Денис осокин стихи


Молитвенник, замаскированный под прозу и стихи

АМ: А значение ключевых слов, таких как слово «революция», в названии этой книги, они для вас менялись?

ДО: «Революция» — совершенно не ключевое в моей поэтической вселенной слово. Когда я писал этот цикл рассказов, там герой-автор себя представляет в первом же тексте, говорит, что в момент издания книги ему исполнилось 22 года, он считает себя неплохим писателем-примитивистом и работает в Вятской ЧК. Я умышленно этому циклу присвоил абсолютно безликое, размытое, скучноватое название. В цикле было множество рассказов, которые более какие-то яркие на уровне пароля-ключа. И я это сделал намеренно, чтобы личность героя-автора еще больше размыть, еще посильнее шапку-невидимку на уши ему натянуть. Чтобы мы его и чувствовали, и верили ему, и при этом мы его не видели отчетливо. Потому что незачем было нам на него в упор и отчетливо смотреть. Цикл «Ангелы и революция» — он как будто что ли упал с неба или был обнаружен непонятно как и где... Другое дело — герой-автор повести «Овсянки» Аист Сергеев. Вот его мне было очень важно проявить максимально, и никакой шапки-невидимки на нем поэтому нет.

Вопрос: У меня два вопроса. Первый вопрос о литературе как о работе. Вы говорили о литературе как о самой сложной работе. Мне интересно, как эту сложность, может быть, на физическом уровне, ощущаете вы. А второй вопрос такой: мне показалось, что вы довольно редко персонифицируете зло, то есть оно у вас разлито на уровне ощущений. И у вас в то же время много имен, и, например, в вашем рассказе об Агнюше у вас колдуна зовут дядя Митя. Вот мне интересно, как было найдено это имя, потому что мне показалось странным, что у вас для зла выбрано такое светлое, легкое имя, у которого в том числе есть и традиции, в том числе и бунинские.

ДО: Я оговорился, называя труд писателя самым сложным видом человеческой деятельности, с которым я в жизни сталкивался. Я тут же еще и сказал, что слово «работа» здесь тут же заменимо на слово «счастье». Когда я сценарий пишу или я еще что-то делаю разное в жизни — я себя могу не чувствовать счастливым человеком, а вот быть писателем, поэтом, искать, находить, заканчивать, когда получается — это да, особенно когда еще и вдобавок книги печатаются и их читают. А что мешает? Мешают всевозможные карабины и крючки, которые связывают тебя с социумом, с социальными ролями, с межличностными отношениями. Когда ты моложе — у тебя сил на всё больше. Время идет, годы идут, и их становится меньше, этих сил. Мне реально мешают мои довольно-таки сложные и многочисленные социальные роли, обязанности и прочее, прочее, прочее. То есть мне не хватает, допустим, уединения, но не в банальном физическом смысле, а именно внутреннего какого-то ощущения собранности. Потому что я обычно и там, и там, и там, и еще десять раз в разных там. Вот — собранности не хватает, приходится все больше и все труднее себя собирать, в прямом самом смысле отвоевывать у существования свою цельность и свои новые книжечки.

Второе — по дяде Мите... Интересное это ваше наблюдение, что Митя — это очень добро. А как надо было зло назвать? Дмитрий Иванович? Во-первых, колдун, который занимается порчей, для меня не есть некое зло персонифицированное, это глубоко несчастный человек, которого очень жалко, мне всех их очень жалко. Естественно, он творит зло, естественно, на уровне человеческих ценностей, социальных норм он плох, он невесту со свадьбы как полоумную ведет к обрыву реки, чтоб она там прыгнула и утонула. Это темный персонаж, но я как автор глубоко ему сочувствую. Тем более что он вдобавок еще и вешается потом. Имена я нахожу по абсолютному такому наитию, это все происходит очень быстро, импульсивно и даже, наверное, без участия рассудка. Дядя Митя — это, может, и пугающе как-то звучит. Я обожаю работать с топонимами и с именами собственными, для меня каждое имя, каждое название географическое — это пароль, который меня заполняет и перегружает максимально. Когда я произношу про себя, например, название реки — даже писать об этом не можется поначалу, и ты себя потом заставляешь, потому что все сказано в одном этом имени уже. Но пишешь, потому что хочешь быть понятым. Хочешь поведать людям. Ну и сам разобраться побольше, не с помощью импульсов, а с помощью слов.

Вопрос: Я не знаю, есть ли ваши книги в виде аудиокниг. Мне кажется, что последний сборник очень медитативный, и хотелось бы, чтобы кто-то его начитывал. Допускаете ли вы, что эти тексты будет читать кто-то, кроме вас, какой бы вы сами совет дали этому человеку, и, может быть, вы посоветовали бы начать с какого-то конкретного произведения знакомиться? Потому что читателю непосвященному будет сложно окунуться в этот мир и начать в нем жить.

ДО: Поскольку, как мы выяснили, я не пишу романы-эпопеи, и так как практически вся моя литература уместилась вот в эту книгу — здесь 528 страниц, причем узкой полосой, ее не очень сложно прочитать человеку, заинтересованному в таком проекте. Я не просто допускаю, чтобы читал другой. Я с удовольствием бы согласился, подписался бы на эти предложения. Я именно что хотел бы, чтобы читали другие люди, а не я. Но я бы присутствовал, наверное, при записи. Когда идет запись звука, озвучка, переозвучка в кино, не просто присутствует режиссер, а он говорит, следит, как делаются дубли многочисленные. Мне не хочется мешать, но я бы поговорил с чтецами обязательно, и я бы слушал, если бы мне что-то не нравилось, я бы попросил продюсеров этого проекта для себя права вето, если получается совсем не то. Я бы отслушивал и искал бы. Если бы мне что-то резко казалось в диссонансе, я бы поправлял. Это был бы сильный и кропотливый труд. Сотворчество. Ну и результат бы очень радовал.

АМ: Да, Денис, я тоже все время, когда читал, думал, что чтецу будет очень трудно расставлять акценты, потому что это одновременно нужно быть дирижером себя.

ДО: Ну я мог бы в конце концов прочитать сам перед чтецом, как у меня это получается, я бы очень сильно боролся с пафосом, с актерством, вот это категорически чуждо.

АМ: «...я получил аванс за ноябрь. купил на рынке: квашеной капусты, соевый соус, клюквы, две пачки зеленого чая с китайским императором в кресле, пять бутылок минеральной воды „ветлужская”, и вступил наконец-то в свой долгожданный пост. я всегда в это время в него вступаю: радоваться и прислушиваться к декабрю — месяцу чудес — встречать и его, и зиму. время с конца ноября до нового года — что-то вроде моего личного священного месяца рамазан». Что я сделал неправильно?

ДО: Так. Лучше бы читать гораздо более грустным, уставшим таким голосом. Не совсем без выражения, но с минимумом выражения, то есть более доверительно и более как-то минорно, грустно, и там улыбаться, краем рта чуть-чуть, да, наверное, так.

АМ: «и ни при чем здесь пост рождественский. к декабрю я всегда стараюсь уволиться с работы — а если это невозможно — уйти в любого типа отпуск. тихо жить внутри дома — тихо гулять по улицам. в ноябре-декабре и короткие поездки до пения хороши — были бы деньги. уехать вон в кировскую область — в лузу — пожить в гостинице дня два-три — или в марийский город звенигово вдруг приехать — или совершить паломничество в чувашскую столицу шупашкар».

ДО: Шупашкар — Чебоксары по-чувашски. Можно поработать и будет с каждым разом становиться лучше... Я просто соотношу вот с внутренним голосом. Вот все, что я сказал, я снова готов повторить — грустнее, спокойнее, доверительнее, стараться по максимуму убрать вот эти все повороты, логические ударения, чтобы они были, безусловно, но опять-таки надеть шапку-невидимку себе на голову, чтобы как можно меньше было, как ни странно, голоса и как можно больше поэзии, литературы, молитвенности, а это всё полувидимо и максимально скромно... Если бы это был мой творческий вечер и я читал, я бы именно так читал, я по-другому бы не смог.

gorky.media

Денис Осокин. Овсянки — Журнальный зал

Шум вечности

Денис Осокин. Овсянки. — М.: КоЛибри, 2011.

 

Каждое свое произведение Денис Осокин называет книгой, их во втором сборнике его прозы набралось двадцать семь. Популярность к писателю пришла не после выхода первого сборника прозы в свет, а после киноэкранизации одного из его произведений — “Овсянки”. Было бы странно, если бы эта книга получила другое название.

Осокин — писатель, которого интересует фольклор, верования и представления различных народов о жизни, смерти, продолжении рода, непознаваемом. Он умело сочетает их с собственными фантазиями, причем это выходит у него настолько хорошо, что не возникает желания проверять, где именно он сочиняет истории “реально существовавшего народа”, а где вплетает фольклорные представления, мифы и традиции в художественное повествование. Благодаря такому приему формируется пространство прозы, полное мифов, загадок, истории, такой прием еще называют магическим реализмом.

