Джона китса стихи


5 лучших стихотворений Джона Китса

196 лет назад умер один из самых популярных и хрестоматийных поэтов Великобритании.

Джон Китс - особая фигура в истории английского романтизма. Творческая деятельность поэта продолжалась немногим более пяти лет. Жизнь писателя оборвал туберкулез, когда ему было 25 лет. Ныне его ставят на ровне с Шекспиром, Мильтоном Вордсвортом. 

Родился Китс 31 октября 1795 в Финсбери в северной части Лондона. Свое первое стихотворение он написал в 1814. В 1816 произведения молодого поэта были впервые опубликованы. С этого момента жизнь Китса была неотделима от поэзии.

В 1818-1819 годах Китс создает свои самые значительные произведения: поэмы "Изабелла, или Горшок с базиликом", "Канун Святой Агнесы", "Ламия", "Гиперион"; оды - "Ода к Психее", "Ода греческой вазе", "Ода соловью", "Ода Меланхолии", "Осени", ряд лучших сонетов. Всего он написал 67 сонетов. Печатью гения отмечены не только стихи, но и письма Китса.

5 лучших стихотворений английского поэта

Другу, приславшему мне розы

Бродил я утром по лугам счастливым;

Когда вспорхнувший жаворонок рад

Рассыпать вдруг росинок мириад,

Мерцающих дрожащим переливом;

Когда свой щит с узором прихотливым

Подъемлет рыцарь, - мой приметил взгляд

Куст диких роз, что волшебство таят,

Как жезл Титании в рывке ревнивом.

Я упоен душистой красотой

Бутонов - им на свете нет сравненья,

И душу мне подарок щедрый твой

Наполнил, Уэллс, восторгом утешенья:

Мне прошептал хор лепестков живой

О дружбе истинной и счастье примиренья.

* * *

К одиночеству

Пусть буду я один, совсем один,

Но только не в угрюмой тесноте

Стен городских, а там - среди вершин,

Откуда в первозданной чистоте

Видны кристальность рек и блеск долин;

Пусть мне приютом будут тропы те,

Где лишь олень, прыжком качнув жасмин,

Вспугнет шмеля, гудящего в кусте.

Быть одному - вот радость без предела,

Но голос твой еще дороже мне:

И нет счастливей на земле удела,

Чем встретить милый взгляд наедине,

Чем слышать, как согласно и несмело

Два близких сердца бьются в тишине.

* * *

Байрону

О Байрон! Песней сладостной печали

Ты к нежности склоняешь все вокруг,

Как будто с арфы, потрясенной вдруг

Сочувствием, рыданья в прах упали,

И чтоб они не смолкли, не пропали,

Ты осторожно поднял каждый звук,

Дал волшебство словам душевных мук,

Явил нам скорбь в сияющем хорале.

Так темной туче отсвет золотой

Дарит луна, идя тропой дозорной,

Так жемчугом блестит убор простой,

Так жилками мерцает мрамор черный.

Пой, лебедь гордый, песнь разлуки пой,

Дай нам упиться грустью благотворной.

* * *

Сонет о сонете

Уж если суждено словам брести

В оковах тесных - в рифмах наших дней,

И должен век свой коротать в плену

Сонет певучий, - как бы нам сплести

Сандалии потоньше, понежней

Поэзии - для ног ее босых?

Проверим лиру, каждую струну,

Подумаем, что можем мы спасти

Прилежным слухом, зоркостью очей.

Как царь Мидас ревниво в старину

Хранил свой клад, беречь мы будем стих.

Прочь мертвый лист из лавровых венков!

Пока в неволе музы, мы для них

Гирлянды роз сплетем взамен оков.

* * *

К звезде

О, если б вечным быть, как ты, Звезда!

Но не сиять в величье одиноком,

Над бездной ночи бодрствуя всегда,

На Землю глядя равнодушным оком -

Вершат ли воды свой святой обряд,

Брегам людским даруя очищенье,

Иль надевают зимний свой наряд

Гора и дол в земном круговращенье, -

Я неизменным, вечным быть хочу,

Чтобы ловить любимых губ дыханье,

Щекой прижаться к милому плечу,

Прекрасной груди видеть колыханье

И в тишине, забыв покой для нег,

Жить без конца - или уснуть навек.

kp.ua

Джон Китс «Ода соловью»

От боли сердце замереть готово,
И разум — на пороге забытья,
Как будто пью настой болиголова,
Как будто в Лету погружаюсь я;
Нет, я не завистью к тебе томим,
Но переполнен счастьем твой напев, —
И внемлю, легкокрылая Дриада,
Мелодиям твоим,
Теснящимся средь буковых дерев,
Среди теней полуночного сада.

О, если бы хотя глоток вина
Из глубины заветного подвала,
Где сладость южных стран сохранена —
Веселье, танец, песня, звон кимвала;
О, если б кубок чистой Иппокрены,
Искрящийся, наполненный до края,
О, если б эти чистые уста
В оправе алой пены
Испить, уйти, от счастья замирая,
Туда, к тебе, где тишь и темнота.

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,
Не знать о том, чего не знаешь ты,
О мире, где волненье, лихорадка,
Стенанья, жалобы земной тщеты;
Где седина касается волос,
Где юность иссыхает от невзгод,
Где каждый помысел — родник печали,
Что полон тяжких слёз;
Где красота не доле дня живёт
И где любовь навеки развенчали.

Но прочь! Меня умчали в твой приют
Не леопарды вакховой квадриги, —
Меня крыла Поэзии несут,
Сорвав земного разума вериги, —
Я здесь, я здесь! Кругом царит прохлада,
Луна торжественно взирает с трона
В сопровожденье свиты звёздных фей;
Но тёмен сумрак сада;
Лишь ветерок, чуть вея с небосклона,
Доносит отсветы во мрак ветвей.

Цветы у ног ночною тьмой объяты,
И полночь благовонная нежна,
Но внятны все живые ароматы,
Которые в урочный час луна
Дарит деревьям, травам и цветам,
Шиповнику, что полон сладких грёз,
И скрывшимся среди листвы и терний,
Уснувшим здесь и там,
Соцветьям мускусных, тяжёлых роз,
Влекущих мошкару порой вечерней.

Я в Смерть бывал мучительно влюблён,
Когда во мраке слушал это пенье,
Я даровал ей тысячи имён,
Стихи о ней слагая в упоенье;
Быть может, для неё настали сроки,
И мне пора с земли уйти покорно,
В то время как возносишь ты во тьму
Свой реквием высокий, —
Ты будешь петь, а я под слоем дёрна
Внимать уже не буду ничему.

Но ты, о Птица, смерти непричастна, —
Любой народ с тобою милосерд.
В ночи всё той же песне сладкогласной
Внимал и гордый царь, и жалкий смерд;
В печальном сердце Руфи в тяжкий час,
Когда в чужих полях брела она.
Всё та же песнь лилась проникновенно, —
Та песня, что не раз
Влетала в створки тайного окна
Над морем сумрачным в стране забвенной.

