь камень, глядишь на пик,

 

 

чемпионствуешь попусту, стонешь, и не

замечаешь – слепит воспаленный свет –

что на пике нет никого в помине,

потому, что и пика в помине нет

 

 

 

***

 

 

Не хочу умирать – ни сейчас, ни потом, никогда,

но борта расшатались, и в трюм просочилась вода.

Гнется мачта со скрипом, влюбленная в бурю одну,

той порою, как я ухожу понемногу ко дну.

 

 

Ничего не снискал – ни богатства, ни счастья, ни той

ослепительной музы, оставшейся долгой мечтой.

Над безумной водой горизонта дрожит полоса,

и отчаянный ветер срывает мои паруса.

 

 

Что я знаю о песнях далеком на том берегу,

дотерпеть до которого я ни за что не смогу?

Промелькнувшая жизнь беспокойна была, но вольна.

Накреняется борт. Набегает волной за волна.

 

 

 

***

 

 

сны пронзительней к утру

явь несносней к ночи

перед чьи когда умру

я предстану очи

 

 

голова моя слаба

больно ей на свете

петь прекрасные слова

о любви и смерти

 

 

справа непогодь шумит

стол рабочий слева

сердце тщетное шалит

и стучит несмело

 

 

остановится оно

и гуд бай планета

все что было мне дано

похоронит лета

 

 

закопают не с тобой

но дождись однако

я цветком или травой

возвращусь обратно

 

 

 

 

***

 

 

Закат прожег пятно на ковролине,

где чуть левее, кресло оседлав,

осунувшийся, с красными глазами,

я мучаю эпистолы о том,

что, черт возьми, не дай тебе Господь

(пусть даже в память жизни о былой)

жалеть меня. Не стоит, право дело:

сложней всего в природе отыскать

хоть что-то унизительней, чем жалость.

Так вот, закат, как сказано, прожег…

Взлетают пальцы над клавиатурой,

отстукивая пылкие слова –

 

 

как, дескать, было чудно и вольготно

в том времени, в котором были мы,

еще не разделенные внезапно

на я и ты. Или на ты и я.

Закончив суету чистописанья,

балконную распахиваю дверь,

закуриваю, думая, мол надо б

с сей пагубной привычкой завязать.

Но как тут бросишь? Нервы, дорогая,

да и не только нервы… Докурив,

ложусь в постель, а там, взамен Морфея,

лишь мысли, мысли, мысли о тебе.

 

 

Давно исчез пятнистый след заката,

чернилами залитый февраля,

а я лежу, неслышное «агата»

иссохшими губами шевеля;

ничей не друг, но и тебе не муж я,

и вряд ли буду, судя по всему.

Слова – верней холодного оружья

склоняют сердце к смерти, посему

не говори мне больше ни о чем.

Бессонница. Мне только бесы снятся.

И тем сильней я грустью увлечен,

чем наши судьбы далее двоятся.

 

 

 

 

***

 

 

не жалею не плачу почти не зову

без понятия что впереди

соловей с учащенным дыханьем в зобу

и отчаянной песней в груди

 

то ли юности вправду осталось в обрез

мол взрослеть мон ами не слабо ль

или вновь снизошла с невысоких небес

мировая туманная боль

 

 

кем бы ни был создавший меня невпопад

и тоски заточивший в тюрьму

ни одной из моих воспаленных рулад

никогда не услышать ему

 

 

но чернеет в груди барабаня в мозгу

этой музыке не отказать

и летая во тьме ни жалеть не могу

ни тем более плакать и звать

 

 

 

***

 

 

спят без задних иные сновидцы

вящий космос в полночных прыщах

менингитное небо столицы

я несу на усталых плечах

 

 

перекресток пустует у парка

некто редкий заходит в метро

я иду как синоним упадка

беспокойством наполнив нутро

 

 

блеклым паром труба бородата

треплет ветер его в кураже

мне здесь радостно было когда-то

никогда так не будет уже

 

 

смуглый юноша средней закалки

муравей ежедневной возни

в неуютной норе коммуналки

я был счастлив с тобой черт возьми

 

