Дмитрий быков стихи в новой газете последние 2017 год


Как Дмитрий Быков стал поэтом для «хорошего общества»

Дмитрий Быков, едва очнувшись после больничного забытья, сразу принялся писать в "Новой газете" сатирические стихи, высмеивая долгожданную раздачу русским паспортов России.

Стихи длинные и очень плохие, приведу только один фрагмент:

Ведь знал же Крым, куда он лезет,

И признавалось большинство,

Что не о славе русской грезит,

А чтоб решали за него.

***

Есть колоссальная прослойка

Людей, боящихся свобод,

Причем боящихся настолько,

Что это прямо их гребет.

***

Про русский мир на их бы месте

Я вообще бы помолчал —

Не столько из понятья чести,

А из совсем иных начал.

***

Таким угодливым и сирым,

И приблатненным, Бог, прости,

Не стоит зваться русским миром:

Им долго до него расти.

Зачем он занимается этим позорным "творчеством"?

Вопрос не менее интересный, чем навязчивое стремление Прилепина оправдать Колыму.

Я знал Быкова много лет.

И я хорошо помню, что в нулевые годы его взгляды не имели ничего общего с тем, что он горами выдает сейчас.

Больше того, в разгар первого Майдана Быков оценивал происходящее так трезво и скептично, что журналист Панюшкин - идеологически находившийся тогда примерно там, где Быков находится сейчас - даже пытался вызвать его на дуэль, усмотрев оскорбление в реакции Быкова на какие-то его тексты, полные любви к соседней стране.

Сложно себе это представить, но пятнадцать лет назад мы с Быковым, Крыловым и Холмогоровым некоторое время издавали вместе газету, игравшую роль этакого молодежного "Завтра".

Что же случилось потом?

Откуда взялось все это безумие про "я больше никогда не поеду в Крым, он оккупирован" (а Быков обожал Крым, постоянно ездил в Артек, и самые замечательные страницы его весьма недурного - кстати, рекомендую - романа "Орфография" посвящены именно Крыму) и "таким угодливым и сирым не стоит зваться русским миром" (автор так самозабвенно фигачит халтуру и пропаганду, что даже забывает элементарное: слово "сирый" в русской культуре имеет сугубо положительный христианский смысл).

Публицист Дмитрий ОльшанскийФото: Иван МАКЕЕВ

Я расскажу вам, откуда это взялось.

И это история совсем не только про Быкова, но и про многих, многих журналистов, писателей, художников etc.

Дело в том, что здравомыслящего, политически терпимого и не заряженного еще нелепой русофобией молодого Быкова терзала одна проблема.

Он - хоть и москвич, образованный человек, всем известный, многими любимый, уже автор многих книг - комплексовал перед высокомерной либеральной интеллигенцией, вышедшей из больших квартир и советских элит.

Ему казалось, что он - сын учительницы, далекий от "своего круга", не имевший влиятельных родственников и яркой родословной, трудно зарабатывавший деньги в разных редакциях, ценимый прежде всего народом за "Времечко", "куртуазных маньеристов" и хорошие, но слишком "понятные" рифмованные стихи, - представляет собой что-то обидно несовершенное по сравнению с этими балованными снобами.

Ему казалось, что они презирают его, не принимают его, смотрят на него сверху вниз.

Примерно так оно, кстати, и было на самом деле.

Замечу в сторону, что ровно то же самое чувство свойственно и Захару Прилепину, но, поскольку исходные биографические свойства Быкова все же более "мягкие", чем у Захара, он органически не мог в качестве мести этим людям полюбить Сталина и ограничивался более умеренным диссидентством.

Как и я.

Думаю, это умеренное инакомыслие нас и сближало, помимо прочего.

А потом что-то произошло.

Что именно - лучше всех описал Хармс.

"Но вот как-то утром у Абрама Демьяновича что-то отскочило от правого глаза.

Абрам Демьянович потер этот глаз и вдруг увидел свет. А потом и от левого глаза что-то отскочило, и Абрам Демьянович прозрел. С этого дня Абрам Демьянович пошел в гору.

Всюду Абрама Демьяновича нарасхват.

А в Наркомтяжпроме, так там Абрама Демьяновича чуть не на руках носили.

И стал Абрам Демьянович великим человеком".