Забвенный! Это слово ранит слух,
Как колокола глас тяжелозвонный;
Прощай! Перед тобой смолкает дух —
Воображенья гений окрылённый.
Прощай! Прощай! Напев твой так печален.
Он вдаль скользит — в молчание, в забвенье,
И за рекою падает в траву
Среди лесных прогалин, —
Что было это — сон иль наважденье?
Проснулся я — иль грежу наяву?

www.askbooka.ru

Китс, Джон — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Китс.

Джон Китс (англ. John Keats; 31 октября 1795, Лондон — 23 февраля 1821, Рим) — поэт младшего поколения английских романтиков[1]. Величайшие произведения Китса были написаны, когда ему было 23 года (annus mirabilis). В последний год жизни практически отошёл от литературной деятельности. В 25 лет Китса не стало.

В викторианскую эпоху Китс стал одним из самых популярных и хрестоматийных поэтов Великобритании. Особенно восхищались им прерафаэлиты.

Джон Китс родился в семье содержателя платной конюшни (пункта по прокату лошадей[2]). Он был первенцем у Томаса Китса (род. ок. 1775) и Фрэнсис Китс, урождённой Дженнингс (род. 1775). Затем последовали братья Джордж (1797—1841), Томас (1799—1818), Эдвард (1801—1802) и сестра Фрэнсис Мэри (Фанни, 1803—1889).

Отец Китса погиб в результате несчастного случая 16 апреля 1804 года. Всего через два месяца, 27 июня 1804 года, мать Китса Фрэнсис вступила в новый брак с Уильямом Роллингсом. Этот брак оказался неудачным, и дети поселились у родителей матери в Энфилде (к северу от Лондона). В августе 1803 года Джон поступил учиться в частную закрытую школу преподобного Джона Кларка (тоже в Энфилде).

В марте 1810 года от туберкулёза умерла мать Китса, и в июле опекунами осиротевших детей были назначены Джон Науленд Сэнделл и Ричард Эбби. В 1816 году после смерти Сэнделла единственным опекуном стал Ричард Эбби, чаеторговец по профессии.

Китс, лишившийся родителей на 15-м году жизни, был отправлен в Лондон для изучения медицины; он не мог позволить себе получить университетское образование и даже не имел возможности заняться классическими языками. Глубокое проникновение духом эллинизма пришло в поэзию Китса интуитивно, так как он мог читать греческих поэтов только в переводе. Вскоре Китс оставил занятия медициной в лондонских госпиталях и сосредоточился на литературе. Он увлекался творчеством Спенсера и Гомера и стал одним из членов небольшого кружка, в который входили критик Ли Хант, бывший неофициальным его руководителем, а также Уильям Хэзлит, Хорэс Смит, Корнелиус Уэбб и Джон Гамильтон Рейнольдс[3]. Консервативные критики вскоре уничижительно окрестили кружок «Cockney school», то есть школа простонародных авторов. Шелли, несмотря на своё знатное происхождение, был тоже близок к этому кружку.

Стеснённые денежные обстоятельства сделали жизнь Китса в этот период крайне трудной; он от природы был человеком болезненным, и его организм был ослаблен под давлением нужды. Много душевных страданий причинила ему его любовь к Фанни Брон, с которой они были помолвлены, но так и не смогли пожениться из-за его затрудненного материального положения. В 1817 г. Китс издал первую книжку лирических стихов, а в следующем году — большую поэму «Endymion». Близкие друзья тотчас же оценили его высокое дарование и оригинальность, но журнальная критика с непонятным озлоблением напала на дебютирующего поэта, обвиняя его в бездарности, аффектации и отсылая его в «аптекарскую лавочку готовить пластыри». Особенной свирепостью в этой кампании против Китса отличились консервативные журналы «Quarterly Review» и «Blackwood»; статьи авторитетного в то время критика Джифорда были полны грубыми насмешками, что не могло не ранить психику впечатлительного, темпераментного поэта.

Существовавшее долгое время мнение, что жизнь поэта «угасла от журнальной статьи» («snuffed out by an article», по выражению Байрона), сильно преувеличено, но несомненно, что нравственные переживания, среди которых нападки критики сыграли главную роль, ускорили развитие чахотки, которой страдали в его семье. В 1818 году Китса отправили на зиму в южный Уэльс, где он ненадолго поправился и много писал; однако болезнь скоро возобновилась с прежней силой, и он стал медленно угасать. Он сознавал это и отражал в своих одах и лирических стихотворениях меланхоличное настроение уходящей молодости и таинственную торжественность перехода от жизни к смерти. В 1820 г. Китс уехал, в сопровождении своего друга, художника Северна, в Италию, где ему суждено было провести последние месяцы своей жизни. Его письма и последние стихотворения исполнены благоговением перед природой и красотой. Незадолго до смерти поэта вышла третья книга его стихов, содержавшая наиболее зрелые его произведения («Гиперион», «Изабелла», «Канун святой Агнессы», «Ламия»). Она была очень тепло принята читателями, однако Китсу уже не суждено было об этом узнать: он скончался 23 февраля 1821 года, на 26-м году жизни.

Поэт был похоронен на Римском протестантском кладбище. На могильном камне вырезана написанная им самим эпитафия: «Здесь покоится тот, чье имя было начертано на воде» («Here Lies One Whose Name was writ in Water»).

Поэзия Китса привнесла в английский романтизм новый для того времени элемент эллинизма, а также культ красоты и гармоничного наслаждения жизнью. Во всей своей силе эллинизм Китса сказался в двух его больших поэмах: «Эндимион» и «Гиперион», а также в стихотворении «Ода к греческой вазе».

В «Эндимионе», разрабатывающем миф о любви богини Луны к пастуху, Китс обнаружил неисчерпаемое богатство фантазии, переплетая между собой множество греческих легенд и присоединяя к ним более сложные, спиритуалистические поэтические построения. Замечательны в этом отношении гимн Пану, глубоко проникнутый пантеизмом (II песнь), и песнь индийской девушки (IV песнь), переходящая от воспевания грусти к буйному гимну в честь Вакха. Неудержимое влечение Эндимиона к неведомой богине, явившейся ему во сне, тоска и отчужденность от земных связей, временное увлечение земной красавицей, оказывающейся воплощением его бессмертной подруги, и конечное единение с последней — все это символизирует для поэта историю человеческой души, свято хранящей в себе образ вечной красоты и ищущей воплощение своего идеала на земле.

