Демьян бедный лучшие стихи


Читать лучшие стихи Бедный Демьян

***

Порой, тоску мою пытаясь превозмочь,
Я мысли черные гоню с досадой прочь,
На миг печали бремя скину,-
Запросится душа на полевой простор,
И, зачарованный мечтой, рисует взор
Родную, милую картину:

Давно уж день. Но ... Весь стих »


***

При свете трепетном луны
Средь спящей смутным сном столицы,
Суровой важности полны,
Стоят кремлевские бойницы,-
Стоят, раздумье затая
О прошлом - страшном и великом.
Густые стаи воронья
Тревожат ночь зловещим крико ... Весь стих »


***

Еще не все сломили мы преграды,
Еще гадать нам рано о конце.
Со всех сторон теснят нас злые гады.
Товарищи, мы - в огненном кольце!
На нас идет вся хищная порода.
Насильники стоят в родном краю.
Судьбою нам дано лишь два ... Весь стих »


***

Поэма

Трум-ту-ту-тум!
Трум-ту-ту-тум!
Движутся, движутся, движутся, движутся,
В цепи железными звеньями нижутся,
Поступью гулкою грозно идут,
Грозно идут,
Идут,
Идут
На ... Весь стих »


***

На ниве черной пахарь скромный,
Тяну я свой нехитрый гуж.
Претит мне стих языколомный,
Невразумительный к тому ж.

Держася формы четкой, строгой,
С народным говором в ладу,
Иду проторенной дорогой,
Речь всем д ... Весь стих »


***

Где объявился еж, змее уж там не место
«Вот черт щетинистый! Вот проклятущий бес-то!
Ну, погоди ужо: долг красен платежом!»
Змея задумала расправиться с ежом,
Но, силы собственной на это не имея,
Она пустилася вправлять мозги зв ... Весь стих »


***

Вперед иди не без оглядки,
Но оглянися и сравни
Былые дни и наши дни.
Старомосковские порядки —
Чертовски красочны они.
Но эти краски ядовиты
И поучительно-страшны.
Из тяжких мук народных свиты
Венки проклят ... Весь стих »


***

Святое царство правды строится
В родимой стороне.
Незримой много силы кроется
В народной глубине!
Вставайте ж, новые работники,
Рожденные в борьбе!
Поэты, пахари и плотники,
Мы вас зовем к себе!
Там, над Дне ... Весь стих »


***

Разжигатель неуемный -
Я кочую по фронтам.
Мой вагон дырявый, темный
Нынче здесь, а завтра там.

Плут иль трус - моя добыча:
Опозорю, засмею.
Я, повсюду нос свой тыча,
Зря похвал не раздаю.

Рожи л ... Весь стих »


***

Однажды летом
У речки, за селом, на мягком бережку
Случилось встретиться пастушьему Рожку
С Кларнетом.
"Здорово!"- пропищал Кларнет.
"Здорово, брат,- Рожок в ответ,-
Здорово!
Как вижу - ты из городских...
Да ... Весь стих »


***

Латыш хорош без аттестации.
Таков он есть, таким он был:
Не надо долгой агитации,
Чтоб в нем зажечь геройский пыл.

Скажи: "барон!" И, словно бешеный,
Латыш дерется, всё круша.
Чай, не один барон повешенный -
... Весь стих »


***

В телеге колесо прежалобно скрипело.
"Друг,- выбившись из сил,
Конь с удивлением спросил,-
В чем дело?
Что значит жалоба твоя?
Всю тяжесть ведь везешь не ты, а я!"

Иной с устало-скорбным ликом,
Злым честолюбь ... Весь стих »


***

4 апреля 1912 года
Ленский расстрел рабочих.

Жена кормильца-мужа ждет,
Прижав к груди малюток-деток.
- Не жди, не жди, он не придет:
Удар предательский был меток.
Он пал, но пал он не один: ... Весь стих »


***

Высоких гениев творенья
Не для одной живут поры:
Из поколений в поколенья
Они несут свои дары.

Наследье гениев былого -
Источник вечного добра.
Живое ленинское слово
Звучит сегодня, как вчера.

Тр ... Весь стих »


stihibox.my1.ru

Читать лучшие стихи Бедный Демьян

***

Вешней ласкою Алешку
Воздух утренний свежит.
Растянулся лодырь влежку
И — лежит, лежит, лежит.

Пашут пусть, кому охота,
Кто колхозом дорожит,
Для кого мила работа.
Он, Алешка, полежит.