В случае Быкова это произошло примерно в 2010-2011 году, когда они с Ефремовым и Васильевым начали исполнять комические куплеты на злободневные политические темы - и этот проект внезапно сделался бешено популярным именно среди той самой публики, на внимание которой Быков тщетно претендовал до этого, публики на полдороги между телеканалом "Дождь" и Барвихой.

Дальше - больше. Дальше Болотная площадь, где он оказался буквально в гуще тех самых людей, которых до этого вроде бы терпеть не мог, которых справедливо критиковал, над которыми так смеялся, и - о счастье! - все состоялось, случилось, срослось.

Мажорно-либеральная аудитория приняла его и признала, он добился того "элитного", а не "массового" успеха, которого ждал столько лет.

И он начал стремительно подстраиваться под то, что там носят (привет "угодливости" русского мира).

Научился верить во все самые глупые, пошлые, истеричные мифы вожделенного "хорошего общества" - и сам начал выдавать их с таким рвением, словно бы всегда таким был.

Проклял некогда любимый Крым. Объявил многих прежних друзей "умершими".

И, я надеюсь, будет жить долго и счастливо, под громкие и непрекращающиеся аплодисменты - тех, кого надо, а не кого попало.

Почему я об этом пишу?

Как я сказал выше, это история совсем не только Быкова.

Их - таких - много.

И каждый раз, когда вы читаете очередные тексты про "рабский менталитет" , "империю", которая душит "свободные народы", "угодливость русского мира" и тому подобное, - помните, что многие их авторы выдают всю эту понесуху просто потому, что рыба ищет, где глубже, а человек ищет, где лучше.

Он, человек, не хочет быть с сирыми, он хочет быть за одним столом с самыми благополучными, приличными, высокомерными, с самыми правильными во всех отношениях, с теми, у кого на лбу печать: "мир за меня".

И, чтобы попасть за этот стол, а потом, не дай Бог, не быть оттуда изгнанным, он готов на многое - и на "империю", и на "менталитет", и на сатирические стишки про ненужных русских.

И он по-своему прав.

А как иначе?

Ведь в Наркомтяжпроме именно за это на руках носят.

Опубликовано на личной странице автора в Facebook

www.kp.ru

«И если б мы в теченье года к себе забрали все ОРДЛО...»

Петр Саруханов / «Новая газета»

А что до паспортной раздачи
В так называемом ОРДЛО —
То я не знаю, как иначе
Начальство действовать могло.

Кто хочет русского гражданства,
Посулом Путина влеком, —
Тот поделом его дождался
И должен хавать целиком:

Во весь размах, со всем набором,
Пополнив жалобную рать,
Со всем бесправьем, о котором
Отлично знал (не надо врать!),

С судьбой без выборов, без правил,
С законом, виденным в гробу,
Отлично зная, что оставил
При входе право на борьбу,

И их полно таких — готовых
Жить по лекалу сапога,
Чей образ прост в своих основах
И невозможен без врага.

Таких людей я знаю с детства
И даже их ценю уже:
В формате дачного соседства
Или, допустим, в гараже

Они бесценные ребята,
Не хуже Ельцина и Ко.
Жить рядом с ними трудновато,
Но мимикрировать легко.

Ведь знал же Крым, куда он лезет,
И признавалось большинство,
Что не о славе русской грезит,
А чтоб решали за него.

Есть колоссальная прослойка
Людей, боящихся свобод,
Причем боящихся настолько,
Что это прямо их гребет.

Про русский мир на их бы месте
Я вообще бы помолчал —
Не столько из понятья чести,
А из совсем иных начал.

Таким угодливым и сирым,
И приблатненным, Бог, прости,
Не стоит зваться русским миром:
Им долго до него расти.

Но этот тип конкретных граждан,
Чье зренье прямо и светло,
Кем вечный Путин столь возжаждан, —
Я предложил бы звать ОРДЛО.

В том слове есть орел и орден,
Подойник, дембель, трудодень,
Желанье дать и взять по морде,
Гордыня, падло и мордень,

Когда-то их деды чморили,
Теперь, с дистанции годов,
Они в псевдославянском стиле
В фонтанах бурно чтут дедов.

Донецк — не центр таких попыток,
Тип обозначился давно —
Таких в Израиле избыток,
Таких в казачестве полно,

Вопрос не в мстительности тона
Или в законе кулака —
А просто публика с раена
Эпохи позднего совка.