«Гиперион» — незаконченная поэма о торжестве олимпийских богов над предшествовавшим им поколением титанов, более строга по форме и полна глубокого трагизма. Речи побежденных титанов, в особенности пламенные воззвания непокорной Теи, воплощающей величие гибнущих титанов, напоминают наиболее вдохновенные эпизоды «Потерянного Рая» Мильтона. В «Оде к греческой вазе» Китс воспевает вечность красоты, как её видит художник. Во всех этих поэмах Китс отразил эстетическую теорию, навеянную духовной близостью с античным миром, и сформулировал её в следующем стихе: «Красота есть правда, правда — красота; это все, что человек знает на земле и что он должен знать». Наряду с эллинизмом, выражающимся в культе красоты, в его поэзии обнаруживается и элемент мистицизма: поэт видит в красоте природы символы иной, более высокой, вечной красоты. Все оды Китса («Ода к соловью», «К осени», «К меланхолии») носят спиритуалистический характер, что характерно также для его греческих поэм. Однако особенно сильно сказывается тревожное, слегка мистическое настроение поэта в его балладах, таких как «Канун святой Агнессы», «Изабелла» и другие. Здесь он разрабатывает мотивы народных поверий и окружает их поэтическим ореолом, покоряющим воображение читателя.

После смерти Китса значение его для английской поэзии преувеличивалось его поклонниками и оспаривалось его противниками; долгое время его творчество связывали с литературным кружком, из которого он вышел. Нападки на него делали те, кто метил в так называемую «Cockney-School» Ли Ханта. На самом деле он связан был с этой группой только личной дружбой. Критика следующих поколений, чуждая подобных предубеждений, осознала это и оценила гений Китса и достоинства его поэзии. Ныне ему отводится место в английской литературе наравне с Байроном и Шелли, хотя его стихи заметно отличаются от стихов последних по настроению и внутреннему содержанию. Если Байрон олицетворял «демонизм» в европейской поэзии, а Шелли был адептом пантеизма, то Китсу принадлежит создание глубоко-поэтического направления, где внимание поэта концентрируется на внутреннем мире человека. Последователями Китса стали, через 30 лет после его смерти, поэты и художники прерафаэлитской школы в лице Россетти, Морриса и других, чье творчество способствовало возрождению английской поэзии и изобразительного искусства.

В 1971 году, к 150-летию со дня смерти поэта, королевская почта Великобритании выпустила почтовую марку достоинством в 3 пенса.

1814 — сонет «Как голубь из редеющего мрака…» («As from the darkening gloom a silver dove…»), написанное по случаю смерти бабушки.

1816 — сонет «К одиночеству» (O Solitude! if I must with thee dwell,..), стихотворения: «Я вышел на пригорок — и застыл» (I stood tip-toe upon a little hill…) и «Сон и Поэзия» (Sleep and Poetry).

1817 — первая книга — «Стихи» (Poems), посвящённая Ханту.

1818 — поэма «Эндимион» (Endymion), поэма «Изабелла, или Горшок с базиликом» (Isabella, or The Pot of Basil).

1819 — романтическая поэма «Канун Святой Агнессы» (The Eve of St. Agnes).

1819 г. — «Ода Психее» (Ode to Psyche), «Ода Соловью» (Ode to Nightingale), «Ода к греческой вазе» (Ode on a Grecian Urn), «Ода Меланхолии» (Ode to Melancholy), «Ода к праздности» (Ode to Indolence) и «Ода к Осени» (To Autumn), поэма «Ламия» (Lamia), «Гиперион» (Hyperion).

  • Китсу посвящен художественный фильм «Яркая звезда» (англ. Bright Star, 2009, реж. Джейн Кэмпион) — совместное производство Великобритании, Австралии и Франции. В роли Китса — Бен (Бенджамин) Джон Уишоу (англ. Benjamin John Whishaw). Названием фильму послужил сонет Китса «Bright star, would I were steadfast as thou art». Фильм повествует о знакомстве и развитии отношений между Джоном Китсом и его музой, Фанни Браун.
  1. ↑ см. Колесников Б. И. Джон Китс. // История зарубежной литературы XIX в. — М. «Просвещение», 1972. — С. 181
  2. ↑ В цикле романов «Песни Гипериона» Дэна Симмонса есть упоминание о содержателе конюшни, действовавшем по принципу: «Клиент берёт первую лошадь от выхода, или не берёт никакую!» Возможно, речь идёт об отце Китса.
  3. ↑ Jeffrey N. Cox. Poetry and Politics in the Cockney School (недоступная ссылка)

ru.wikipedia.org

Джон Китс - Сон и поэзия: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Ночь эта показалась мне длинна:
На ложе я ворочался без сна,
А почему — никак я не пойму.
Забота не теснила грудь мою,
Докучный не одолевал недуг…
Дж. Чосер

Нежней, чем лета теплое дыханье,
Спокойнее, чем ровное жужжанье
Пчелы, что, сбором дани занята,
Трудолюбиво вьется вкруг куста,
Прелестнее, чем розы цвет манящий
В укромном уголке тенистой чащи,
Пышней и ярче зелени лесов,
Отрадней соловьиных голосов,
Ясней, чем взор Корделии невинный,
Причудливей, чем вымысел старинный, —
Ты, Сон! Успокоитель наших вежд,
Ночных гонитель страхов, друг надежд!
Тебе, кто нас баюкает с любовью,
К счастливому склоняясь изголовью,
Себя мы предаем, глаза смежив.
Любитель маков и плакучих ив,
Ты, спутав локоны красотке спящей,
С лучами утра внемлешь клич гремящий —
Благодарения согласный хор:
Вновь тешит солнце отдохнувший взор!
Но что тебя превыше и сильней?
Что слаще ягод и воды свежей,
Что величавей, чем поток стремнинный,
Плеск лебединых крыл, полет орлиный?
Чей повергает в трепет властный зов,
Гоня докучный звук привычных слов,
Нежданно, словно громовое пенье
Или ужасный гул землетрясенья —
Иль робким, нежно веющим дыханьем
Одарит сладких тайн воспоминаньем?
Доносится неведомо откуда —
И молча мы дрожим, коснувшись чуда.
А в воздухе неясных форм полет
И отзвук хоров ангельских плывет,
И лавр вздымает ветви величаво,
Чтоб озарить чело посмертной славой.
И крепнет голос, и хвале сердечной
Дано взлететь перед престол предвечный,
Свою осанну Всетворцу пропеть —
И в сладостном восторге замереть.

Вы все, кто грелся в солнечном сиянье,
В кого вселяла буря содроганье,
Чьи бились радостно в груди сердца,
Почуяв всеприсутствие Творца, —
Меня поймете вы, со мной ликуя, —
Вам ведомо, о чем здесь расскажу я.