Уже названиями рассказов, повестей и миниатюр, входящих в книгу, создается впечатление привязанности рассказчика к определенной местности, его заинтересованность в каждой мельчайшей подробности того мира, что его окружает. Проза Осокина одновременно микроскопична, так как касается мельчайших, невидимых человеческому глазу элементов — например, анемонов — эманаций нежности и любви, и макроскопична — пространство Татарстана в его текстах воспринимается не иначе как единое мироздание, существующее по собственным законам, неизменно, в контексте вечности. “Я делаю маленькие книжки о вещах, которые меня особенно интересуют, которые хотелось бы изучить, сделать выводы, а выводы потом хорошо бы опубликовать. Меня интересуют балконы, анемоны, огородные пугала, птицы, керосиновые лампы, карусели, форточки — и многое другое из того, что, по-моему, обладает огромным художественным потенциалом, — пусть незаметное, но важное для жизни”, — подчеркивает Осокин эту особенность собственного мировосприятия. Явления современности практически не проникают в этот неподвижный, застывший мир. Он живет по своим, задолго до появления человека сформированным природным законам.

У Осокина очень мало так называемых “сюжетных рассказов”. Многие из них строятся как стихотворения, их основа — настроение рассказчика, его желание передать ту или иную эмоцию, зафиксировать свое отношение к реальности и саму реальность.

Человек в его прозе равен вещи, а вещь может стать человеком, как, например, в рассказе “Балконы”, “света койку называет светой — а себя койкой” в “Анемонах”, пугала и зеркала живут рядом с людьми и наравне с ними. С одной стороны, это снижение человеческого образа до роли предмета, как в уже упомянутых “Балконах”. С другой — желание одушевить окружающий нас мир, где каждый поступок человека, даже самый незначительный, например, покупка обуви, может приобрести иной, непривычный, магический смысл, если совершает этот поступок старший жрец и читатель смотрит на привычную для себя действительность его глазами (“Новые ботинки”).

Взаимоотношения людей в таком мире максимально упрощаются: секс составляет основу их единения, проявление дружелюбия, один из способов ведения диалога между мужчиной и женщиной. “на проходной комбината — милиционер зоя. нежная — как сестра. проходя я вложил ей мизинец в накрашенный рот. зоя его легонько погрызла — расстегнула замок у себя на брючках, метнула туда палец и достав мазнула мне нос. я кивнул ей — закрыв оба глаза. точно так же кивнула она. все это означало: как дела зоюшка? все хорошо? рад тебе! ты умница! будем жить!.. — здравствуй аист! доброе утро! ты хороший! береги себя!..” (“Овсянки”). И в этом контексте секс оказывается наиболее искренним проявлением человеческого естества, наравне с любовью к земле, привязанностью к ней, или смертью, все перечисленные элементы являются ключевыми категориями фольклорного мировосприятия, на взаимодействии которых строится художественный мир прозы Осокина. Ему чужда пошлость, так как все, что происходит с героями, — суть проявления их природных, исконных свойств, а естества в этом мире не принято стесняться.

Мотивы и образы в книгах Осокина взаимодействуют между собой: вода связана с женскими образами, но одновременно и со смертью, земля — с любовью и продолжением рода, а также с образами пугал, привязанных к земле. Любовь героя к путешествиям и географии в таком контексте воспринимается как гипертрофированное проявление любви к земле: “я столько местностей перецеловал — что мне давно уже некуда складывать удостоверения о почетном гражданстве” (“Скаты”). Безусловно, любовь героя к земле не имеет никакого отношения к деревенской прозе, это онтологическая привязанность к месту, исторической памяти и традициям, утрачиваемым в наше время, мифологизация окружающего пространства, наделение его собственной, художественной красотой.

Главным для героя Осокина является взаимодействие с природой, включение себя в единый контекст ее жизни. “из всего что я могу делать — самое главное и постоянное лишь умение здороваться с реками. и вся надежда моя теперь только на то”, — говорит он в “Утке на барабане”. Он общается с ветром, шепчет магические заклинания, которые сочиняет на разных языках, оставляет природе гостинцы и подарки, пытается включиться в этот бесконечный процесс существования, изменения, роста, за которым ему, к его сожалению, остается преимущественно наблюдать. Он стремится сменить свою незавидную роль и из пассивного наблюдателя стать участником этой жизни, придумывая себе различные ритуалы и правила, как, например, в “Сухой реке”, он напоминает читателю “ритуалы верхнего услона — кто помнит: пальба из помпового ружья ради летней радости “из окна прямо в дверь туалета” — скатывание на велосипеде с вершины горы с голыми дачницами на багажнике — кормление кашей огородного пугала и наречение его александром — ловля ветра пустой бутылкой с анной без трусиков — теплой и родной”.

Привязка к топографии — желание обогатить историю того или иного места своим личным воспоминанием, создать вокруг себя собственную пространственную мифологию, заполненную не только историями о других, незнакомых людях, но и о близких, когда-то любимых. Таким образом, пространство обитания сужается до пространства воспоминаний и приобретает иную плотность.

Книга книг Дениса Осокина имеет и свою определенную визуальную структуру — его тексты подобны стихам и написаны вне зависимости от наличия или отсутствия рифмы в столбик, оставляя читателю широкие поля для заметок. Писатель отказывается от использования прописных букв, возможно, для большей плавности повествования, а возможно, для того, чтобы текст визуально воспринимался на общем фоне листа как однородное повествование, заполняющее страницу. Визуальное восприятие текстов играет немаловажную роль в оценке текстов Осокина, где уживаются картинки, кириллическое транскрибирование слов на разных языках, ритмизованная проза, оформленная как стихи, и собственно стихи. Все эти элементы живо взаимодействуют между собой, и одно совмещается с другим, создавая нечто третье, особый жанр, находящийся на границе между прозой и поэзией.

Упоминание большого количества географических названий, топографических имен и особенностей поведения различных народов сбивает читателя с толку, и на первый взгляд начинает казаться, что во многих произведениях автор лишь воссоздает традиции и мифы тех или иных народов. Тем не менее его проза лишь в некоторой степени основана на фольклорных темах и образах, в остальном она совершенно оригинальна — это современность писателя, поместившего себя в пространство сказания. Здесь нет героев, но есть незавершенное время, бесконечность, где каждый день напоминает предыдущий и изменения не затрагивают никого, кроме людей — они стареют, здесь все неизменно и вечно. Возможно, поэтому в прозе Осокина нет сложных сюжетных конструкций, для него сюжет — лишь повод для разговора о вечном, для попытки на фоне происходящих с человеком мелких, ежедневных изменений заглянуть за изнанку бытия. И даже странные происшествия, которые случаются с героями его миниатюр, воспринимаются вполне естественно в мире, в котором они обитают: “и то что с ней произошло много лет назад — случай хоть и редкий — но не из ряда вон для деревень утонувших в болотах, окруженных такими лесами”. (“Фигуры народа коми”). Ничто не может поколебать сложившийся уклад вещей в этом мире, кажется, будто, исчезни человек — ничего и не изменится, так же будет течь река, так же будут расти деревья. И тот неявный шум вечности, что удается уловить писателю, оказывается в итоге самым значимым, ведь, по его собственным словам, “у меня / в каждой книге / в е т е р / потому что / сушит глаза”. (“Ермица”).

Марта Антоничева

magazines.gorky.media

Чистая поэзия Дениса Осокина : Daily Culture

На сегодняшний день Денис Осокин является одним из самых известных и признанных авторов России. Ему всего 38 лет, но он уже успел проявить себя не только как талантливый прозаик, но как поэт, сценарист и режиссер. В родной Казани региональный телеканал запустил авторский проект Осокина об этносе народов Поволжья. По его сценариям снято уже три фильма – «Овсянки», «Небесные жены луговых мари», «Ангелы революции». Копилка писателя переполнена литературными наградами: премия «Дебют», премия Андрея Белого за лучшие прозаические работы, две премии Гильдии киноведов и кинокритиков России «Белый слон», премия «Ника» и премия Азиатско-Тихоокеанской киноакадемии за лучшие сценарии. Его стихи и проза публиковались в самых известных литературных изданиях. Профессиональная жизнь писателя развивается стремительно и гармонично.

Уже четырнадцать лет имя Дениса Осокина известно большой литературе, но массовая популярность пришла к автору относительно недавно. В 2010 году режиссер Алексей Федорченко экранизировал повесть «Овсянки». А спустя год увидела свет одноименная книга, которая открыла широкому кругу читателей магический мир автора. Мир, в котором птицы овсянки вовсе не птицы, а скорее духи леса, вестники судьбы, а может быть даже посланцы Бога или сопровождающие в иное пространство, совершенно недоступное в реальности и ясно ощутимое в прозе Осокина. Мир, в котором «анемоны – это не цветы», а лишь один из элементов его постижения.  Этот мир наполнен легендами, поверьями, частушками и анекдотами.

В нем много смешного и по-детски наивного. Пространство Осокина отводит человеку скромное место – он лишь часть чего-то большого и мало постижимого. Именно от этого человек так умиротворен. Ему не нужно сгибаться под грузом своей значительности, он не центр, равновесие восстановлено. 