Вот есть, к примеру, Стивен Сигал,
Он гопник, если по уму,
И как он рвался, как он прыгал,
Чтоб дали подданство ему!

И все стареющие звезды,
Что были некогда круты,
И все развесистые гроздья
Сверхрадикальной гопоты,

Все феминистки, анархистки
(По сути, те же дембеля),
Я взял бы их, поскольку близки,
Под власть родного короля.

Я даже думаю, в ИГИЛе*,
Запретном на родной земле,
По духу много наших были
И пригодились бы в ОРДЛЕ:

Могли бы, скажем, взрывниками —
Взрывать же надо, се ля ви, —
Могли бы просто земляками:
Ты зема? Нет? Тогда лови.

Я взял бы даже Ким Чен Ына,
Воинственного мещанина,
А Трамп с упертостью свиной
Отгородил бы нас стеной.

И если б мы в теченье года
К себе забрали все ОРДЛО —
Каким источником дохода
Оно бы сделаться могло!

Весь мир нас звал бы казачками,
Сынками матушки-зимы,
Воинственными старичками —
И завалил окорочками
За то, что их забрали мы!

* Организация, запрещенная на территории России как террористическая.

novayagazeta.ru

Одна у России загвоздка, что не на что нас променять

Петр Саруханов / «Новая газета»

Наш правящий класс бесталанен. Не в силах тоску превозмочь, об этом писали Маканин, Останин, Потанин и проч. Не пишет, не пашет, не сеет — его бестолковая рать одно в совершенстве умеет, и это — заложников брать.

Они ей нужны для обмена. Чтоб мир потрясенно затих, их можно ломать об колено, а после менять на своих. По воле хозяев вельможных, подложных народных отцов сидит в Лабытнанги заложник — молчавший под пыткой Сенцов; не знаю о нынешних ценах, но версию слили в фейсбук — к обмену готовится Цемах, когда-то припрятавший «Бук». Источником этой затеи вполголоса назван Сурков: они там, конечно, злодеи, но в Кремлине нет дураков. А разве Сурков — не заложник, сакральнейших смыслов родник? В романах его осторожных содержится тайный подмиг, он скрытый поэт и художник, знаком ему творческий труд — извечная рифма «заложник» венчает художников тут. А в общем, и Путин — заложник. На рейтинг его не смотри. Он с виду тиран и безбожник, но явный заложник внутри; невидимый тайный Иуда гнездится во властном дому… И некуда деться отсюда, почти как Сенцову, ему.

А в целом — заложники все мы, и этот эпичный сюжет годится для целой поэмы, да нового Гоголя нет.

Россия — такой внедорожник, что едет вне общих путей, и каждый с рожденья — заложник у власти, семьи и детей, и цели не видно в финале, и власти, дуря большинство, давно б нас уже обменяли, но трудно сказать, на кого.

В привычной конструкции этой, что пестует Родина-мать, мы служим разменной монетой; на что бы ей нас обменять, включая и деток, и старцев, и баб, не сваливших пока, — казанцев, симбирцев, самарцев и друга степей калмыка? Заложены села и пашни, природные наши красы, казармы, заводы и башни; заложены даже носы — и трудно с заложенной грудью испытанному остряку управиться с этою нудью, ее загоняя в строку.

Да! Будь ты суров и бесстрашен, умен, голосист, гонорист, — как пленный Гудков или Яшин, и Соболь, красивый юрист, и будь ты продвинут, как Жуков, и будь, как Пелевин, велик, издай ты несчитано звуков, издай ты бесчисленно книг, и будь ты начитан и дерзок, и будь ты, напротив, говно, — нас всех тут в заложниках держат, в тюрьме и на воле равно: врага, лоялиста, подростка, борца и последнюю (тварь)… Одна у России загвоздка: что не на что нас променять. Проблема поставлена остро. Допустим, нас бросят в жерло, — но нет мирового господства, с господством уже тяжело; из подданных Трампа-паяца, из банды ЕС-шапито на нынешних нас поменяться опять же не хочет никто… Уже охраняют халатно, на стражу не взглянешь без слез… За что они держат — понятно. Зачем они держат — вопрос.

И так как не видно исхода, я все же сюжет поверну: с началом учебного года позвольте поздравить страну. Не верю посулам волшебным, не жажду напыщенных фраз — но год этот будет учебным: он многому выучит нас. История строится строго, у Бога крутые пути, — и, кажется, нету залога, который мы можем внести.

novayagazeta.ru

Дмитрий Быков // "Новая газета", №35, 5 апреля 2017 года: wangden — LiveJournal

О драме и триумфе Евтушенко.