Поэзия! Тебя пою одну!
Не призван я в блаженную страну
Твоих небес, и лучше бы склонял
Колени я на гребни горных скал,
Тебе молясь, покуда мне в ответ
Не грянет с высей твой святой привет.
Поэзия! Желанна ты одна!
Манит меня блаженная страна
Небес твоих. Откройся, снизойди
К моленьям пылким! Сердце из груди
Пускай исторгнет счастия порыв,
Пусть я умру — ответь на мой призыв,
И юный дух — о, этот миг велик! —
Взлетя стремглав, падет пред Фебов лик
Счастливой жертвой. Если же душа
Снесет восторг и, радостью дыша,
Твоей красы предастся созерцанью, —
Очам прозревшим явишь очертанья
Наяд, в лесных играющих ручьях,
Птиц, что щебечут на густых ветвях,
Склоненных охранительною сенью
Над спящей девой, — и душа в паренье
Стихами поневоле отзовется,
Нас удивя: откуда что берется?
А то в камине пляшущее пламя
Воображенье наделит чертами
Волшебных стран, где в забытьи счастливом
Я странствую Меандром прихотливым,
Любуясь многоцветием долин,
Волшебством гор; взойду как властелин
В грот зачарованный, внимая пенье
Хрустальных вод, — и в лад стихотворенья
Возьму из прелести священной той
Все, что вместить способен дух людской.
Не то я обращусь к мирским деяньям,
Возвысившись над противостояньем,
Чтоб гордый дух в биенье мощных крыл
Вознесся и к бессмертью воспарил.

Постой, подумай! Жизнь — лишь краткий час,
Блеснувший луч, что вспыхнул и погас;
Сон бедного индейца в челноке,
Влекомом по обманчивой реке
К порогам гибельным; — миг скоротечный;
Жизнь — пышной розы цвет недолговечный;
Таинственная книга, чей рассказ,
Сто раз прочтенный, нов, как в первый раз;
Готовая отдернуться завеса;
Беспечный школьник, маленький повеса —
Резвится он, не ведая забот,
На ветках ильмовых готов весь год
Вертеться, лазать, прыгать и качаться…

О, мне бы десять лет, чтоб надышаться
Тобой, Поэзия, — чтобы я смог
Исполнить заданный душе урок,
Испить воды источников заветных,
Пространствовать в твоих краях рассветных.
С чего начну? С тех солнечных сторон,
Где правят Пан и Флора. Легкий сон
В траве зеленой, трапеза простая —
Овечий сыр да ягоды, — густая,
Родная сень раскидистых дерев,
Где нимфа нежная, притворный гнев
Отбросив, дарит поцелуй беспечный,
Чтоб мы в который раз друг другу вечный,
Знакомый сказ поведать вновь могли —
Простую повесть жизни и земли.
Мое чело овеяно крылами
Ручной голубки, что резвится с нами,
А рядом белоногая дриада
Пустилась в пляс, весне и солнцу рада,
И вьется зелень легких покрывал.
Но милый голос вновь меня позвал —
Где лавр сплелся ветвями с миндалем,
Мы с ней на ложе травяном уснем,
Еще тесней сплетясь — не разделиться…

Смогу ли чем иным одушевиться?
О да! Мой путь — к страданьям и борьбе,
Сужденным человеческой судьбе.
И се — встает пред изумленным взором
Стремящая по облачным просторам
Крылатый бег — златая колесница.
Летят по ветру гривы, а возница,
С отвагою и ужасом в очах,
На косогор лазурный конский мах
Направил — мчит задорных через тучи
И вниз на землю правит бег летучий.
И вот они на склоне приземлились,
Где купой мощные дубы столпились,
Взимает чутко странник сей небесный
Дерев и долов речи бессловесной.
И здесь ему являются виденья
Блаженства, страха или преступленья.
Проходят в лад неслышному напеву
Бойцы отважные, младые девы,
Смеются, плачут, говорят, поют,
И руки воздевают, и зовут,
Суровы, скорбны, веселы и юны, —
И все поют невидимые струны,
И пляска девам кудри разметала,
И реют, развеваясь, покрывала.
Теней сошлись тут тысячи, и жаждой
Свою поведать повесть полон каждый.
Возничий, наклоняясь с колесницы,
Глядится в их взволнованные лица
И впитывает странный их рассказ.
Чего бы только не дал я сейчас,
Чтоб вместе с ним, исполняся вниманьем,
В толпе теней внимать повествованьям!
Но вот бежали призраки. В багрец
Небес унесся горних стран жилец,
И грубая реальность предстает
И, словно мутная река, несет
Мой дух в Ничто. Но я пока борюсь,
Гоню сомненья, памятью держусь
За величавый образ колесницы,
Летящей в небе…
Неужель смириться
Пришлось Воображенью? Измельчал
Ужели род людской и замолчал,
Фантазия, твой благородный голос?
Все от тебя: как зреет в поле колос
И отчего сурово пролегла
Морщина вдоль Зевесова чела —
Поведать нам о том одна могла ты.
Ужель пресекся твой полет крылатый?
Ведь и на нашем острове был встарь
Воздвигнут твой сияющий алтарь —
В те дни, когда любили Музы нас,
И песнью сфер звучал их вольный глас,
Сплетаясь с древней музыкой планет
В гармонии, что, весь объемля свет,
Окутала биеньем струн живых
Бездонный мрак провалов мировых, —
И горних высей ширился простор
Под пение божественных сестер.

Все в прошлом. Власть гармонии презрев,
Вы заслужили Аполлонов гнев
Упрямой слепотой. Вы одичали,
Вы пошлость мудростью надменно величали.
Игрушечного оседлав конька,
Его Пегасом мнили вы. Жалка
И суетна доныне ваша участь.
Ревет ли буря, океан ли, вспучась
Волной ужасной, берегам грозит —
Не слышите. Роса ли оживит
Дрожащий лист игрою капель ясных —
Не видите. Не счесть вокруг прекрасных
Чудес и таинств — всюду красота!
Но вы, закрыв глаза и сжав уста,
Хватаетесь за свод негодных правил!
Вы школу для ослов открыли! Правил,
Строгал и гнул ваш ученик проворный
Свой стих пустой, как ивы прут узорный,
Что древле вырезал отец Иаков.
Их тысячи, а вид их одинаков —
Ремесленники в облике творцов,
А вместо лир — бряцанье бубенцов.
О нечестивый род! Доколе Фебу
Сносить кощунства ваши на потребу
Убогих заповедей Буало!
А вы, великие, чье время уж прошло, —
Витает на воспетых вами склонах
Родных холмов и пажитях зеленых
Ваш светлый дух. Не назову имен —
Не стоит их сей край: он осквернен.
Как вам летается над Темзой милой?
Как вам поется над толпой постылой?
Над Звоном возможно ль не рыдать?
Здесь лавры могут только увядать.
Навеки ль отлетели ваши тени?
Или воззвал к вам одинокий гений, —
Один из двух иль трех, сужденных нам, —
Он отдал юность пламенным стихам
И опочил в безвременной могиле…
Но полно! Времена лихие были,
Но, кажется, грядут иные дни —
Все вам благодаря. Лишь вы одни
Толику благодати нам послали,
И — чу! — опять напевы зазвучали
Из разных мест. Вот лебедь клювом черным
Окно пробил в прозрачном льду озерном
И песнь извлек… Из заросли густой
Нежданно к нам свирели звук простой
И чистый долетел… Что ж, вы довольны?