Телесная любовь и смерть – основные мотивы прозы Осокина. Они связанны друг с другом. Писатель формулирует идею, что любовь всегда будет сопровождаться осознанием неизбежности смерти. Только любовь равна жизни и смерти. И только она остается, когда смерть сменит жизнь. Умереть так же естественно, как и жить. А значит, нам остается одно – любить друг друга всей душой и всем телом. Ведь любить так естественно. Это как прогулка «после работы…по улицам и скверам», как поцелуи до слюнных пузырей. И когда «помаду… всю съели», можно свернуть в развалившийся дом или спрятаться в комнате, именуемой «детской». Через сильно развитое эротическое начало герои прозы Осокина передают читателю свою жажду жизни, неиссякаемый оптимизм и веру в самое лучшее. Это, своего рода, современное переложение архаической сути языческих верований, когда обнаженное тело было частью культа изобилия, плодородия и защиты человека от враждебных сил. 

Проза Осокина вообще больше походит на сказку, повествование превращается в монолог рассказчика, почти шепотом передающему читателю самое сокровенное и важное. Так называемая «облегченная пунктуация» автора вкупе с отсутствием заглавных букв сохраняют доверительное настроение, упрощая знакомство читателей с текстом. 

Стоит обратить внимание и на иллюстрации автора к книге, которые выполнены в стиле лубочных картинок с пояснительными надписями. Рисунки, как и тексты писателя, не чужды телесности. Они выступают как связующее звено между темой и ее развитием. Так, надпись эту тему задает, рисунок дарит читателю образ, ну а текст – последняя и самая важная инстанция в восприятии прозы Осокина. 

Говорить и писать о Денисе Осокине можно много. И этого всегда будет мало. Необычайно четко охарактеризовал писателя и все его творчество автор статьи «В стране анемонов и овсянок» Генрих Кранц: «Осокин прост, как глубина, которая неизвестно, что в себе таит». Действительно, к самобытной прозе автора нельзя относиться равнодушно, это невозможно сделать. Его тексты волнуют и увлекают за собой в иное измерение, наполненное ритуалами и сказаниями, в котором человек мирно соседствует с существами иной природы, прислушивается к ним, отвечает. Проза Осокина возвращает человека к его естеству – он обнажает не только тело, он сбрасывает защиты со своей души, заново познавая красоту и таинственность природы, которая больше, сильнее и мудрее смертных людей. Она слышит человека, отвечает ему, любит и призывает к любви каждого.

Проза Осокина свободна от навязчивых претензий на уникальность, в ней нет места героизму, борьбе со злом. В ней нет места самому злу, пафосу, пошлости. Автор удивительным образом, не используя ни рифм, ни стихотворных размеров, превращает свою прозу в чистую поэзию, наполненную фольклорными мотивами, стремлением к жизни простой и бесконечно радостной.

Медведева Алина



dailyculture.ru

Книга "книг" Дениса Осокина - КРОССОВКИ и ПЛЕЕР — LiveJournal

Наверное, я отстал от жизни. Или, может быть, жизнь проходит мимо (или я прохожу мимо неё?), но мне до сих пор не довелось посмотреть фильм "Овсянки". Тот самый, который два года назад собрал кучу призов на Венецианском фестивале. Тот самый, где герои – представители исчезнувшего племени меря – в соответствии с древним обычаем своего народа кремируют на берегу реки тело жены одного из героев.

Любой уважающий себя финно-угр уже давно посмотрел "Овсянок" и теперь с нетерпением ждёт выхода на экраны "Небесных жён луговых мари", нового фильма Алексея Федорченко. Меня же, не видевшего эту картину 25-процентного финно-угра, оправдывает лишь то, что я всё-таки читал книгу с таким же названием.

Да ещё какую! Если верить автографу на форзаце, в моих руках сейчас экземпляр №1 в Марий Эл! Книга была подарена автором нашему земляку, театральному режиссёру Алексею Ямаеву. В начале года Алексей любезно одолжил мне её почитать и до сих пор (каюсь!) не получил обратно. Что касается автографа, он датирован августом прошлого года, значит книга действительно попала в нашу республику сразу после выхода в свет.

К чтению, честно говоря, приступил не сразу. Сперва смущали орфография и вёрстка книги. В текстах Дениса Осокина совсем нет запятых, переносов и заглавных букв. Каждый абзац представляет собой монолитный "кирпичик", в котором даже последняя строка растянута (для устойчивости?) на всю ширину. А некоторые тексты имеют вид узких колонок. Но это не стихи, рифмованных строк там не найти.

Поля в книге очень широкие, словно для заметок читателей. Визуально это воспринимается хорошо, но читать тяжеловато. Приходится "вгрызаться" в эти плотные текстовые "блоки", рискуя "подавиться" или "обломать зубы".

Ещё вызывали смущение некоторые заголовки. Ничего не имею против "Ящериц, набитых песком" или "Пыльного Миши", но, извините, "Мастурбирующую жену" или "Половую связь Еужена Львовского с зеркалом" хотелось перелистнуть, не читая. Хотя, вроде бы, не ханжа...

Повесть "Овсянки", как выяснилось, совсем короткая. Наверное, таким и должно быть произведение, способное легко превратиться в сценарий фильма. Страниц двадцать – очень малая часть небольшого по формату, но увесистого томика.

Сюжет простой, и пересказывать его нет смысла. Только в фильме, если верить Википедии, главные герои после визита к проституткам погибают: "Овсянки, вырвавшись из клетки, взлетают перед лицом Мирона, ведущего автомобиль – и машина слетает с Кинешемского моста в "великую мерянскую реку" Волгу. Главные герои тонут. Но принять смерть от воды, по выдуманной создателями фильма мерянской вере, – значит обрести бессмертие". В книге же они остаются живы.

Все двадцать семь произведений, вошедших в сборник "Овсянки", автор, не мудрствуя лукаво, называет "книгами". Причём, независимо от размера. Большинство из них написано в объёме рассказа. Некоторые, как "Овсянки", тянут на повесть. Есть и совсем миниатюрные вещи. Но количество страниц их размер не определяет, поскольку ширина текстовых колонок варьируется от 3,5 до 7,5 сантиметров. И поля, как уже отмечалось, широченные.

Творческий метод Дениса Осокина легко подвести под ярлык "магический реализм". Но это не значит, что тексты его одинаково легко будут восприняты любителями Гоголя и Булгакова, Маркеса и Борхеса, Павича и Кундеры, Кафки и Майринка (перечислил только тех, кого читал). Наверное, чтобы по достоинству оценить творчество этого писателя, надо иметь особый вкус к фольклору. Этакое "мифологическое мышление", которое в живописи, кстати, замечательно демонстрируют наши финно-угорские художники-этнофутуристы.

С Францом Кафкой, которого знаю, пожалуй, лучше прочих магических реалистов, Дениса Осокина роднит тщательность в описании мелочей. Писатель, словно через лупу, рассматривает и педантично изучает своих героев. В поле зрения его попадают не только люди, но и животные (птицы, ящерицы), растения (сирень, анемоны), неодушевлённые предметы (огородные пугала, балконы, ботинки, зеркала). И ещё одно отличие: у Кафки нет ничего национального. В то время как тексты Осокина насквозь пропитало "этно".

Самая "марийская" вещь в сборнике – рассказ "Новые ботинки", написанный в 2005 году в посёлке Морки. Но патриотам малой родины он вряд ли понравится. Очень уж приземлённо живут его герои. Смотрят телевизор с развлекательными передачами, едят пирог из консервов-скумбрии, ездят в райцентр за товарами. Слишком много здесь узнаваемого. Слишком мало того, чему можно удивиться и порадоваться.

"...капитон-кугыза – дед капитон или дядя – старый человек – за семьдесят. красный свитер с надорванной горловиной – черная шапка – черный тулуп. из-под шапки уши топырятся – а в руке палка. он живет в большом довольно селе шиньша – у дороги параньга-морки – с женой и дочерью. так-то у него пятеро детей – все давно отдельно. сын михаил здесь же в шиньше – сын василий в шурге поблизости – дочь лилия в йошкар-оле в столице – наталья в волгограде. младшая сашук с детства сильно болеет – никуда ни к кому не уехала. и жена капитона алена пять лет как почти ничего не видит. в субботу – девятого апреля – в семь двадцать утра капитон поднялся на трассу – сел в параньгинский автобус – и поехал в морки покупать ботинки..."

Завершают книгу несколько стихотворений Дениса Осокина, опубликованных под псевдонимом "Веса Сергеев". Они даже не упоминаются в "Содержании" и, следовательно, не образуют отдельной "книги". Стихи, тем не менее, достойны внимания. Как минимум, они забавны. "...слышится – енот заплакал. / я скорей проснулся. / в лес большой и очень влажный / сразу потянулся. / бегал я в сырых деревьях, / наступал в болота, / страху своему не верил / – всё искал енота..."

Одно из стихотворений Дениса Осокина, между прочим, вошло в фильм "Овсянки" в виде песни "Запах лета". Оно отчасти биографично, поскольку за плечами у автора несколько лет работы над диссертацией о народных названиях лекарственных трав.

я с утра пошел в аптеку
и купил мыльнянку там,
а еще сухой калины
и рябины килограмм.

топяную сушеницу
и конечно же чабрец,
кукурузных рыльцев ворох,
птичий горец наконец.