 

и запомнил как это бывает

с поцелуем в горячий висок

только время мое убывает

убивает стирает в песок

 

 

потому до печального срока

жил на свете любовью горя

но шатаюсь теперь одиноко

под нездешним дождем января

 

 

чтобы эту тоску побороть мне

осторожно в последней строке

выйди господи из подворотни

с именным пистолетом в руке

 

 

то направо пойду то налево

незнакомого бога моля

и глядит менингитное небо

равнодушно глядит на меня

 

 

 

***

 

Отчаянья мыши пищали

в амбарах души, в тишине,

где розочка черной печали

вонзалась в предсердие мне.

 

 

Напичкан когда димедролом

был череп моей головы,

я бредил, глаголами полон,

и спать не умелось, увы.

 

 

Тоски ледовитые воды,

любви блядовитый исход,

горячечный привкус свободы

с аттической солью невзгод.

 

 

Но только в любви ли причина

не вышедшей? И без нее

клещами сжимает кручина

невзрослое сердце мое.

 

 

К чему этот воздух подарен,

в котором не зная живу,

зачем, удивлен и подавлен,

нелегкое лыко вяжу?

 

 

Отпой меня, время, по чести –

вселенной невнятную вещь,

когда я закончусь отчасти,

точнее, не то, чтобы весь.

 

 

За то, что дышал торопливо,

пока не прогнали взашей,

за каторжный труд – терпеливо

травить ненасытных мышей.
 

www.arba.ru

Ербол Жумагулов

Ербол Жумагулов – поэт, журналист, один из самых узнаваемых авторов газеты «Время», корреспондент Британского института по освещению войны и мира IWPR. (Поэтому в стихах и затронута военная тематика). Работал консультантом посольства Казахстана в РФ по работе со СМИ. Победитель конкурса "Казахстанская современная литература" фонда ”Сорос—Казахстан” в номинациях ”Поэзия” и ”Эссеистика”. 

«...строить планы - не мое. Я чего-то хочу и тут же говорю себе, что да, так оно и будет, даже не так, а лучше. И забываю. Как только начинаешь думать о том, как именно этого добиться и планировать - пиши пропало, ни фига не выйдет. Найдется миллион причин окончательно свернуть с пути к намеченной цели. А так - закинул удочку во Вселенную, и главное знай, верь и делай то, что может тебя привести к желаемому. На все воля Аллаха. Если суждено - все реализуется, а если не суждено, то какие могут быть планы? На самом деле, планы одни и те же. И их никак не легализуют. Шутка.»

*******

вся история — храм на крови;
ускользаю проулками вер —
такова, стало быть, се ля ви:
алягер точка com алягер…

*******

Переулками жизни щемящей
среди прочей братвы прохожу,
и о том, кто из них настоящий,
ошибиться боясь, не скажу.

Отбывая свой номер беспечно,
на манер бездуховных машин,
человечество – бесчеловечно
исключением за небольшим.

Не жалея ни крови, ни денег
сушат реки, сжигают мосты.
Поднимите мне век с четверенек,
и поставьте его на мослы!

Чтобы там, где эпоха метельна,
наступила благая весна.
Время – временно. Смерть – не смертельна.
Только вечность в натуре вечна.

Так играй же, судьбы мелодрама,
кинофильму мирскую крути,
где сгорает потомство Адама
в стороне от прямого пути.

*******

1
только птицы ругаются матом
на сплошное тире горизонта
ускользая над влажным закатом
освещающим полгарнизона
только ливня свинцовый поток
на военный шумит городок

маршируют худые шестерки
тьмы и тьмы охудевших шестерок
их рубашек рисунки истерты
и невзрачен фасон гимнастерок
им семерки читают устав
унижающий личный состав

потому что сегодня суббота
мы глубокие роем траншеи
смесь дождя и солдатского пота
с подбородков стекает на шеи
о гражданке рыдай рядовой
ты уже не вернешься домой

2
гарнизон заливает чрезмерно
вы куда вашу мать повернули
всем налево направо и смирно
марш собака расслабился хули
даже лужи асфальту к лицу
на таком бесконечном плацу