Пожалуй. Но, по правде, своевольный
И странный раздается струнный звон.
Величья он, конечно, не лишен,
Но слишком уж причудливые темы
Облюбовали наши Полифемы,
Рушители каменьев… Ясный свет —
Поэзия, и пусть сильнее нет,
Чем власть ее, пускай бровей движенью
Покорны верные ее служенью, —
Ее, что в полусне полулежит, —
Но мягко, бережно она царит.
А мощь одна не так любезна музам,
Она как падший ангел — тяжким грузом
На землю рухнув, возлюбила склепы,
Да саваны, да ураган свирепый,
Да страсти дикие… А назначенье
Поэзии — любовь и утешенье,
И дар святой затем ниспослан вам,
Чтобы ввысь дорогу указать сердцам!

И все ж я радостен: средь сорных трав
Возрос, главу цветущую подняв,
Прекрасный мирт — подобным похвалиться
И древность не могла. Слетелись птицы,
Трепещут крыльцами, поют, звенят
И клювами бутоны теребят.
Так выполем скорей дурное семя
Вкруг нежного ствола! Настанет время,
Когда — уже без нас! — лесной олень
Здесь свежую траву найдет и тень,
Когда склонит здесь с трепетом колени
Любовник юный, иль, поддавшись лени,
Школяр задремлет, книгу уронив,
Под нежный и пленительный мотив,
И будет мягкая трава клониться,
И тропка полевая будет виться, —
О сладкие надежды! — и взлетит
Опять Воображение в зенит,
А королем поэтов станет тот,
Кто слово, боль целящее, найдет.
Увижу ль это все при жизни я?

Не скажете ли, милые друзья,
Что обуян гордыней я, что жалкий
Я вздор несу, что я достоин палки?
Что лучше бы укрыться мне от срама?
Нет! Лишь в убежище святого храма
Поэзии приют могу избрать я,
А коль паду, меня положат братья
На сон под вековыми тополями,
Мой холм могильный зарастет цветами,
И на плите простой любви слова
Полузакроет пышная трава,
Но прочь, Унынье! Участи презренной
Избегнет тот лишь, кто душой смиренной
Стремится ввысь без мысли о награде.
Пусть свыше мне отказано в отраде
Житейской мудрости, в больших дарах,
Пусть я не мастер чтения в сердцах,
И трудно разбираться мне в тумане
Страстей минутных, мелочных желаний,
И тайны темные души преступной
Навек останутся мне недоступны, —
Особый дар судьба мне посылает:
Огромной мысли свет во тьме сияет.
Все в ней, в той мысли — вся моя свобода,
Поэзии примета и природа.
Она ясна, наглядна и бесспорна,
Как смена дня и ночи, как узорный
Покров долин, как в небе солнца око,
Как крест, взнесенный куполом высоко.
Не изменю ей. Гордый мой удел —
Промолвить вслух, что вымыслить посмел.
Скорее как безумец я помчу
И рухну в пропасть, жаркому лучу
Полдневного светила растопить
Позволю крылья, — лишь бы не забыть
Судьбу свою и цель… Но полно, будет!
Увлекся я, и пыл сердечный студит
Мой разум. Что за труд мне предстоит!
Простерся океан — о, что за вид! —
Передо мной, без счету островов…
Их облететь мне… нет! Я не готов!
Я не могу!..
Нет, лучше пусть придут
Скромнее мысли. Этот странный труд
Пусть попросту, как начат, завершится
И сердце, успокоясь, обратится
К отрадному — к душевной чистоте
И братским узам, к ясной доброте
И таинству сердечного порыва,
Что в миг один родит сонет счастливый,
Без тягостных усилий, на лету…
Вот счастие: отринув суету,
В компаньи с рифмами дни проводить,
А лень писать — на завтра отложить,
Взять с полки книгу редкую и с нею
Забыться, в радости и неге млея.
О, падает перо мое из рук,
Я не могу писать под сердца стук,
Мелодии порхают, как голубки,
И память воскрешает образ хрупкий
Дня, когда я впервые слышал их.
И много вижу я картин иных:
Вот всадницы прекрасные несутся,
Их кудри пышные по ветру вьются,
И пальчики стремятся на лету
Их уложить, а на картину ту
Горящим взором Вакх из колесницы
Глядит — от взгляда этого залиться
Румянцем Ариадне довелось…
И снова слов прилив, что ветр принес,
Когда открыл с гравюрами я папки,
И с ними новых образов охапки:
Изгиб лебяжьей шеи в камышах,
И коноплянка, что поет в кустах,
И бабочки полет золотокрылой,
И роза, что радушно ей раскрыла
Объятия роскошных лепестков, —
О да, припас я много для стихов
Видений сладостных, картин прекрасных!
И не забыть бы Сон — из маков красных
Украсил голову его венок —
Я, право, мало без него бы мог,
И лучшие стихи — его заслуга.
А вот раздался милый голос друга,
Сменясь опять отрадной тишиной.
На ложе день перебираю свой,
Прошедший в доме мудрого поэта,
Хранителя старинного секрета
Досугов сладостных. А со шкафов
Глядят на нас певцы былых веков
С улыбкой мраморной. О, счастлив тот,
Кто славу Будущему предает!
По стенам вижу фавнов козлоногих;
Они резвятся у развалин строгих
Классического храма, глядя знойно
На юных нимф, что вереницей стройной
Идут поодаль. Та, что краше всех,
Воздела к небу руки. Легкий смех
Звучит и голос сладостной свирели —
Так томно, что и фавны присмирели, —
И в небе разгорается рассвет.
А вот картина на другой сюжет:
Купание Дианы. Нимфы нежно
Ей услужают. Брошены небрежно
Одежды светлые. Плащ тонкотканый
Свисает через край тяжелой ванны.
Колышет медленно его вода —
Так океан покорные суда
Качает, легким ветерком волнуем,
Так водоросли, повинуясь струям,
Колеблются, — единый ритм живет
Во всем необозримом царстве вод.

А вот Сафо глядит куда-то вдаль.
Ее чело покинула печаль,
Задумчивость на время отступила,
И милый лик улыбка осветила.

Печален взор Альфреда короля:
Великий полон жалости, деля
Страданья сирых. И Костюшко мрачен:
Тяжелый жребий был ему назначен.