льнянку с листьями брусники,
почки молодой сосны,
мяты, пижмы, цвета липы,
и кукушечкины сны.

одуванчиковы корни,
можжевельника плоды,
и еще сто двадцать пачек
всяческой смешной травы.

все принес домой – и в баке
тут же вместе заварил.
просто очень захотелось
чтобы запах лета был.

kabochek.livejournal.com

Денис Осокин. "Овсянки" - remidios_fine — ЖЖ

Современное литературное пространство настолько густо населено,
можно даже сказать перенаселено,
что пишущему человеку удивить искушенного читателя
и заставить его обратить на себя внимание чрезвычайно сложно.
Денису Осокину это удалось.

Отличительной чертой "прозо-поэзии" Осокина можно считать то, что в ней нет ни претензий на исключительную интеллектуальность, ни героизма, ни борьбы со злом, ни самого зла в его активном проявлении, ни пафосных поэтических воспарений, ни пошлости — есть тихая поэзия авторского фольклора и забытой простой жизни в ее первозданной чистоте.

С первых же предложений попадаешь в атмосферу неторопливого северного сказа, который поначалу воспринимается в своей простоте даже, в какой-то мере, по-детски незатейливым, но потом все больше окутывает легкой мистической дымкой, увлекает и ведет за собой, словно заманивает в заповедный лес, туда, где когда-то жило финское племя меря. Кому — как, а мне сопротивляться этому совсем не хотелось.
  Читая Осокина, попадаешь в чудесный край, со спокойным народом, говорящем на ласково шуршащем финно-угорском языке, который насчитывает (любопытная деталь), ни много ни мало, шестнадцать падежей. В этих местах не услышишь витиеватых фраз, здесь не принято говорить много, здесь даже русская речь имеет особую интонацию, и свой, неповторимый, словарный запас: обычно веретеницей называют ящерицу-медянку, в "Овсянках" же веретеницей зовется любимая девушка, хотя, можно допустить, что это слово — авторское. Но я помню свое первое знакомство с живым северным наречием: сразу по прилету, в буфете аэропорта Сыктывкар я увидела ценник к продукту: "кУра". Как же мне, южанке, было смешно, ведь я это слово встречала только в учебнике по диалектологии!
 Уже на второй странице повести мне стало ясно, что в прозе Осокина нет ничего случайного — здесь царят свои законы. Авторская речь — намеренно короткие и простые предложения — напоминает манеру общения жителей лесных деревень, современных берендеев здешних мест, и является скупым средством изображения особого стиля жизни этого края:
 "народ странноват тут — да. лица невыразительные
 как сырые оладьи. волосы и глаза непонятного
 цвета. глубокие тихие души. половая распущенность. страсти не кипят. частые разводы, убийства и самоубийства не имеют видимых оснований.
 ласка всегда внезапна, исступленно-отчуждена..."
 Народ странный, и текст, соответственно, странный, и странность эта манифестируется с самого начала — псевдонимом, под которым опубликована повесть — Аист Сергеев, герой-рассказчик представляется читателю:
 "аист — редкое имя. мерянское — ясно. нравится всем. мой папа был поэт из соседнего кологрива — печатался в газете ‘огни унжи’ под псевдонимом сергеев веса".
 Стихи папы Весы Сергеева, поэта "от природы", тоже присутствуют в повести. И есть во всем этом что-то от картин художников-примитивистов, которые стилизуют детское видение мира:
 
 "унжа—река.
 в ней раки и рыбы
 носят знакомые имена:
 аня и леша, паша и кира.
 унжа-река..
 унжа-река..
 
 спит подо льдом
 перловица татьяна.
 окунь сережа не спит.
 ты не глотай только
 нашу мормышку
 — сильно живот заболит".
 
 Человек-аист покупает овсянок — птиц, а птицы оказываются не совсем птицами — то ли духами леса, то ли посланцами Бога, то ли вестниками судьбы, то ли свитой сопровождения в мир иной Тани, в девичестве Овсянкиной. Читатель, сам того не замечая, оказывается в круговороте миров — мира реального, соприкасающегося с потусторонним. В начале повести Аист видит длиный сон о лесном народе, добрых узЮках, которые уводят его друзей к себе в гости, в топи, а потом наступает утро с жестковатым возвращением в реальность, нарисованную со свойственным автору мягким юмором:
 "утром ходила милиция по квартирам — у соседнего дома убили мужчину — тыкала всем фотографию жертвы. я еще не чистил зубов — а мне уже показывают мертвеца на полароидном жутком
 снимке. ну вот — началась неделя. огорченный я заправлял кровать. овсянки как будто мне говорили:
 и куда ты притащил нас, безмозглый аист?"
 При кажущейся простоте изложения в повести фоном идет вечное. Главная линия — противопоставление жизни и смерти, это отмечают и другие рецензенты этой повести: проводы в последний путь молодой женщины. Отношение и к жизни, и к смерти в этих неюжных краях по-житейски спокойное, восприятие смерти отстраненное, без особого проявления внешних эмоций. Между жизнью и смертью — эротика, неотделимая составляющая жизни, у мерян она тесно сплетается еще и со смертью, образуя триединство жизни, смерти и эроса, свойственное древнему миру язычества, в котором нет страха смерти*. Осокин спокойно констатирует, что эротическое не является ни запретным, ни стыдным, напротив, оно есть само естество.
 Каркас сюжета — описание странного похоронного ритуала народности меря (явно вымышленного): провожающие "дымят", т. е. поверяют собеседнику тайны интимных подробностей из совместной жизни с покойным супругом. Рассказывать о таких моментах можно по-разному, здесь делается это "по-мерянски" просто, автор не переступает грань, за которой начинается вульгарность. Эротические моменты у Осокина первозданно чисты, чем и подкупают. Часто присутствует легкая усмешка, здесь живет здоровое естество.
 Почти в самом конце повести, после сжигания трупа Танюши, жены директора комбината Мирона Алексеевича, на обратном пути из своего сакрального путешествия, Аист и Мирон Алексеевич возвращаются к реальности совершенно житейским способом: на улице к ним подходят две женщины, которые обращаются с недвусмысленной фразой "вы нас не хотите?", и вот уже насквозь "продымленные" горем мужчины останавливаются в гостинице, где и проводят ночь с местными жрицами любви.
 Напоследок читателя ожидает еще один сюрприз: как выясняется, Аист Сергеев, рассказчик, есть не кто иной как утопленник, повествующий о своей кончине, то есть, вся повесть — привет "оттуда". Героям "помогают" утонуть в реке Нее все те же овсянки, а смерть через ненамеренное утопление по представлению меря — обретение бессмертия, то есть, вся повесть — послание из потустороннего мира:
 "на рдестах-водорослях и боках мертвых рыб я отстучал эту книгу. а теперь начало весны. я вернулся под мост в кинешму. здесь
 теперь мое постоянное жительство. меряне утонувшие тому назад лет тысячу сказали мне что нея — значит овес. я расхохотался. я активно учу наш
 язык. и мирон алексеевич учит. он перебрался в
 оку — поселился за мещерской порослью. через рыбацкие лунки выбирается на танюшин холм.
 носит на поясе ее кости. кроме воды и любви
 друг к другу у мери ничего нет. река скоро
 вскроется. я дойду до коноплянки — и попробую
 пристроить написанное в какой-нибудь ее журнал".
 
 Денис Осокин предлагает читателю свои, как он сам их называет, сказки для взрослых, а сказка — это игра в волшебство, у каждой игры — свои правила, каждая игра предполагает условности, и читатель должен эти условности принять. Автор любит своих героев и заражает этой любовью читателя, он все время улыбается про себя, и читатель улыбается вместе с ним — как же иначе, кроме как с улыбкой, можно расценивать сцену утреннего приветствия на проходной Аиста и Зои-милиционера. Или чего стоит такая характеристика: "она была очень сильно мертва".
 В одном из интервью автор признался, что во время работы над повестью чувстовал мистический трепет и беспокойство за близких, словно в этот момент, описывая смерть героини, кликал на себя беду. Духовное состояние автора всегда, порою даже помимо его воли, отражается в написанном, поэтому проза получилась живая, теплая и светлая.
Раиса Шиллимат http://www.promegalit.ru/publics.php?id=4274


ЧИТАТЬ
Денис Осокин. "Овсянки"
http://lib.rus.ec/b/355667

Мои обе таксы спят.
мягко уши их хрустят.
потому что эти уши
в кулаках моих лежат.
мне хороший снится сон.
дышат таксы с двух сторон.
не уронится кастрюля.
не пиликнет телефон.
рыбы смотрят на меня.
это середина дня.
в их аквариумах темных
лучшие мои моря.
куклы надо мной сидят.
камни разные молчат.
пусть живут на этих полках
миллионы лет подряд.
на меня глядят чижи,
фотография жены,
терракотовые воины,
керосинки в этажи.
из угла – велосипед,
под кроватью – пыльный дед,
жалюзи не пропускают
темно-темно-темный свет.