Встала рож ... Весь стих »


***

Басня

Подмяв под голову пеньку,
Рад первомайскому деньку,
Батрак Лука дремал на солнцепеке.
"Лука,- будил его хозяин,- а Лука!
Ты что ж? Всерьез! Аль так, валяешь дурака?
С чего те вздумалос ... Весь стих »


***

Живые, думаем с волненьем о живом
И верим, хоть исход опасности неведом,
Что снова на посту ты станешь боевом,
Чтоб к новым нас вести победам.

В опасности тесней смыкая фронт стальной,
Завещанное нам тобой храня упорство, ... Весь стих »


***

Годков тому примерно пять
Помещик некий в лес заехал погулять.
На козлах Филька красовался,
Такой-то парень - богатырь!
"Вишь, как тут заросло, а был совсем пустырь.
Молодняком помещик любовался.-
Как, Филька, думаешь? Хо ... Весь стих »


***

Пою. Но разве я "пою"?
Мой голос огрубел в бою,
И стих мой... блеску нет в его простом наряде.
Не на сверкающей эстраде
Пред "чистой публикой", восторженно-немой,
И не под скрипок стон чарующе-напевный
Я возвышаю голос мо ... Весь стих »


***

Дворяне, банкиры, попы и купечество,
В поход обряжая Тимох и Ерем,
Вопили: «За веру, царя и отечество
Умрем!»
«Умрем!»
«Умрем!»
И умерли гады нежданно-негаданно,
Став жертвой прозревших Ерем и Тимох.
Их труп ... Весь стих »


***

Какой-то тип страдал запоем.
В запое был он зверски лют,
Бросаясь с руганью, с разбоем
На неповинный встречный люд.
Казалось, за его разбойные замашки
Ему недолго ждать смирительной рубашки.
Но пьяницу друзья решили излеч ... Весь стих »


***

Давая прошлому оценку,
Века и миг сводя к нолю,
Сегодня я, как все, на стенку
Тож календарик наколю
И, уходя от темы зыбкой,
С благонамеренной улыбкой,
Впадая ловко в общий тон,
Дам новогодний фельетон.

... Весь стих »


***

"22 апреля 1870 года"

Был день как день, простой, обычный,
Одетый в серенькую мглу.
Гремел сурово голос зычный
Городового на углу.
Гордяся блеском камилавки,
Служил в соборе протопоп.
... Весь стих »


***

Дрожит вагон. Стучат колеса.
Мелькают серые столбы.
Вагон, сожженный у откоса,
Один, другой... Следы борьбы.
Остановились. Полустанок.
Какой? Не все ли мне равно.
На двух оборванных цыганок
Гляжу сквозь мокрое окно ... Весь стих »


***

По просьбе обер-прокурора,
Дабы накинуть удила
На беглеца Илиодора,
Шпиков испытанная свора
Командирована была.
Шпики ворчали: "Ну, дела!
Почесть, привыкли не к тому мы!
Гранить панель, торчать у Думы,
Трави ... Весь стих »


***

Парадный ход с дощечкой медной:
"Сергей Васильевич Бобров".
С женой, беременной и бледной,
Швейцар сметает пыль с ковров.
Выходит барин, важный, тучный.
Ждет уж давно его лихач.
"Куда прикажете?" - "В Нескучный".
С ... Весь стих »


***

В день пуска Днепростроя
А. М. Горькому

Сегодня — день от всех отличный,
Сегодня — праздник символичный:
Сегодня утренней порой
В наш боевой рабочий строй
Победно входит «энергичный» ... Весь стих »


stihibox.my1.ru

Бедный Демьян — биография писателя, личная жизнь, фото, портреты, книги

Демьян Бедный быстро завоевал авторитет в большевистских кругах и получил неофициальное звание классика пролетарской поэзии. С приходом партии к власти книги поэта стали издавать внушительными тиражами, а сам литератор переехал в Большой Кремлевский дворец. Бедный стал первым советским писателем — обладателем ордена Красного Знамени. Однако в конце жизни он столкнулся с жесткой критикой, его произведения перестали печатать, а имя вычеркнули из рядов советских поэтов.

Из фельдшера в литераторы

Ефим Придворов — будущий поэт Демьян Бедный — родился 13 апреля 1883 года в деревне Губовка Херсонской губернии. Когда ему было три года, отец забрал его в Елисаветград, где работал сторожем при церковном училище. Они жили вдвоем в подвальной комнате на скромное жалованье отца. Мать лишь изредка навещала сына, но мальчика эти визиты мало радовали: «Мать с нами жила редкими временами, и чем эти времена случались реже, тем это для меня было приятнее, потому что обращение со мной со стороны матери было на редкость зверское».