О Евтушенко-человеке будут вспоминать еще долго, и это понятно: он был колоритен, разнообразен, пестр, как его знаменитые рубахи, шубы и костюмы. На мой вопрос — зачем эта цветистость? — он в интервью 91-го года ответил: «Это был протест против советской серости, хотелось цветного...» (Вознесенский говорил: «Ну, в самом деле, что они все в галстуках? Ношу шейный платок!») Беда в том, что яркая личность иногда заслоняла поэзию: не потому, что поэзия была более блеклой, — ничуть, — но потому, что большинство читателей всегда интересуется прежде всего личной жизнью творца, а уж затем — его литературными новаторствами. Это священное право читателя, жаждущего личной самоидентификации. Хорошо литераторам, которые, по слову Бабеля, скандалят только на бумаге; невесела жизнь писателя, который и в жизни неординарен, и в этом смысле судьба Евтушенко скорее драматична, чем триумфальна. Он был в личном общении похож на Горького — так же щедр и на подарки, и на комплименты; так же расчетлив — и в этом нет ничего дурного, иначе получилось бы юродство; так же чуток к чужому таланту и нетерпим к конкуренции, но конкурировал всегда честно, не прибегая к подножкам. Да это и нормально — и для поэта, и для красавицы: ревновать к равным и ссориться с ними, подхваливать слабейших. Но и в отношениях с равными — с Вознесенским, например, или с Ахмадулиной, — он был неизменно благороден, хотя и резок временами. И как хотите, а лучшее стихотворение, посвященное Ахмадулиной (не настаиваю на этой атрибуции, но уж очень похоже), — не самое известное, но самое горькое: «А собственно, кто ты такая, с какою такою судьбой, что падаешь, водку лакая, а все же гордишься собой? А собственно, кто ты такая, сомнительной славы раба, по трусости рты затыкая последним, кто верит в тебя? А собственно, кто ты такая, и собственно, кто я такой, что вою, тебя попрекая, к тебе приарканен тоской?» Это голос оскорбленной, скрежещущей любви, действительно вопль и даже вой. Я никогда не решился его спросить: кому, собственно? Хотя название «Одной знакомой» маскирует, как мне кажется, другое, скрытое посвящение: ведь это в гораздо большей степени про Россию, чем про любую знакомую. Сейчас читается просто как личное обращение, чрезвычайно актуальное. Мог ли он в 1974 году позволить себе такую дерзость, не столько политическую, сколько метафизическую? Думаю, мог. И тогда это покруче, чем «Холуй трясется, раб хохочет». Впрочем, обязательно найдется кретин, который скажет, что это я все от зависти к Бродскому; они уверены, что Бродскому все завидуют, а сами завидуют Евтушенко, которого каждая собака знала и будет знать. Масштаб явления определяется тем, сколько народу его ненавидит, а не тем, сколько любит; в этом смысле Евтушенко в большом порядке (не беспокойтесь, это я исключительно о нем, а не о себе).