Я с утра пошел в аптеку
и купил мыльнянку там,
а еще сухой калины
и рябины килограмм.
топяную сушеницу
и конечно же чабрец,
кукурузных рыльцев ворох,
птичий горец наконец.
льнянку с листьями брусники,
почки молодой сосны,
мяты, пижмы, цвета липы,
и кукушечкины сны.
одуванчиковы корни,
можжевельника плоды,
и еще сто двадцать пачек
всяческой смешной травы.
все принес домой —
и в баке тут же вместе заварил.
просто очень захотелось
чтобы запах лета был.

http://www.litsnab.ru/literature/4937

remidios-fine.livejournal.com

Денис Осокин пишет стихи - galareana — LiveJournal

Знаете, для меня художественная реальность — это не меньше, чем реальность физическая. А, может быть, больше. Поэтому то, что я создаю, те выводы, к которым я прихожу — это художественная правда. Это более чем правда. То есть, правда — это Правда Жизни. А художественная правда — это Правда Более Чем! Я в эти выводы свои верю. Если буквально подходить, например, что огородное пугало, мертвый оживший жук и девочка, обнимаются, читают друг другу книжки и помогают друг другу жить, естественно, я не жду увидеть это в реальности. Но подобные сцены физической реальности правдивее. Я знаю, что у художника есть такая счастливая возможность достраивать, перестраивать как угодно мир, в любую сторону пускать время…

— И вы этим пользуетесь.

— Я пользуюсь! И счастлив что могу. И обязан значит. Вся моя мистика, все мои чудеса, они тяготеют к моей личной и к космической этике, я решаю вопросы этического толка.

иногда вывешиваю под настроение фрагменты из своих книг. У меня есть две книги об огородных пугалах, одна называется «Огородные пугала», вторая — «Огородные пугала с ноября по март». О том, как пугала живут зимой. Их зимняя жизнь, оказывается, интенсивнее, трогательнее и нежнее. Я вывешиваю эти фрагменты из книг для собственного удовольствия, под свое, чаще всего распечальное, настроение, чтобы самого себя порадовать и утешить, плюс потому что всегда хочется ими делиться, потому что я литературой своей горжусь. Сейчас у меня в работе, как всегда, несколько произведений. Какие-то я складываю на ходу, прежде всего, поэзию. Стихи я записываю в телефон или в блокнот. А прозу, особенно требующую работы с материалом, на бегу не попишешь. Среди книг, которые у меня в работе, например, — третья книга о пугалах, называться она будет «Огородные пугала не умеют прощаться». Двумя книгами о пугалах я закрыл весь календарь и, казалось бы, рассказал достаточно. В первой книге речь шла о том, как пугала живут в дачно-летний период. Во второй — их жизнь с ноября по март. Календарный год закрыт, и мне стало так грустно, я так героев своих и их мир полюбил. Мне вообще свойственно писать продолжения, возвращаться к любимому, не прощаться. Вот я и пишу. Книга о не умеющих прощаться пугалах — во многом комичная, много смеюсь, когда с ней сижу. Начинается она с того, что однажды вечером в дом к писателю — автору тех самых двух книжек — врывается целая орава окрестных пугал, и они с очень грубой бранью берут писателя кто за горловину свитера, кто за горло со словами: «Мы узнали, что ты решил о нас больше не писать. Не вздумай, прибьем!».…
Источник : https://m.realnoevremya.ru/society/culture/82595-razgovor-o-kino-yazyke-i-literature-s-denisom-osokinym

galareana.livejournal.com

Всероссийская перепись мертвых: проза Дениса Осокина

Денис Осокин. Огородные пугала с ноября по март. М.: АСТ, 2019

Рано или поздно этот день наступает почти для каждого писателя, не бросившего вовремя свой неблагодарный труд. Я говорю про день, когда из печати выходит первая книга избранных текстов. Такие сборники принято описывать навязшим в зубах штампом «промежуточное подведение итогов». Будем честны — как правило, это всего лишь легкий способ напомнить о себе, временно или навсегда провалившись в яму под названием Не-о-чем-писать. Аккуратно расставленные в хронологическом порядке тексты под обложкой с задумчивым портретом автора, наверное, самое печальное украшение стендов с современной русской литературой. Если бы хрустальный сервиз в бабушкином серванте был бы книгами, то как раз такими.

К счастью, новая книга Дениса Осокина — другой случай. Сборник из полусотни текстов «Огородные пугала с ноября по март» готовился не один день, автор не только сделал концептуальную выкройку того, как должны располагаться тексты, но и надзирал за крайне непростой версткой. Как результат — пятьсот с небольшим страниц, на которых уместилась большая часть из написанного Осокиным за двадцать лет: от юношеского цикла «Ангелы и революция», принесшего ему «Дебют», до последних текстов, превратившихся в фестивальное кино.

Столь честным и серьезным подходом к составлению книги писатель добровольно раскрывается и становится предельно уязвимым, и теперь, собранные вместе, его вещи обнажены и готовы к препарированию. Теперь становится ясно, какие из них выдержали проверку временем, а какие останутся сиюминутными публикациями из толстых журналов.

Недавно Денис рассказывал о «Пугалах» на презентации. Одна из читательниц резонно заметила, что по сборнику создается впечатление, будто в текстах Осокина за двадцать лет не произошло никакой эволюции. Возможно, в этой реплике слышен некоторый упрек. На самом же деле в подобном не-развитии нет ничего плохого — автор, всю жизнь пишущий один текст, нам прекрасно знаком со времен модерна. Примечательно другое.

Производя один и тот же бесконечный текст, Денис попутно создает множество гетеронимов, или, как их назвали бы в школьном учебнике, литературных масок. Самый известный из них — Аист Сергеев, именем которого подписаны «Овсянки» и «Снежные подорожники». Но на страницах книги появляются еще и его отец, поэт-наивист Веса Сергеев, румынский эмигрант Еужен Львовский, загадочные Валентин Кислицын, Валентин Каменский и целая толпа безымянных авторов, которых сам Осокин лишь «переводит»: с коми, латышского, чувашского.

К этому приему обычно прибегают, чтобы привести в подобие системы внутренний каталог авторских методов письма. Элегии Фернандо Пессоа писал под одной личиной, авангардистские опыты подписывал другими именами, классицистские упражнения — третьими. Но авторы-рассказчики Осокина действительно схожи до степени смешения даже на уровне визуального оформления текста — выравнивание по ширине страницы, никаких заглавных букв, минимум знаков препинания. Интонация у них тоже одна на всех, это голос усталости. Не интеллигентской усталости от мира и жизни (напротив, витальности осокинских героев можно только позавидовать), а предельной усталости телесной, когда нет сил даже на то, чтобы уснуть. Из этого постоянного истощения и рождается бесконечный текст Осокина, утомленное тело, частью которого является и сознание, вновь и вновь рождает осколки мира и историй, в нем происходящих. Сознание раскалывается на множество сущностей, которым может показаться, будто они существуют автономно, а не являются разрозненными частями чего-то цельного.

Порой эти личности и вовсе становятся неожиданно идентичными, как, например, Мирон Алексеевич из «Овсянок» и рассказчик «Половой связи Еужена Львовского с зеркалом». Их двойничество подчеркивается тем, что Осокин наделяет их одними и теми же фетишами: внимание к волосам на теле, завороженность мертвым телом и смертью, навязчивое желание, чтобы партнерша после фелляции проглотила семя (весьма прозрачная и распространенная в литературе модерна метафора болезненной невозможности коммуникации). Зачастую единственным знаком того, что мы имеем дело с новым героем-рассказчиком, оказывается смена локации.

География и время повествования вообще крайне важны для Осокина, они заменяют ему привычную проработку персонажа. Пространства, в которых живут его проза и стихи, редко смещаются западнее Дрины. Персонажи Осокина родом из Поволжья, Румынии, Польши, Чехии, балканских республик. Последний регион особенно очаровывает писателя и его героев, поющих по-сербски и македонски. И он же предательски подсовывает ключ к пониманию того, откуда произрастает многое из осокинской прозы.

gorky.media

Разговор о кино, языке и литературе с Денисом Осокиным — Реальное время

Прозаик и драматург о работе в кино, новой книге и исчезающих языках

Фото: Максим Платонов

Денис Осокин готовит новую книгу и преподает в институте, ждет новых предложений от режиссеров. Его волнует ситуация, которая сложилась с изучением татарского языка в республике. По роду деятельности Осокин знает, как важно сберечь национальные языки. Об этом он рассказал в интервью «Реальному времени».

«Кино дорогое производство»

— Денис, вы активно и очень успешно работали в кино. Сейчас наступила пауза, или мне это показалось?

— Нет, это не пауза. Просто в настоящий момент нет картин в запуске. Но сценарии есть. Три года назад начались всем известные трудности, экономические и политические, и поскольку кино — это крайне дорогое производство, оно стало сниматься меньше. В это новейшее время все крайне осторожно расстаются с деньгами — и частные продюсеры, и государство. Всё осложнилось. Многие режиссеры пока сосредоточились на сценарной работе, генерируют идеи, пишут сценарии. Все по-разному. Я сейчас больше забочусь о литературе, литература — это для меня главное, моя родная вода, мой родной язык, а у меня не так много времени и сил.

— Но вы пишете сценарии?