мы со смертью затеяли прятки
примем в случае как таковую
ведь восьмерки девятки десятки
вместе с нами пойдут в штыковую
правда в силу своих эполет
отлежится в казарме валет

нам не нужен ни пушкин ни бродский
ни катулл ни вергилий не нужен
на обед макароны по-флотски
и картошка в мундире на ужин
похороним и этих и тех
под руинами библиотек

3
в подвенечном наряде у храма
или нет не у храма нагая
снись ночами любимая дама
белизну своих ног раздвигая
незаконные дети войны
мы уйти от нее не вольны

мы свободы не знаем от роду
как сухая солома сгораем
кто так подло тасует колоду
почему и во что мы играем
из какого окопа пальнет
пистолет автомат пулемет

пуще всякой смертельной проказы
на волне всенародных истерик
короли отдают нам приказы
и шестерки стреляют в шестерок
ядовито пространство на вкус
я устал да простит меня туз

* * *

На эту же тему:
Война — это способ богатых людей защитить свои интересы, посылая детей среднего и бедного классов на смерть. (Джордж Карлин)

www.dislove.ru

Бахыту Кенжееву и Ерболу Жумагулову ~ Поэзия (Лирика философская)


Имена суть гаранты людских разномастнейших судеб,
ну а ваши-то, братья по крови мои, стопроцентно.
Не взыскуя вердиктов каких бы то ни было судей,
я с пером, как с шестом, дебютирую в люминесцентной
светомузыке исповедальни. Да, лобное место
(Губермана б сюда – раззуделся б язык, каламбуря)
стимулирует лучше, чем дрожжи, словесное тесто.
Ворожу, как умею, и табор орфеевых фурий,
распахнувших Аида врата под вокальным гипнозом,
замаячил. Завязла на такте последнем интрада –
так хирург замирает, покуда колдует с наркозом
мэтр анестезии. Примите ж меня без доклада.
Одному гожусь в дочки, другому – с натяжкой – в «татешки»
иль в «апай»* – так сейчас именуют нас скифы-студенты.
Имя-отчество схрумкала прошлого белка орешком.
Тошнотворно? Пожалуй. И все мы чуть-чуть декаденты.
В лихорадке листаем гроссбух свой по эвдемонизму:
устремленность к БАХЫТу** роднит нас покрепче цемента,
феодал-, социал-, капитал-, идиот-, анарх-измом
все уж сыты по горло, но Мёбиус склеил нам ленту.
Здесь вплетают в венки это странное гибкое нечто,
когда в гости к Анубису в горьких слезах отправляют,
и букет, сформированный принципом «чёт или нечет»,
с бесконечности символом в грустных стихах сопрягают.
Жизнь вообще-то слепа, но едва ли пробьется в герои
тот, кто в бездну себя без отрыва от воспроизводства
погружён как в джакузи. Да здравствует гип-ЕРБОЛоид***,
чья «ерболистость» истово борется с рабством и скотством.
Не подбивши баланс, ни к чему расфуфыривать коду.
Удаленностью звезд измеряют их яркость и крупность.
Мы пернатые дети единого племени-роду:
интерфейс, микрокосм, номадических черт совокупность –
для коммуны немного, но мейлам рифмованным хватит.
Я пишу к вам, с постлюдией медля (чего уж тут боле?),
невеличкой с окраин, бойцом неопознанной рати.
Что ж, до связи. Привет от бекара диезу с бемолем.
____________________________
* "Апай" (каз.) - старшая сестра, уважительное обращение к старшей по возрасту
** "Бахыт" (каз.)- счастье.
*** "Ербол" (каз.) - будь героем.

11.02.2012.

www.chitalnya.ru

Жумагулов, Ербол Жарасович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 октября 2016; проверки требуют 5 правок. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 октября 2016; проверки требуют 5 правок. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Жумагулов.

Ербо́л Жара́сович Жумагу́лов (род. 23 августа 1981 года, Алма-Ата, Казахская ССР) — современный казахский поэт, пишущий на русском языке, кинорежиссер.