У меня, как и у большинства современных российских литераторов, была с ним своя история отношений, нервная и неровная, но рассказывать о себе в статье о нем все-таки неправильно, хотя и принято говорить о человеке в его стилистике, а он не избегал автобиографизма даже в рассказах о классиках, которых знал. Но надо сразу подчеркнуть, что пресловутое его упоминание о себе в любых контекстах, от мемуарных до патриотических, было сознательной литературной стратегией, творческой манерой, если хотите. И это вещь объяснимая: человек нового типа — нового поколения, нового душевного склада, — всегда является главной собственной темой. Он изумляет себя, поскольку его психологические реакции — не те, которые предписаны, и он стесняется в них признаваться. У него другая любовь и другая ненависть. Вот, например, Лимонов — тоже герой, которого раньше не было, и в прозе своей он все время анализирует именно себя, поскольку это самая большая загадка, самое неожиданное явление, с которым ему довелось столкнуться. И Горький такой же породы — странный, словно инопланетянин, поэтому и пишет в основном о собственных реакциях и впечатлениях, странствиях и влюбленностях. И Борис Савинков, при всей несоотносимости талантов, — тоже такой. Вот Окуджава, например, — нет, и даже Маяковский, при всей своей необычности, куда более традиционен. А Евтушенко был человек странный, необыкновенный, самый яркий типаж во всем новом поколении, и весь его эгоцентризм — от желания с этим типажом разобраться, изучить его, что называется, in vivo. Можно назвать некоторые черты этого типа: например, его необыкновенно интенсивную экспансию в разные сферы жизни, его универсализм, многообразные умения и дарования. Евтушенко бросался в поэзию, прозу, филологию, фотографию, кино, ему действительно было тесно в любых границах, в чем он и признавался с детским простодушием — еще одна нетипичная и привлекательная его черта. Интересно, что и в любви была эта же страстная тяга ко всему новому, экспансия, неумение оставаться надолго пусть даже с первой красавицей, — и как бы сильно он ни влюблялся, до пятидесяти не мог остановиться. Это тоже страх перед границами, нетерпимость к любым внешним ограничениям, и с советской властью он играл весьма смело. Иной вопрос, что оторваться по-настоящему никогда не мог и не хотел, — и при всем своем эгоцентризме не переносил одиночества; и это тоже один из его парадоксов, одна из тем его лирики. Выскочить из клетки — и вернуться в нее, потому что без нее мечта о свободе лишается смысла. И сколь бы далеко он ни отрывался от России — ему необходимо было возвращаться, чтобы проверить, так ли они нужны друг другу, как раньше.

Я впервые увидел его, когда мне было пятнадцать: принес подборку в «Юность», там работал тогда литконсультантом Виктор Коркия, один из любимых моих поэтов — эта любовь сохранилась до сих пор. К нему зашел Евтушенко, привел с собой совсем молодого тогда Олега Хлебникова, которого я тоже увидел впервые. Стали они разговаривать о Екатерине Горбовской, которая только что начала греметь, — Евтушенко читал наизусть ее маленькие язвительные любовные стихотворения. По вечному своему любопытству, которое он называл «буратинненьким», он прочитал и мою подборку, похвалил пару строк и сказал: «Но вы пытаетесь поднимать небольшие штанги. Учтите, человек стареет уже с шестнадцати лет, и продукты старения накапливаются. Ну ладно, счастья!» — протянул руку и ушел. Не то чтобы я эту руку потом не мыл, но впечатление было произведено, — хотя, надо признаться, живые Коркия и Хлебников для меня тогда уже значили не меньше. А лет в двенадцать я бы, наверное, ночь не спал, все бы гордился.

Что касается его собственно поэтических заслуг, без которых не было бы никакой славы, — а известен он был прежде всего благодаря своей литературе: по учительской привычке я выделил бы три главных его достижения. Во-первых, Евтушенко вслух произносил то, что думали остальные, и произносил раньше, чем они вообще сознавали, замечали эту свою мысль. Ему важно было высказаться первым, — все по той же страсти к экспансии, — но в этом был свой плюс: он взламывал льды (а говоря непоэтически — вскрывал гнойники), не боясь ни публицистичности, ни возможных упреков в тщеславии. И это, кстати, тоже большое достижение — что эта публицистичность и гражданственность звучали у него органично, без жести, гораздо естественнее и человечнее, чем у Маяковского, скажем. А все потому, что это было личное проживание истории, а это не так уж мало.

Поэзия тогда действительно стремилась поднимать небольшие штанги, боясь памфлетности, газетности, гражданственности, а проще сказать — ответственности. Многие считали правильным писать «о розочке и козочке» (выражение того же Горького), — лишь бы не запятнаться прямым высказыванием. Сегодня тоже многие воздерживаются, под предлогом чистого искусства, — но это пошлость хуже любой газетчины. (У Померанца было когда-то в «Синтаксисе» блестящее эссе о пошлости, и в качестве примера пошлости там приводилось «И повторяла шепотом — а шшто потом? А шшто потом?!» — но Померанц замечал там же, что никак не меньшей пошлостью было читать это вслух хором и издеваться. Кстати, помню, как Евтушенко от души хохотал, когда я ему прочел народный вариант: «Кровать была расстелена, а ты была растеряна и повторяла шепотом: куда суешь ты, ж… там!» Думаю, это никому не покажется кощунственным, он умел ценить веселое издевательство над собой, мог себе это позволить, — Окуджава ведь тоже исполнял на концертах жестокую пародию на «Ваньку Морозова».)