— Сценарии писать я продолжаю — и для Алексея Федорченко, своего давнего соавтора, пишу, и для других продюсеров и режиссеров, и даже для себя. К кинопредложениям я всегда открыт, это мой основной источник существования. Но если в кино что-то замедляется, то, несмотря на жесткий финансовый минус, это для меня большой личный космический плюс, потому что освобождается время для того, чтобы делать свое главное в жизни дело, то, которое кроме меня никто никогда не сделает. Я имею ввиду рождающуюся через меня художественную литературу. В последнее время я вообще стихи пишу. И счастлив, когда они получаются, когда удается их отвоевать у существования.

— А что за сценарий вы должны дописать для Федорченко, если это не секрет?

— Скорее секрет. Это сценарий по одной моей давней книге. Очень тонкий деликатный тревожный фильм-трактат о точках упора человека в этом полном опасностей мире, о котором человек так мало знает. Картина по своей атмосфере ожидается во многом мистичной, но не ради мистики, а ради абсолютно свободного поиска и Тут и Там. Я себе ее так представляю. Но заранее всего не знаешь. Когда пишешь — это как в экспедицию себя снаряжаешь и отправляешь. И этих самых точек упора, возможно, я не найду. Но вдруг тогда режиссеру удастся?..

«Если в кино что-то замедляется, то, несмотря на жесткий финансовый минус, это для меня большой личный космический плюс, потому что освобождается время для того, чтобы делать свое главное в жизни дело, то, которое кроме меня никто никогда не сделает. Я имею ввиду рождающуюся через меня художественную литературу». Фото pokolenie-debut.ru

«У художника есть возможность перестраивать мир»

— Вы вообще мистик или реалист?

— Реалист, но я постоянно думаю о категории чудесного, работаю с ней во всех своих книгах.

— Вы это придумываете или вы в это верите?

— Знаете, для меня художественная реальность — это не меньше, чем реальность физическая. А, может быть, больше. Поэтому то, что я создаю, те выводы, к которым я прихожу — это художественная правда. Это более чем правда. То есть, правда — это Правда Жизни. А художественная правда — это Правда Более Чем! Я в эти выводы свои верю. Если буквально подходить, например, что огородное пугало, мертвый оживший жук и девочка, обнимаются, читают друг другу книжки и помогают друг другу жить, естественно, я не жду увидеть это в реальности. Но подобные сцены физической реальности правдивее. Я знаю, что у художника есть такая счастливая возможность достраивать, перестраивать как угодно мир, в любую сторону пускать время…

— И вы этим пользуетесь.

— Я пользуюсь! И счастлив что могу. И обязан значит. Вся моя мистика, все мои чудеса, они тяготеют к моей личной и к космической этике, я решаю вопросы этического толка.

— Казанские кинематографисты каким-то образом проявляют интерес к вашим сценариям? У нас все же могут снимать ленты с небольшими бюджетами.

— Мы с казанскими кинематографистами, живя и работая в одном городе, знаем друг друга сто лет, всю жизнь дружим, добрая их половина вместе со мной работает на факультете кино и телевидения в Казанском институте культуры, а некоторые будущие — здесь учатся. Алексей Барыкин, с которым мы снимали «Сухую реку», заведует кафедрой киноискусства. И мы с коллегами не просто здороваемся, мы и дружим, наши режиссеры могут порой поинтересоваться моим мнением касательно своего проекта или какой-то идеи. А поработать вместе, найти бюджет — это всегда сложно. Между нами скорее — такой дружественно-консультативный союз. И в любой момент могут возникнуть конкретные планы.

«Для меня художественная реальность — это не меньше, чем реальность физическая. А, может быть, больше. Поэтому то, что я создаю, те выводы, к которым я прихожу — это художественная правда. Это более чем правда». Фото Максима Платонова

«Выходит моя четвертая книга»

— Что сейчас у вас происходит в литературе?

— Я подписал договор 2 года назад с издательством АСТ, где должна выйти моя четвертая книга. Она ожидалась раньше, сейчас задержалась, но как происходит, так происходит. Договор в силе, мы очень долго работали над версткой, потому что мои тексты трудно верстать, а верстка для меня крайне важна.

— А что за книга?

— Эта книга должна стать самым объемным сборником моих произведений. У меня же до сих пор три книги вышли. Первая — в 2003 в НЛО, вторая — в 2011 в «Азбуке-Аттикус», третья — в 2013 в «Эксмо». Этот сборник, который должен выйти сейчас, в нем будет все основное, что написано мной за 20 лет жизни в литературе всерьез. Там будет 48 произведений. В первом сборнике их было 22, во втором — 27, в третьем — 11 или 12. Я очень жду эту книгу, потому что книжки, которые у меня вышли, давным-давно закончились, их невозможно купить. Кроме этого, в новом сборнике будут вещи, которые еще не публиковались.

— Каков тираж?

— Тираж, как это сейчас бывает, не более четырех тысяч.

— Это немного, он очень быстро разойдется.

— Но прежде чем разойтись, она будет продаваться! И мы еще не договорились об имени для книги. Это очень важно. У меня есть свои предложения, у издательства могут быть свои.

— Периодически у меня в ленте в Facebook высвечиваются ваши посты. Был пост о пугалах. Это что, новый проект?

— Нет, я просто иногда вывешиваю под настроение фрагменты из своих книг. У меня есть две книги об огородных пугалах, одна называется «Огородные пугала», вторая — «Огородные пугала с ноября по март». О том, как пугала живут зимой. Их зимняя жизнь, оказывается, интенсивнее, трогательнее и нежнее. Я вывешиваю эти фрагменты из книг для собственного удовольствия, под свое, чаще всего распечальное, настроение, чтобы самого себя порадовать и утешить, плюс потому что всегда хочется ими делиться, потому что я литературой своей горжусь. Сейчас у меня в работе, как всегда, несколько произведений. Какие-то я складываю на ходу, прежде всего, поэзию. Стихи я записываю в телефон или в блокнот. А прозу, особенно требующую работы с материалом, на бегу не попишешь. Среди книг, которые у меня в работе, например, — третья книга о пугалах, называться она будет «Огородные пугала не умеют прощаться». Двумя книгами о пугалах я закрыл весь календарь и, казалось бы, рассказал достаточно. В первой книге речь шла о том, как пугала живут в дачно-летний период. Во второй — их жизнь с ноября по март. Календарный год закрыт, и мне стало так грустно, я так героев своих и их мир полюбил. Мне вообще свойственно писать продолжения, возвращаться к любимому, не прощаться. Вот я и пишу. Книга о не умеющих прощаться пугалах — во многом комичная, много смеюсь, когда с ней сижу. Начинается она с того, что однажды вечером в дом к писателю — автору тех самых двух книжек — врывается целая орава окрестных пугал, и они с очень грубой бранью берут писателя кто за горловину свитера, кто за горло со словами: «Мы узнали, что ты решил о нас больше не писать. Не вздумай, прибьем!».…

— Бунт пугал.

— Возмущение! Герой-писатель неожиданно для пугал растроган, называет их миленькими и говорит, что и сам не может с ними распрощаться, это выше его сил, да и просто неправильно и не нужно. В финале этой первой главы помирившиеся пугала и писатель скачут по комнате на стульях и табуретках и распевают латышскую народную песню «Обскакал я прусскую землю». Это вот все — типичная моя литература.

«Мне невозможно что-то требовать от моих студентов — идущий от меня материал таков, что с ним можно только дружить или не дружить. Вот я и как-то по-дружески с ними беседую и стараюсь поделиться самыми важными своими профессиональными выводами». Фото Максима Платонова

«Не сдать мне экзамен невозможно»

— Денис, а как вы рискнули пойти преподавать? Для творческого человека это всегда сложно. Письменный стол, ноутбук — и творить можно. Но прийти к студентам...…

— Я пришел сюда, когда гонорарный образ жизни стало вести невозможно. Между шестилетним периодом работы на ТНВ и тем, что здесь я уже 4-й год преподаю, у меня был именно длительный свободный период. Он длился 7 лет, у меня не было постоянной работы, и именно в этот период были сняты «Овсянки» и «Небесные жены луговых мари», и в это время мне больше всего навручали призов, и много всего происходило хорошего. И тяжелого тоже. Но можно было держаться, хотя было сложно.

— Штормило?

— Еще как. В 2013 году перед началом учебного года я пришел в институт. В институте мне обрадовались, взяли на ставку, сразу на должность доцента, предоставили очень много свобод в плане содержания моих курсов. Я очень благодарен факультету и его ключевым фигурам того времени за такую по-настоящему сердечную встречу. А читаю я — сценарное мастерство и кинодраматургию. Но я взялся за эту работу не только потому что искал работу, но и потому что мне есть что рассказать студентам. С практической стороны. Поделиться своими наблюдениями — и как писателя, и как киносценариста. И с самого начала мое преподавание стало приобретать форму творческой лаборатории. Я делюсь тем, что считаю нужным, и собственными примерами, и из авторов, которых люблю и уважаю. Рассказываю о взаимоотношениях литературы и кино. Я об этом много знаю. Поиск и обретение замысла, послания художника, с которым автор выходит к Миру, ко всему человечеству — с этого мы и начинаем и всегда говорим. То есть начиная с того, зачем человеку вообще быть автором, может быть, лучше не стоит? Так ли он Миру нужен? И далее уже о написании художественных текстов, которые могут лечь в основу фильма, с заявок и синопсисов по тем идеям, которые найдены. И как потом все превращается в полнокровный сценарий, какие особенности в языке художественной литературы и в киноязыке, все эти разницы я стараюсь показать. Делюсь опытом, даю задания, несложные, но интересные. Мне невозможно что-то требовать от моих студентов. Идущий от меня материал таков, что с ним можно только дружить или не дружить. Вот я и как-то по-дружески с ними беседую и стараюсь поделиться самыми важными своими профессиональными выводами. Очень много говорю о моей любимой традиционной культуре, потому что она из современного сознания выпала. А там такой океан идей! Для любых художников, и уж для кинематографистов!