Окончил Казахскую государственную академию туризма и спорта. Выпускник литературного «Мастер-класса» фонда «Мусагет».

Лауреат конкурса «Казахстанская современная литература» фонда «Сорос—Казахстан» в номинациях «Поэзия» и «Эссеистика» (2000), международного сетевого конкурса «Магия твердых форм и свободы» в номинациях «Триолет» (2002) и «Верлибр» (2003), премии сетевого журнала «Русский переплет» (2004) в номинации «Поэзия». Победитель турнира поэтов в рамках III Фестиваля сетевой поэзии «Липки-2005»[1]. Финалист Илья-премии 2006 г. Участник международного фестиваля «Prima Vista» в Тарту (2006)[2].

Опубликовал книгу стихов «Ерболдинская осень» (Астана: Елорда, 2006), автор ряда стихотворных публикаций в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Континент», «Октябрь»

Стихи Жумагулова вошли в антологию современной русской поэзии «Девять измерений» (М.: Новое литературное обозрение, 2004) в раздел, составленный Бахытом Кенжеевым.

Совместно с политологом Досымом Сатпаевым написал сатирический роман «Легенда о „Номенклатура“»[3][4].

Автор сценария и режиссер полнометражного художественного фильма "Книга" (2013, производство "Казахфильм"). Мировая премьера картины состоялась в октябре 2013 года на МКФ г. Пусан (Южная Корея) в программе "Окно в азиатское кино". Также фильм был отобран на МКФ в г. Дакка (Бангладеш), в основной конкурс МКФ "В кругу семьи" (Иркутск, Россия).

Интервью[править | править код]

О стихах Жумагулова[править | править код]