Выпячивание собственного «я» сослужило Евтушенко отличную службу — он всегда высказывался от первого лица, и самое политизированное высказывание (разумеется, в случае поэтической удачи, а это случалось не всегда) звучало у него как лирика. Что касается воздержанцев, скромно окучивающих чисто лирическую делянку, — он их припечатал лучше, чем они его: «В поэзии сегодня как-то рыхло, бубенчиков полно — набата нет, трибунная поэзия притихла, а тихая криклива: «С нами Фет!» (Конечно, это не в упрек Владимиру Соколову, скажем, — давнему другу, с которым он так и не порвал; но ведь Фета на знамена поднимал не столько поэт Соколов, сколько идеолог Кожинов.)

Второе его открытие — возвращение к балладе, поэтическому нарративу: он умел и любил рассказывать истории. Он реанимировал опыт советской поэзии 30-х, когда лирика действительно ушла: ведь чтобы писать от имени растоптанного «я», надо быть Ахматовой, не всем это и дано. Тогда на первое место вышла баллада, не тихоновская даже, а скорее — тут он восстановил совершенно забытые имена — в версии Михаила Голодного, на которого он благодарно ссылался. И евтушенковские сюжетные вещи были едва ли не сильнее лирических: беру сейчас не пресловутую «Нюшку» из «Братской ГЭС», которую он, несмотря на всю корявость текста, считал своей удачей, а прежде всего «Северную надбавку». Это именно отлично рассказанная история — гибкий, богатый язык, увлекательный сюжет, своевременные отступления (есть и ложный пафос, но его мало; вообще ирония всегда лучше удавалась ему). Я эту вещь знаю наизусть с детства, и для принципиально непоэтических 70-х это была серьезная стратегическая удача, новая форма существования поэзии. «Голубь в Сантъяго», которого он считал лучшей своей вещью, — тоже отличная повесть в стихах, и тоже я могу ее цитировать большими кусками, даром что это нерифмованный пятистопный ямб, требующий от поэта большой интонационной, риторической убедительности (впрочем, как заметила литературовед Лада Панова, истинный поэт виден именно в таком шекспировском ямбе, нарочито прозаизированном, — как Кузмин, например: там слышно дыхание, а это в поэзии первое дело).

Третьей его заслугой кажется мне форменная революция, которую он произвел в русской рифме. Вознесенский когда-то писал, что рифма Евтушенко рассчитана на акустику площадей, и это замечание весьма глубокое. Ассонансная рифма вошла в русскую поэзию именно благодаря ему. Евтушенко знал русскую поэзию не как очарованный любитель, не как восторженный читатель, но как мастеровой, нуждающийся в чужом опыте. Он любил, знал, чувствовал ремесло — и потому знал приемы действительно сильного, иногда лобового, воздействия на читателя. При этом он был бесконечно разнообразен, владел любой интонацией — хоть романсовой, как в «Сережке ольховой» или «Ягоде рябинной», хоть газетной.

Да, ахматовские слова «Это недостаточно бесстыдно, чтобы быть поэзией», — жестокие, кстати, слова, особенно если учесть, что сказаны они о «Втором рождении» Пастернака, — к Евтушенко никак не применимы. Как истинный герой 60-х, современник битников, он готов был сказать о себе все. И главной его трагической темой было несоответствие судьбы и дара, неравенство дарования и личного масштаба; он постоянно себя корил за отступничество, за недостаток решимости, — но ведь человечность тоже недостаточно решительна, она всегда слишком робка или милосердна. Он был именно человек, наделенный сверхчеловеческими способностями, и превратил это несоответствие в большую литературу.

Собственно, это и про Россию можно сказать: подумать страшно, сколько ей дано и как она этим распоряжается. Именно об этом написано его самое пронзительное, на мой вкус, стихотворение — «Долгие крики», — перечитайте его, не скоро забудете. «Дремлет избушка на том берегу, лошадь белеет на дальнем лугу...» Как гипнотически он его читал! «Криком кричу и стреляааааю, стреляаааааю… а разбудить никого не могу. Голос мой в залах гремел, как набат, площади тряс его мощный раскат, а дотянуться до этой избушки и разбудить ее — он слабоват».

Так оно и вышло. И все-таки из тех, кто тут кричал, — он разбудил едва ли не больше всего обитателей перевоза, и усыпить их будет уже не так-то просто.

wangden.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.