— Вам трудно сдать экзамен?

— Очень легко. Нужно очень-очень постараться, чтобы мне не сдать.

«Национальное и языковое многообразие — это, без пафоса, подлинное богатство России. И если это не понимать и подрывать, то можно дойти до самых опасных вещей, масштаба сохранности государства». Фото inkazan.ru

«Язык — самое главное в национальной культуре»

— Сейчас у нас идет дискуссия по поводу изучения татарского языка. Поскольку вы человек, владеющий языками, как вы полагаете — это вымышленная проблема? Нужен или не нужен татарский язык русским детям?

— Меня крайне беспокоят эти разговоры. Что вообще за эту тему вдруг так взялись. Для некоторых языков это вообще вопрос выживания. В изучении и бытовании языка должна быть только помощь, а уж никак не тревожность, исходящая от самих разговоров во власти, что изучения языков должно быть меньше. Национальное и языковое многообразие — это, без пафоса, подлинное богатство России. И если это не понимать и подрывать, то можно дойти до самых опасных вещей, масштаба сохранности государства. Когда начались дискуссии по изучению национальных языков в школах, я всерьез обеспокоился, а мне начали писать мои друзья, у меня много друзей в республиках. Пишут, что в школах проводят анкетирование, спрашивают, нужен ли национальный язык, и многие ученики и их родители пишут, что не нужен. Я считаю, что если государство и вправе своих граждан в чем-то подтягивать, воспитывать, то как раз это надо делать в русле поддержания национальных культур, а язык — это самое-самое важное в национальной культуре, это попросту — все — и позвоночник, и кровь, и воздух. Уроки изучения национального языка в национальных регионах в таком контексте должны быть обязательными. Да, есть проблемы с кадрами, с педагогами, вот эти вещи и надо контролировать, не допускать к преподаванию не любящих свое дело или неталантливых учителей. А любящих и талантливых нужно поддерживать, помогать им, мотивировать к работе. Вот этим надо заниматься. Сейчас же все встревожились не на шутку. Потому что если на самом верху говорят, что проблема в том, что изучения языков у нас многовато (а его маловато, мало или почти нет вообще), то на местах тем более перестараются. Я бы хотел, чтобы государство было проводником интереса к изучению языков и даже не только проводником, но и мудрым наставником. Потому что человек инертен, ленив, замучен бытовыми трудностями. И конечно, многие родители легко сбрасывают из корзины своего стукающегося о землю семейного дирижабля лишний груз — самое беззащитное — уроки по языку. Языковое, национальное следует защищать еще больше чем экологию.

— Вы бы хотели, чтобы ваши дети хорошо знали татарский язык?

— Очень и очень. Я собираюсь сделать для этого все, что смогу. Если мы с ними будем здесь жить. А если нет — будем учить языки той земли, где окажемся. Язык — это кровь земли, на которой ты живешь. Зная его, ты будешь больше себя уважать, не будешь знать — останешься в сплошных глубоких минусах. Татарстан всегда был оплотом в языковой политике, примером для соседних республик. В финно-угорском мире, например, все гораздо сложнее. Там сложнее в разы. Там другой менталитет, там процент забвения языка выше.

— Там доминирует русский язык?

— Доминирует. В районах, в деревнях язык найти можно. Но в городах и вообще почти везде все держится на активистах, на отдельных ярких личностях, на фольклорно-этнографических ансамблях, на творческой интеллигенции. И все эти люди сейчас удручены тем, что говорится в Москве и происходит в Татарстане. Мои друзья пишут мне, что если такое творится в Татарстане, то что же будет у них?..

— А вы в каком объеме знаете татарский язык?

— У меня не тот уровень, чтобы сказать, что я его знаю, но я его изучал в колледже в старших классах и все время подучиваю. Могу работать со словарем и, слава Богу, есть у кого брать консультации! Татарский язык — это идеальный проводник в тюркский мир. Мне с изучением татарского очень повезло, потому что моим преподавателем в Академическом колледже при Казанском университете (первый выпуск, 1994 год), была самый лучший учитель татарского языка из тех, кого я встречал в своей жизни — Флера Садриевна Сафиуллина, в те годы декан факультета татарской филологии и автор основных современных самоучителей и учебников по татарскому языку. Для нас, для нетатарской группы колледжан, уроки татарского были праздником. А если в другом месте приходит учитель, который сухо пишет задания на доске и при этом много от тебя требует, потому что требуют и от него, а ты не понимаешь, зачем это тебе нужно, и начинаешь не любить язык. А чтобы знать язык, его надо любить или полюбить. Поэтому задача в том, чтобы было побольше таких учителей, каким была Флера Садриевна. А не в том, чтобы сделать изучение национального языка или языков в национальных республиках необязательным. Без своих языков Россия поблекнет и станет как раз таки той самой одной шестой частью суши. Или сколько там точно?..

Татьяна Мамаева

Справка

Денис Осокин родился в 1977 году в Казани, учился на факультете психологии Варшавского университета, окончил филфак КГУ. Прозаик, сценарист. Член Российской академии кинематографических искусств «Ника», член киноакадемии стран азиатско-тихоокеанского региона. Лауреат премии «Дебют», премии Гильдии киноведов и кинокритиков «Белый слон» за сценарий фильма «Овсянки», лауреат фестиваля «Кинотавр» за сценарий фильма «Небесные жены луговых мари», за этот же сценарий получил премию гильдии «Белый слон». Награжден премией Андрея Белого за сборник «Небесные жены луговых мари».

ОбществоКультураОбразование

realnoevremya.ru

Осокин, Денис Сергеевич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 января 2020; проверки требуют 2 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 января 2020; проверки требуют 2 правки. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Осокин.

Дени́с Серге́евич Осо́кин (род. 14 августа 1977, Казань, СССР) — российский прозаик, поэт и сценарист.

Учился на факультете психологии Варшавского университета (1994—1996), окончил филологический факультет Казанского университета (2002). Работал редактором творческого объединения «Панорама» на телеканале «Новый век» (Казань), автор и режиссёр цикла фильмов «Солнцеворот» о традиционной культуре народов Поволжья. Руководил казанским Центром русского фольклора.

Проза и стихи публиковалась в журналах и альманахах «Знамя», «Вавилон», «Октябрь», «Улов», «Топос», «Волга — XXI век», «Воздух», «Дирижабль» и др., сборнике произведений лауреатов и финалистов премии «Дебют» «Война и мир — 2001» (М.: ОГИ, 2002).

Повесть «Овсянки» (опубликована в журнале «Октябрь» под псевдонимом Аист Сергеев[1]) легла в основу одноимённого художественного фильма (2010, режиссёр Алексей Федорченко).

Член Российской Академии кинематографических искусств «Ника».

Член киноакадемии стран азиатско-тихоокеанского региона (The Asia Pacific Screen Academy).

Сценарист фильмов: «Овсянки» (2010), «Небесные жёны луговых мари» (2012). Соавтор сценариев к фильмам: «Инзеень-малина» (2007), «Ангелы революции» (2014).

1988—2000
  • Нана Джанелидзе, Тенгиз Абуладзе, Резо Квеселава (1988)
  • Юрий Клепиков (1989)
  • Александр Миндадзе (1990)
  • Станислав Говорухин (1991)
  • Резо Габриадзе, Георгий Данелия, Аркадий Хайт (1992)
  • Теймураз Баблуани (1993)
  • Пётр Луцик, Алексей Саморядов (1994)
  • Ираклий Квирикадзе, Пётр Луцик, Алексей Саморядов (1995)
  • Валерий Залотуха (1996)
  • Ариф Алиев, Сергей Бодров-ст., Борис Гиллер (1997)
  • Александр Миндадзе (1998)
  • Александр Бородянский, Карен Шахназаров (1999)
  • Валерий Приёмыхов (2000)
2001 — н. в.

ru.wikipedia.org

Денис Осокин – биография, книги, отзывы, цитаты

Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
А.С. Пушкин, «Евгений Онегин», 1831

Милая, очень душевная книга. Промискуитета много, но и он такой нестрастный, негрязный, тихий и домашний. Автор вроде бы ещё хотел шокировать нас своим синтаксисом, но как-то со мной в этом не преуспел, его отсутствие заглавных, запятых и других знаков смотрится симпатично и беззлобно.