А вот вперил Петрарка жадный взгляд
В небесный лик Лауры — как глядят,
Счастливцы! — и над ними вознесла
Поэзия победные крыла.
Поэзия со своего престола
Глядит повсюду, и в моря и в долы,
Все ведомо ей, что вокруг творится,
А я могу поведать лишь частицу.
Но то, что видел, что ко мне теснилось, —
Прогнало сон. Мне наяву приснилось
Все то, о чем я здесь распространялся.
Минула ночь без сна — и я поднялся,
Веселый, бодрый, с ясными глазами,
Решив заняться новыми стихами
Немедленно. И вот уж им конец.
Гоню их в свет, как любящий отец.

Перевод А.Петровой

rustih.ru

Джон Китс

Еще один осенний поэт - Джон Китс (31.10.1795). Поэт умер совсем молодым - в двадцать пять лет, из которых только пять - поэтических. Его жизнь в очередной раз доказывает, что количество биологически прожитых лет вовсе не определяет ценность и качество жизни творческой.

Выучившись на хирурга и начав медицинскую практику, Джон Китс однажды во время операции поймал себя на том, что думал не столько о скальпеле и пациенте, сколько  о стихах. С этого момента он окончательно определился со своим призванием. Тогда ему было всего девятнадцать и, как все в этом возрасте, он любил жизнь, природу, близких, друзей, любил шутить и веселиться.

Тащи веселую подружку мне,
Тащи вина большую кружку мне
И табаку тащи понюшку мне.
Коль можешь, дай всего до ста точно.
Быть может, я скажу: "Достаточно!"
Но нет - смолчу в моей обители
Вплоть до пришествия Спасителя.
Недурно было б так устроиться
С тобой, возлюбленная Троица!
(Подружка,кружка итабаку понюшка. Пер. Е.Фельдмана)

Джон Китс спешил жить, интуитивно чувствуя, что у него совсем мало времени. В двадцать лет он провалил экзамен на врача, потеряв право на медицинскую практику, а через три года после того, как променял "доходную" медицину на бездоходное «бумагомарание», как говорил его опекун, Джон Китс вступил в пору поэтической зрелости, о чем свидетельствуют его стихи последних двух лет.

Шесть последних сонетов, ставшие вершиной английской поэзии, отрывки из «Изабеллы», поэмы «Ламия», «Гиперион», «Падение Гипериона», «Канун святой Агнессы» и другие стихи обессмертили имя поэта. Когда-то в одном из своих первых стихов поэт просил о десяти годах жизни, чтобы свершить то, к чему предназначена его душа.

Но чахотка, передавшаяся ему и его братьям по наследству от матери, не оставила ему шансов, сократив вдвое его просьбу. Поэт умер в Италии, двадцать третьего февраля 1821 г., а писать стихи перестал еще раньше - за год до смерти. Умер в расцвете поэтических сил, накануне свадьбы с единственной своей возлюбленной Фанни Брон и в момент  признания его поэзии лучшими английскими критиками.

День отошел и все с собой унес:
Влюбленность, нежность, губы, руки, взоры,
Тепло дыханья, темный плен волос,
Смех, шепот, игры, ласки, шутки, споры.

Поблекло все - так вянут вмиг цветы.
От глаз ушло и скрылось совершенство,
Из рук ушло виденье Красоты,
Ушел восторг, безумие, блаженство.

Исчезло все - и мглою мир объят,
И день святой сменила ночь святая,
Разлив любви пьянящий аромат,
Для сладострастья полог тьмы сплетая.

Весь часослов любви прочел я днем
И вновь молюсь - войди же, Сон, в мой дом!
(Пер. В.Левика. Стихотворение посвящено Ф.Брон)

Первый биограф поэта уложил жизнь Джона Китса в десять слов:

«Несколько верных друзей, несколько прекрасных стихотворений, страстная любовь и ранняя смерть», словно намекая, что сделать-то ему ничего и не удалось.

Это так и не так, если иметь в виду не короткие годы жизни поэта, а то, сколько он сделал за совсем небольшой отведенный ему поэтический срок. Стихи, письма, поэмы составили восемь томов собраний сочинений, вышедших на родине поэта. И это еще не полное собрание сочинений. Для Англии Джон Китс то же, что Роберт Бернс для Шотландии.

Англичанин может не знать Шекспира и быть едва знакомым с именем Мильтон, но Китса, хоть немного, но всегда может процитировать наизусть. А что в России? К русскому читателю поэт  пришел довольно поздно. Переводить на русский его начали с конца XIX века, но всё как-то неудачно, пока в тридцатых-сороковых  прошлого века не появились переводы Маршака и Пастернака.

В свой час своя поэзия в природе:
Когда в зените день и жар томит
Притихших птиц, чей голосок звенит
Вдоль изгороди скошенных угодий?
Кузнечик — вот виновник тех мелодий.
Певун и лодырь, потерявший стыд,
Пока и сам, по горло пеньем сыт,
Не свалится последним в хороводе.
В свой час во всем поэзия своя:
Зимой, морозной ночью молчаливой
Пронзительны за печкой переливы
Сверчка во славу теплого жилья.
И, словно летом, кажется сквозь дрему,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.
(Кузнечик и сверчок. Пер. Б.Пастернака)

Окончательно Китс вошел в русскую литературу еще через сорок лет и с тех пор интерес к нему как со стороны читателей, так и со стороны переводчиков не снижается. Китс родился хоть и в небогатой семье, но у нее были средства, чтобы отдать детей в элитную закрытую школу.

В школе Китса знали больше как воинствующего забияку, чем как поэта, и пророчили ему великое будущее, но не  на литературном, а  на военном поприще. Перелом произошел в старших классах, когда за полтора года до окончания школы он вдруг с жаром набросился на учебу.

Ел, спал и гулял с книгой и за последние три семестра получил три награды за литературу. Любовь к прекрасному Джону Китсу привил молодой школьный учитель Кларк. Позднее любовь к прекрасному выльется в афористически точную формулу:«Истина есть красота, а красота есть истина».

В аттическую форму заключен
Безмолвный, многоликий мир страстей,
Мужей отвага, прелесть юных жен
И свежесть благодатная ветвей.
Века переживешь ты не спроста.
Когда мы сгинем в будущем, как дым,
И снова скорбь людскую ранит грудь,
Ты скажешь поколениям иным:
"В прекрасном - правда, в правде - красота.
Вот знания земного смысл и суть".
(Ода к греческой вазе. Отрывок. Пер. В.Микушевича).

Кроме острого чувства красоты, Джон Китс обладал трезвым умом, считая, что переживание прекрасного - это еще и способ познания истины. Главной проблемой для самого Китса как поэта-романтика была проблема преодоления разрыва между искусством и жизнью, между идеальным и реальным. Этот разрыв он воспринимал как трагедию.