ru.wikipedia.org

Ербол Жумагулов: "Поэты обязаны грустить" - Аналитика

Ербол Жумагулов вошел в мир поэзии случайно. Учась на факультете футбола в Академии Туризма и Отдыха, он начал писать стихи, прозу. Участвовал в большом количестве литературных конкурсов и оказывался на первом месте, оставив позади себя известных и молодых писателей Казахстана и России. Досье: Журналист, корреспондент Британского института по освещению войны и мира (IWPR), публиковался в прессе постсоветских государств, Великобритании (IWPR, BBC), Германии, США и Франции. Помощник PR-менеджера в компании "РостАгроЭкспорт" ("Клинике д-ра Александрова"). Как поэт публиковался в казахстанской периодике, в московских журналах "Знамя", "Дружба народов", "Молодость", в сборниках "Антология новейшей русской поэзии" (Москва, 2004), "Московская кухня" (Петербург, 2005) и др. В соавторстве вышли книги стихов "Стихи.RU", "Московская кухня". Лауреат конкурса "Казахстанская современная литература" фонда "Сорос-Казахстан" в номинациях "Поэзия" и "Эссеистика" (2000), международного сетевого конкурса "Магия твердых форм и свободы" в номинациях "Триолет" (2002) и "Верлибр" (2003). Премия журнала "Русский переплет" (2004) в номинации "Поэзия". Участвовал в 4 Форуме молодых писателей России. Сейчас готовится к выходу его новая книга "Ерболдинская осень". Живет в Москве. Корреспонденту caravan.kz, чтобы узнать подробней о книге и пообщаться с поэтом, пришлось найти во всемирной паутине его координаты и взять интервью прямо в ICQ. На вопрос, почему он бросил футбол, возможно, стал бы выдающимся футболистом, Ербол ответил твердо: - Не стал бы. Хотя бы потому, что не стал сразу. Занятия футболом - это моя юность, которая, как мне сейчас видится, прошла не зря. Я извлек много полезных уроков из моей спортивной жизни, - рассказывает поэт. Во-первых, футбольного таланта во мне было поменьше, чем, например, у того же Алибека Булешева, который относительно неплохо смотрится сейчас в "Кайрате". Мы с ним учились и тренировались семь или восемь лет, закончили один класс, но я всегда знал, что он лучший игрок, чем я. Правда, мне это никогда не доставляло внутреннего дискомфорта. Во-вторых, перспектива играть в футбол в Казахстане или в России, и в 35 лет оказаться никому не нужным человеком с кучей всяческих патологических болезней и травм…. Нет, это не для меня. - Ты, в своих стихах часто обращаешься к Богу. Ты считаешь, что все в руках Божьих? Кем тебе видится Бог? - Бог мне не видится никем. Я считаю, что все в руках самих "человеков". Если я в стихах и обращаюсь к Богу, то обращаюсь к нему, как к некой аморфной субстанции, не более того. Глупо утверждать, что за всем тем, что происходит в нашей действительности, стоит фигура Бога, кем бы он нам не виделся. Грубо говоря, во всех наших делах есть мы, и только мы. Осознание Бога - это осознание внутри себя чистоты и совести, с которой желательно не ссориться. Я не верю в то, что Бог калечит людей или, наоборот, лечит. Нам, для того, чтобы надавать друг другу по морде, или взяться за руки, не нужно Бога. Согласись, не Бог сбросил бомбу на Хиросиму или, скажем, устроил цунами в Юго-Восточной Азии. Бог нужен, как символ чистоты наших побуждений, как некий апологет всеобщего добра. К сожалению, такого не бывает. Я верю в Бога, но с недоверием отношусь к религиозным объединениям - они, как правило, не бескорыстны. Бог - это свобода в ее высшем проявлении. Бог, если угодно - энергия, которой мы сами, так или иначе, управляем. А как управляем - это уже другой вопрос. - Ты пишешь в стихотворении "Горизонтальное", что, устал, пора бы отдохнуть. И может это не ты тот самый избранный богом для этой участи. Тебя действительно так "напрягают" твое творение, известность? - Не стоит слишком четко проводить параллели между автором и лирическим героем. Меня в моей жизни ничего не напрягает. Я не избран никаким Богом, ни для какой участи. Я пишу и все. Касательно известности: какой такой известности? Широкой - в узких кругах? Я не знаю, насколько я известен, известен ли я вообще, и стоит ли называть известностью то, что меня знает и ценит небольшая кучка алматинских и московских друзей, - скромничает Ербол. - Выйди на улицу, спроси первого попавшегося прохожего, знает ли он обо мне. Результат известен заранее. Вот Сулейменов - да, он суперстар, и Шаханов - суперстар, и вообще они все - суперстарые. (Шутка). А если говорить всерьез, мне все равно, знают меня или нет. Это не кокетство, потому, что кокетством была бы фраза, вроде "я не хочу быть известным". Кто ж не хочет? Но зацикливаться на этом хотении не надо, обычно до добра оно не доводит. На вопрос берется ли Ербол Жумагулов критиковать молодых писателей, ответил уверенно, что берется. Но, возможно, из-за природной скромности единственным молодым писателем, которого критикует всерьез - это он сам. - Остальные пусть критикуют себя сами, - говорит Ербол. Если мои пишущие друзья дают мне почитать свои опусы, я честно говорю, что мне нравится, а что нет. Вот и все. Я не критик, чтобы выражать недовольство. - Конечно, не каждый 23-летний молодой человек пишет стихи и слушает классическую музыку. Ты считаешь, что ты отстаешь от своих сверстников? - Я ни от кого не отстаю, равно, как и никого не обгоняю. Мне представляется глупым рассматривать жизнь, как одно большое соревнование! Я вообще где-то сбоку от всех этих "быстрее-выше-сильнее". Я в стороне, и это, наверное, лучшее расположение, которое только может быть. Впрочем, со многими сверстниками, которых я вижу, когда приезжаю в Алматы, мне нестерпимо скучно. Какие-то все ограниченные. А сверстники мои, в большинстве своем, к сожалению, не радуют. Я не знаю, симптом ли это времени, или закономерность, типа "с печалью я смотрю на наше поколенье…",- но это данность. Наверное, я как поэт обязан грустить по этому поводу, но я не грущу. Скажу по секрету: даже не собираюсь. Потому, что я сам скучный, нудный и противный молодой человек.

www.caravan.kz


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.