Если бы не культурный бэкграунд автора, это было бы почти всё, что можно сказать о его прозе (но не стихах). К счастью, Осокин впитал в себя и сумел отразить (и очень много придумал сам, как пить дать) восхитительные языческие практики финно-угорских народов Поволжья. Звучит ужасно кондово, но по факту так и есть.

Да, этнография (воображаемая) – это его конёк. Он часто пытается избавиться от этой привязки, но самокопательные новеллы смотрятся куда хуже мистических. В себе копались тысячи авторов, рассказывали о своей любви, страданиях и поисках нового смысла. Пусть не все это делали в таком рваном темпе и не так занятно, но все это было. А вот щекочущий ужас, древний ужас, запросто живущий среди нас, в современной России, удаётся ему сполна. Увы, автор он всё-таки нишевый.

Зато какой. Это вогульское мление, лишь намеченное у Алексея Иванова в его отменных исторических романах Сердце пармы и Золото бунта ), у Осокина расправляет крылья и становится всем. Оно, конечно, не только вогульское, но и коми, и меря. Эта близость антимира, эта непосредственная связь с демонами, которые нет-нет, да и выглянут, исказят что-нибудь – здесь Осокин великий мастер.

В этом плане идеальна новелла «Новые ботинки». Она так ажурна, так стройна, так сплетена, что я её пару раз перечитал. Вглядитесь в этот мир, в котором надо постоянно задабривать силы, чтобы человек просто смог вернуться из города с новыми ботинками. И ведь чуть не сорвалось.

Вторая главная прелесть – сама география. Автор импонирует мне своей влюблённостью в Восточную Европу. Он упивается румынскими словами, тает от латышских терминов и повизгивает от Урала и Поволжья. Надо ещё чехов с поляками не забыть. Но это лишь широта охвата, а изюминка прелести (простите меня за нагромождение) в самой точке зрения, вернее – в точке отсчёта. В России Осокина нет столиц. Они лишь упоминаются. Но и то так, походя. Его мир – это мир Казани, Нижнего, уральских городов, воспетых Алексеем Ивановым в своём дайджесте Message: Чусовая . И, слегка неожиданно, Ивановской области и Ростова Великого. Они связаны между собой, как-то стянуты вместе, не через Москву, а напрямую. И об этом действительно интересно читать.

Судя по «Небесным жёнам луговых мари» автор принял то, что успех ему приносят этнографические страшные сказки, и смирился. В сборнике «Овсянки» он ещё боролся с этим. Тем, пожалуй, этот сборник и привлекает.

И стихи, как их забыть? Они внешне просты, как и проза, местами отчётливо напоминающая Наивно. Супер . Но стихи хорошие. Откровенно хорошие. Пусть их размер и ритмика (совпадающая по ощущениям, неожиданно, с переводными стихами из «Властелина колец») не манерны и не сложны, но они энергичны, быстры и насыщены смыслами. Такая характеристика туманна и похожа на описание какого-нибудь вина пошлым сомелье, но это именно то, что я думал, скользя по строфам. Надо же, в современном мире ещё пишут хорошие стихи! А может, это потому, что Осокин как раз умеет нырнуть в другой мир? Его страшные сказки ведь так очевидно это подтверждают.

www.livelib.ru

Рецензии на книги Дениса Осокина

Это чорт знает что! Только это не ругательство, а попытка классифицировать прочитанный авторский сборник Осокина и хоть как-то структурировать свои впечатления и, соответственно, отзыв. Потому что чрезвычайно трудно структурировать и классифицировать хаос, и трудно до невозможности проделать всё это с хаосом метафорическим, поэтическим, диапазон которого простирается от были до несуразицы.

Первое, что пришло в голову — эту книгу, скорее всего, нужно читать вслух. Просто для того, чтобы напитать, насытить написанные буквы соответствующими звуками, интонированными и модулированными чтецом так, как видится и слышится именно ему, чтецу. И дело даже не в том, что часть текста воплощена в рифмованные строки с тем или иным смысловым содержанием — хотя, конечно же, довольно быстро бросилось в глаза, проникло в уши и буквально попросилось на язык — попробовать прочитать «Утку на барабане» (а потом уже и другие стихотворные столбики) как РЭПовскую начитку — но тут талантец какой-никакой нужен, или хотя бы опыт, тут классическими бардовскими стажиками не заткнёшь дыру собственного неумения, и потому эта РЭП-начитка так и осталась произнесённая только внутренним голосом. А дело в том, что многие книги этого сборника читаются не как некое повествовательное произведение, а звучат скорее как некая своеобразная мантра, как поэтическая «рыба» — где важен размер и динамический ряд — а может быть, даже и как заклинание и обращение не сюда и здесь, к нам, живущим/жующим/читающим, а туда, вверх, к тому, кто там, наверху, крутит все эти молитвенные барабаны, колёса сансары и повозок Джаггернаута и надзирает за всем этим зверинцем. И потому важен уже не просто просмотренный глазами ряд чёрненьких печатных символов, которые мы называем буквами и из которых складываем слова и смыслы, а гораздо важнее произносимые нами звуки в определённой их последовательности и громкости и тональности и во всех прочих акустических параметрах и характеристиках. Потому что правильно исполненное вот это читательское «Ом-м-м-м…» вызовет соответствующий резонанс где надо и у кого надо, а мы в ответ получим те резонансные движения, которые сами же вызвали — образно говоря, мы рванём по некоему мосту, да строевым шагом — до раскачивания этого моста… и что из этого получится, трудно сказать, наверное, от каждого будет зависеть.

Если как-то что-то мямлить о смысловом ряде, то перед нами целый калейдоскоп бытовых и жанровых зарисовок, перемешанный и сплавленный в одно целое с мистическими верованиями, обрядами и культами разных малых народов и народностей Севера, с их фольклором и традициями, с их моралью и нравственностью — со всем тем, что составляет истинную непоказушную, не прянично-лубочную культуру — тут вам и песенки любовные и баюшные, и страшные рассказы и рассказки, и похоронные обряды, и тут же любовно-сексуальные традиции (и тут почему-то в голове закружились в своих воинственных танцах североамериканские индейцы и аборигены Австралии)…
И понимаешь постепенно, что жизнь — она ведь всего лишь то, что находится между преджизнью и послежизнью, что приходишь сюда из зазеркалья и туда же, в зазеркалье, отправляешься — недаром зеркала занимают в книге много места и вызывают сильное читательское внимание и интерес. И очень интересным показался (вкупе с зеркалами) образ людей-балконов и вообще балконов как таковых, выступающих как форпосты на линии фронтира — жизнь балконов и жизнь на балконах…

Вообще Осокину удалось решить довольно трудные задачи — показать знакомые и общеизвестные предметы и явления с таких необычных ракурсов и в таких странных взаимосвязях, что поневоле начинаешь ощущать себя гостем осокинского антимира с его представителями антижизни — пугалами, манекенами, тенями, эхом и всем прочим, находящимся на изнанке нашего мира. А оказавшись в этих антимирских гостях, начинаешь приспосабливаться к их кривой неевклидовой логике и постепенно вылезаешь из вдруг ставшего тесным футляра своего «Я» — ощущение подъёма и раскрепощения появляются ниоткуда, и кажется, что ты и сам уже можешь быть проводником-исполнителем каких-нибудь мистических практик.

Много места в книге занимает любовь как чувство, любовь как стори лав и любовь как взрослые отношения между людьми — но ведь и в самом деле, любовь как чувство и любовь как соединения наших тел занимают в наших жизнях чрезвычайно много места и времени и энергии и внимания и просто составляют нашу жизнь. А уж как относиться к тем или иным откровениям Осокина и его героев-соавторов, каждый читатель решит сам — кто-то назовёт это похотью и бесстыдством, а кто-то просто вспомнит свои собственные похождения (ну-ка, у кого из нас не было своих сирен и кто не наслаждался мёдом и хлебом!), приключения, трогания и рассматривания, ну и все прочие телесно ориентированные практики и техники.

А вот что делать и как понимать труднопонимаемые места или не понимаемые вообще — хм-хм-хм… ну, думаю, что тут подходит опыт чтения разных там составленных небом атласов и им подобных книг — просто убираем собственное сопротивление и перестаём тужиться в попытках понять всё до слова и до буквы — тем более, что это отчасти мантра, заговор, молитва, магический обряд — и просто читаем, входя в то изменённое состояние своего сознания, какое будет вызывать и провоцировать чтение книги — просто расслабься и получи удовольствие.

Лично для себя выделил книги «Танго пеларгония», «Балконы», «Фигуры народа коми» — очень колоритно и атмосферно, «Клюквенное место» — странно плотная ассоциация с брэдберивскими мотивами, настроениями и темами, «Ребёнок и зеркало» — тут вспомнились детские страшилки про чёрного человека, красное покрывало и кровавую руку, «Пыльный Миша» с его синим географическим путешествием, безусловно отмечаю финишную повесть «Овсянки» — и сразу захотелось пересмотреть уже смотренный однажды фильм. Но нужно иметь в виду, что вряд ли будет правильно пробовать читать какие-то выборочные места и куски, думается, что только чтение заподряд, дунком и запоем даст нужный эффект.

www.livelib.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.