И поэзия во многом была для него значима постольку, поскольку позволяла решать эту проблему. Поэт искал равновесие между двумя несовместимыми противоположностями: к реальности относился весьма скептически, используя в полной мере свою иронию, а идеальное было слишком абстрактным и безжизненным.

Джон Китс искал абсолют, но все его поиски заканчивались поражением, но это был тот случай, когда поражение становилось победой. Эта мысль им самим выражена в одной из самых сильных и глубоких его поэм последних лет  «Падении Гипериона».

В ней Джон Китс устраивает суд над самим собой, вкладывая приговор в уста богини Мнемозины. Она говорит ему, что поэт – это обуза для смертных, никчемный и немощный, но именно его слабости и приводят поэта к алтарю богов, а никчемность оборачивается честью и победой.

И все-таки Джон Китс  нашел решение главной проблемы, создав синтез реального и идеального в  своей лучшей оде «К осени» - вершине зрелого Китса и всей английской поэзии. Здесь на переднем плане - сама осень с ее дивными пейзажами и красотой плодов  - результатом труда и усилий человека. Поэт с его переживаниями тихо уходит в тень, оставляя читателя наедине с божественной красотой природы.

Пора туманов, зрелости полей,
Ты с поздним солнцем шепчешься тайком,
Как наши лозы сделать тяжелей
На скатах кровли, крытой тростником,
Как переполнить сладостью плоды,
Чтобы они, созрев, сгибали ствол,
Распарить тыкву в ширину гряды,
Заставить вновь и вновь цвести сады,
Где носятся рои бессчетных пчел, -
Пускай им кажется, что целый год
Продлится лето, не иссякнет мед!
(Ода «К Осени». Отрывок.  Пер. С. Я. Маршака)

Тина Гай

sotvori-sebia-sam.ru

Джон Китс - Послание моему брату Джорджу: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Я пережил унылых дней немало.
Не раз меня тоска одолевала,
И мозг тупел от скуки небывалой,
И был я глух к небесному хоралу.
В туманные я вглядывался дали,
Где молнии резвились и сверкали.
К земле склоняясь, погружаясь в травы,
Я ждал явленья мысли величавой;
Но под шатром багряным небосклона
Не слышал я мелодий Аполлона,
И с огорченьем видел я, как, тая,
Тускнела в небе лира золотая;
И зря внимал я медоносным пчелкам:
Я сельских песен не усвоил толком.
Я чувствовал, что взгляды женщин милых,
И те воспламенить меня не в силах,
И не воспеть мне на моих страницах
Ни рыцарей, ни дам прекраснолицых.

Но те, что к лаврам столь неравнодушны,
Бывают недоступны жизни душной,
Когда, одну поэзию приемля,
Они отвергнут воздух, воду, землю.
(Либертасу поведал Спенсер это.
Я верю гениальному поэту.)
Когда Поэт в иных витает сферах,
Он видит небо в юных кавалерах
На белых скакунах, при всем параде,
Что рубятся друг с другом шутки ради.
Их вылазку и бой во вражьем стане
Мы молнией считаем по незнанью,
И лишь Поэт в своем особом раже
Услышит горн их крепостного стража.
Когда ворота распахнут широко
И всадники мелькнут в мгновенье ока,
Поэт успеет разглядеть в проеме
Веселый пир, царящий в славном доме,
Красавиц, пляшущих неутомимо,
Что могут сниться только серафиму,
И кубки, и вино, что в них искрится,
Как в вихре солнца яркие частицы,
Где струи падают, по всем приметам
Подобные сгорающим кометам.
Цветы в саду — в количестве несметном,
Но их не рвать обыкновенным смертным.
Здесь Аполлон считается с угрозой:
Поэт всегда в жестоком споре с розой.
Фонтаны бьют и смешивают струи,
Сливаясь в обоюдном поцелуе,
Стекая грациозно и картинно,
Как ручейки по плавникам дельфина,
Когда он подплывает стороною,
Своим хвостом играя над волною.

Все это тот с восторгом наблюдает,
Кого воображенье распирает.
Не он ли подставляет, увлеченный,
Вечерним бризам лоб разгоряченный?
И не его ль и все его таланты
Притягивают звезды-бриллианты?
Не он ли покорен луною нежной,
Что в облаках — в сутане белоснежной —
Торжественно плывет в ночном просторе
Монашкой милой в праздничном уборе?
Конечно, он, чьи зорко видят очи
Все буйства и секреты каждой ночи.
Случись когда, что сам их подгляжу я,
Тебя рассказом, брат, заворожу я.

Чем в этой жизни барды ни богаты,
Вознаградят потомки их трикраты.
Когда косая топчется в передней,
О чем Поэт мечтает в миг последний?
«Когда истлеет низменное тело,
Мой дух достигнет высшего предела,
И мир постигнет суть моей работы,
И за мечи возьмутся патриоты.
Моих стихов суровые набаты
Поселят страх под сводами сената,
И мудрецы, об истине радея,
В свою мораль внесут мою идею,
Воспламенясь моими же стихами,
А я, сходя с небес, раздую пламя.
Мой лучший стих, мой самый стих удачный,
Послужит гимном деве новобрачной.
Однажды майской утреннею ранью,
Устав плясать, рассядутся селяне
Вкруг девушки какой-нибудь прелестной,
Объявленной здесь королевой местной,
И цветик белый, пурпурный и красный
Они вплетут в венок ее прекрасный,
Поскольку белый с красным непреложно
Здесь символ всех влюбленных безнадежно.
Букетиком лежат посередине
Фиалки на груди ее невинной.
Она стихи читает; томик скромный
Переполняет радостью огромной
Сердца селян, скрывающих волненье
Под сдержанные крики одобренья.
В стихах — надежды, страхи и невзгоды,
Что испытал я в молодые годы.
Браслет жемчужный ярко-ярко блещет,
Горит, переливается, трепещет.
Иду я к детям с песней колыбельной.
Да будет свят покой их беспредельный!
Я говорю прости холмам и ниве, —
Их размывает в дальней перспективе, —
И быстро восхожу к вершинам горным,
Дивясь пространствам диким и просторным.
Прекрасный мир, я, смело духом рея,
Твоих сынов и дочерей согрею
Своим стихом!» — Ах, друг и брат мой, ныне,
Когда б я укротил мою гордыню
Для радостей обычных, то, предвижу,
Я стал бы людям и милей, и ближе.
Иные мысли — сущее мученье,
Но боль мне приносила облегченье,
И счастлив был я — найденному кладу
Душа и то не столь была бы рада.
Моих сонетов публика не знала,
Но ты их знал — мне этого хватало.
Я на траве недавно, брат, валялся,
Любимому занятью предавался:
Писал тебе письмо, и в те мгновенья
Лицом ловил я ветра дуновенья.
Вот и сейчас лежу я на утесе,
Примяв цветы. Мой великан вознесся
Над океаном. На мои заметки
Светило сквозь траву бросает клетки.
Овсы — налево. Затесавшись в злаки,
Нелепо среди них алеют маки.
Их цвет напоминает о мундире,
Весьма непопулярном в штатском мире.
Направо — океан. На лоне бурном
Зеленый цвет соседствует с пурпурным.
Вон парусник несется, словно птица;
От водореза пена серебрится.
Там — жаворонки в гнездах копошатся,
Там — чайки беспокойные кружатся;
Садятся на волну они порою,
Но на волне им тоже нет покоя.
А запад, разрумяненный закатом,
Напоминает: попрощайся с братом.
Повторного не жду напоминанья.
Шлю поцелуй воздушный. До свиданья!