В духовном училище отец прослужил несколько лет, но в 1890 году лишился работы. Семилетнему Ефиму Придворову пришлось переехать к матери и деду в Губовку. Мать мало заботилась о сыне. Мальчик сравнивал эти годы с каторгой: «Если я остался жильцом на этом свете, она [мать] менее всего в этом повинна. Держала она меня в черном теле и била смертным боем». Дед же, «удивительно душевный старик», сочувственно относился к внуку и жалел его. Он любил рассказывать ему об аракчеевщине в деревне и барских наказаниях. Эти суровые воспоминания деда надолго запомнились Ефиму Придворову, а позже легли в основу его стихотворений.

О многом мне поведал дед.
Суровы были и несложны
Его рассказы и ясны,
И были после них тревожны
Мои младенческие сны.

В Губовке Придворов поступил в сельскую школу. Больше всего его увлекало чтение. Он выучил наизусть сказку Петра Ершова «Конек-горбунок» и не расставался с романом «Разбойник Чуркин» Николая Пастухова. Еще школьником он начал подрабатывать: сочинял прошения как сельский писарь, читал псалтырь по усопшим и выполнял разные поручения. Большую часть заработка забирала мать, остальное он тратил на книги. Придворов закончил четыре класса школы с похвальным листом.

Осенью 1896 года Ефим Придворов поступил в военно-фельдшерскую школу в Киеве в качестве «казеннокоштного» воспитанника: учился он за государственный счет. Оставив нелюбимую мать, он с жадностью приступил к учебе.

Когда мне предлагают написать об «ужасах» военного воспитания в военно-фельдшерской школе, то мне становится просто неловко. Какие там ужасы, когда я в школе впервые почувствовал себя на свободе. Высокие белые стены, паркетные полы, ежедневно горячие обеды — да мне такое и во сне не снилось никогда. Я был на десятом небе от блаженства.

Здесь он впервые написал стихи. Патриотические строки были посвящены императору Николаю II и его миротворческому выступлению 1899 года, на котором монарх говорил о необходимости разоружения.

В 1900 году Ефим Придворов окончил школу и отправился на военную службу в Елисаветград. Работа в лазарете была нетрудной, но тяготила юношу: его все больше увлекала поэзия. В 1901 году он написал два стихотворения — «Ответ издалека» и «Лебеди», и опубликовал их в петербургском «Сборнике русских поэтов и поэтесс». Все четыре года в армии он продолжал учиться сам, чтобы получить аттестат зрелости — так он мог попасть в высшее учебное заведение.

Петербургский императорский университет, Санкт-Петербург. Фотография: izi.travel

В 1904 году Придворов экстерном сдал экзамен за полный курс мужской классической гимназии и поступил в Петербургский императорский университет. Однако юноша выбрал не медицинский факультет, а историко-филологический: он видел свое призвание в гуманитарных науках. Подрабатывал на жизнь Придворов частными уроками.

В 1905 году страну охватила волна крестьянский восстаний. После восьми лет военного воспитания революционные настроения пугали Ефима Придворова: он сторонился студенческих беспорядков и стремился сосредоточиться на учебе. Однако оградить себя от духа революции Придворов не смог — он стал задумываться над справедливостью существующего строя, а трагический исход революции и полицейский террор 1907–1909 годов показали жестокость правящей власти. Придворов перешел на сторону бунтующих.

В стихотворении 1908 года «Письмо из деревни» он называет себя «природным мужиком» и рассказывает о крестьянских бедах, о смерти родных, о всеобщем разорении и нужде. В стихотворении «Не примирился — нет!..» он сокрушается, что ему не хватает смелости присоединиться к освободительному движению. А в сочинении «Песнь моя в плену...» — терзается, что не может опубликовать свои стихи. Придворов прислал произведения в журнал «Русское богатство». Эти сочинения не напечатали, но зато студент-филолог попал в литературную среду столицы, стал посещать заседания Литературного общества. Наконец, в 1909–1910 годах четыре стихотворения Придворова появились на страницах «Русского богатства».

Свободолюбивые стихи

Слева направо: Владимир Ленин, Демьян Бедный и Федор Панфилов на VIII съезде РКП(б). Москва, 18–23 марта 1919 года. Фотография: vyatkawalks.ru

В 1910 году Ефим Придворов познакомился с большевиком Владимиром Бонч-Бруевичем, редактором сборника «Избранные произведения русской поэзии». Поначалу молодой поэт просто присылал ему свои стихи, ища поддержки своему творчеству. Убедившись в том, что Придворов искренне сочувствует революционным идеям, Бонч-Бруевич ввел студента в круг своих постоянных гостей-большевиков. В квартире редактора планировали действия партии в Думе, обсуждали литературные проекты и новые издания. Постепенно студент втянулся в дела большевистской партии, стал лучше разбираться в общественной жизни и существующих проблемах.