Перевод Е.Фельдмана

rustih.ru

Джон Китс - Ода соловью: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

От боли сердце замереть готово,
И разум — на пороге забытья,
Как будто пью настой болиголова,
Как будто в Лету погружаюсь я;
Нет, я не завистью к тебе томим,
Но переполнен счастьем твой напев, —
И внемлю, легкокрылая Дриада,
Мелодиям твоим,
Теснящимся средь буковых дерев,
Среди теней полуночного сада.

О, если бы хотя глоток вина
Из глубины заветного подвала,
Где сладость южных стран сохранена —
Веселье, танец, песня, звон кимвала;
О, если б кубок чистой Иппокрены,
Искрящийся, наполненный до края,
О, если б эти чистые уста
В оправе алой пены
Испить, уйти, от счастья замирая,
Туда, к тебе, где тишь и темнота.

Уйти во тьму, угаснуть без остатка,
Не знать о том, чего не знаешь ты,
О мире, где волненье, лихорадка,
Стенанья, жалобы земной тщеты;
Где седина касается волос,
Где юность иссыхает от невзгод,
Где каждый помысел — родник печали,
Что полон тяжких слез;
Где красота не доле дня живет
И где любовь навеки развенчали.

Но прочь! Меня умчали в твой приют
Не леопарды вакховой квадриги, —
Меня крыла Поэзии несут,
Сорвав земного разума вериги, —
Я здесь, я здесь! Кругом царит прохлада,
Луна торжественно взирает с трона
В сопровожденье свиты звездных фей;
Но темен сумрак сада;
Лишь ветерок, чуть вея с небосклона,
Доносит отсветы во мрак ветвей.

Цветы у ног ночною тьмой объяты,
И полночь благовонная нежна,
Но внятны все живые ароматы,
Которые в урочный час луна
Дарит деревьям, травам и цветам,
Шиповнику, что полон сладких грез,
И скрывшимся среди листвы и терний,
Уснувшим здесь и там,
Соцветьям мускусных, тяжелых роз,
Влекущих мошкару порой вечерней.

Я в Смерть бывал мучительно влюблен,
Когда во мраке слушал это пенье,
Я даровал ей тысячи имен,
Стихи о ней слагая в упоенье;
Быть может, для нее настали сроки,
И мне пора с земли уйти покорно,
В то время как возносишь ты во тьму
Свой реквием высокий, —
Ты будешь петь, а я под слоем дерна
Внимать уже не буду ничему.

Но ты, о Птица, смерти непричастна, —
Любой народ с тобою милосерд.
В ночи все той же песне сладкогласной
Внимал и гордый царь, и жалкий смерд;
В печальном сердце Руфи в тяжкий час,
Когда в чужих полях брела она.
Все та же песнь лилась проникновенно, —
Та песня, что не раз
Влетала в створки тайного окна
Над морем сумрачным в стране забвенной.

Забвенный! Это слово ранит слух,
Как колокола глас тяжелозвонный;
Прощай! Перед тобой смолкает дух —
Воображенья гений окрыленный.
Прощай! Прощай! Напев твой так печален.
Он вдаль скользит — в молчание, в забвенье,
И за рекою падает в траву
Среди лесных прогалин, —
Что было это — сон иль наважденье?
Проснулся я — иль грежу наяву?

Перевод Е.Витковского

rustih.ru

Джон Китс - Ода Психее: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Внемли, богиня, звукам этих строк,
Нестройным пусть, но благостным для духа:
Твоих бы тайн унизить я не мог
Близ раковины твоего же уха.
То явь была? Иль, может быть, во сне
Увидел я крылатую Психею?
Я праздно брел в чащобной тишине,
Но даже вспомнить лишь смущенно смею:
Два существа под лиственною кроной
Лежали в нежно шепчущей траве;
Вблизи, прохладой корневища тронув,
Журчал ручей бессонный,
Просверкивали сквозь покров зеленый
Лазурь и пурпур утренних бутонов.
Сплелись их крылья, и сплелись их руки,
Уста — не слиты; впрочем, час разлуки
Еще не пробил, поцелуи длить
Не воспретил рассвет; определить,
Кто мальчик сей, — невелика заслуга
Узнать его черты.
Но кто его голубка, кто подруга?
Психея, ты!

К богам всех позже взятая на небо,
Дабы Олимп увидеть свысока,
Затмишь ты и дневную гордость Феба,
И Веспера — ночного светляка;
Ни храма у тебя, ни алтаря,
Впотьмах перед которым
Стенали б девы, дивный гимн творя
Тебе единым хором.
Ни флейт, ни лир, чтоб службе плавно течь,
Ни сладких дымов от кадила,
Ни рощи, где могла вести бы речь
Губами бледными сивилла.

Светлейшая! Пусть поздно дать обет,
Для верной лиры — пробил час утраты,
Благих древес на свете больше нет,
Огонь, и воздух, и вода — не святы;
В эпоху, столь далекую сию
От одряхлевшей эллинской гордыни,
Твои крыла, столь яркие доныне,
Я вижу и восторженно пою:
Позволь, я стану, дивный гимн творя,
И голосом, и хором,
Кимвалом, флейтой, — чтобы службе течь,
Дымком, плывущим от кадила,
Священной рощей, где вела бы речь
Губами бледными сивилла.

Мне, как жрецу, воздвигнуть храм позволь
В глубинах духа, девственных доселе,
Пусть новых мыслей сладостная боль
Ветвится и звучит взамен свирели;
И пусть деревья далеко отсель
Разбрасывают тени вдоль отрогов,
Пусть ветер, водопад, и дрозд, и шмель
Баюкают дриад во мхах разлогов;
И, удалившись в тишину сию,
Шиповником алтарь я обовью,
Высоких дум стволы сомкну в союзе
С гирляндами бутонов и светил,
Которых Ум, владыка всех иллюзий,
Еще нигде вовеки не взрастил;
Тебе уют и нежность обеспечу, —
Как жаждешь ты, точь-в-точь:
И факел, и окно, Любви навстречу
Распахнутое в ночь!

Перевод Е.Витковского

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.