В 1911 году он опубликовал в социал-демократической газете «Звезда» несколько своих произведений: «Сонет», «Праздник», «Сыпок» (первоначальное названное «Memento!»). Также в свет вышло стихотворение «О Демьяне Бедном, мужике вредном» о борце за права крестьян. Прототипом персонажа стал дядя поэта, Демьян Придворов, по прозвищу Бедный. В родном селе его знали как атеиста и критика власти.

Резко политические стихотворения Придворова нравились большевикам. Поэта сделали сотрудником редакции газеты «Звезда». Специально для издания литератор начал писать стихи на злободневные темы: об обмане народа на выборах в Думу, о лицемерной буржуазной прессе, о продажных царских министрах. Помимо новых произведений, на страницах стали появляться стихотворения, накопившиеся за годы вынужденного молчания: «Не стало пламенных бойцов...», «Бывает час...», «Тщетно рвется мысль...», «Молчи!». Все эти сочинения могли навлечь гнев властей, поэтому подписывать их поэт решил псевдонимом Демьян Бедный. Так он подписал свою первую басню «Кукушка», которая вышла в 1912 году.

Как только появились первые стихотворения, а потом басни Демьяна Бедного в нашей «Звезде», от Владимира Ильича [Ленина] пришло к нам в редакцию письмо, в котором он запрашивал, кто такой Демьян Бедный, обращал наше внимание на этого молодого даровитого поэта и советовал нам как можно ближе привлечь его в нашу среду, к нам в газету. Он характеризовал его произведения как весьма остроумные, прекрасно написанные, меткие, бьющие в цель. И с тех пор он неизменно относился самым внимательным образом к творчеству Демьяна Бедного.

К 1912 году репрессии властей против «Звезды» усилились: номера изымали из продажи, некоторые материалы облагали штрафами, редакторов сажали в тюрьмы. Работать в пролетарской газете стало опасно, к тому же эти труды почти не приносили денег. «Измытарился. Дьявольски тяжелая роль — быть литературным пролетарием», — вспоминал Бедный. Несмотря на постоянную угрозу ареста, в 1912 году поэт вступил в партию.

В 1913 году Демьян Бедный выпустил свою первую книгу — «Басни». Критики встретили издание радушно, хотя и усомнились в удачном выборе жанра. Рецензент Владимир Кранихфельд написал в «Современном мире»: «Того значения, какое басня имела в доброе старое время, она уже не возвратит себе. Для этого слишком разнообразны формы, которые имеет в своем распоряжении современная литература». Но Демьяна Бедного интересовали подобные «устаревшие» жанры: вскоре он взялся за сказки и написал «Диво дивное», «Пирог да блин», «Сказки», «Куры».

Певец пролетарской революции

Демьян Бедный (первый слева) и Станислав Косиор (второй слева) в группе участников агитпоезда. Фотография: lenta.ru

С началом Первой мировой войны Ефим Придворов отправился на фронт. В армии он прослужил один год. Это спасло его от неприятностей в столице: как раз в это время газету «Правда» ликвидировали, а многих ее сотрудников арестовали. Придворову приходилось скрывать свою литературную деятельность и псевдоним. Писал он урывками: единственная сохранившаяся фронтовая рукопись поэта — наброски сказки «Скупой черт». Большинство законченных произведений Придворов отправлял в Петроград: стихотворение «Птицы», басни «Пушка и соха», «Ловля гусей», «Бог богатства».

Вернувшись с фронта, Ефиму Придворову для прикрытия пришлось поступить на службу в Центральный военно-промышленный комитет. Здесь он встретился со своими товарищами, Владимиром Бонч-Бруевичем и Александром Серафимовичем, и возобновил подпольную партийную работу. С помощью большевиков Придворов издал свою вторую книгу — «Диво дивное и другие сказки».

После Февральской революции Демьян Бедный печатался в большевистской газете «Известия», а позднее — в воссозданной «Правде». Сочинения писателя нравились Ленину, он считал их «действительно пролетарским творчеством» и не раз цитировал их в своих выступлениях. Близкое общение с лидером партии выдвинуло Демьяна Бедного в авангард пролетарского искусства.

Яков Свердлов (слева) разговаривает с Демьяном Бедным; в центре — Варлаам Аванесов. 1918. Фотография: ru.wikipedia.org

С приходом к власти большевиков Демьян Бедный оказался среди литературной элиты. В начале 1918 года вместе с лидерами партии он переехал из Петрограда в Москву и получил квартиру в Большом Кремлевском дворце. Поэт жил насыщенной жизнью: он выступал на митингах, солдатских собраниях и концертах. Во время Гражданской войны Бедный вел агитационную работу среди красноармейцев. В эти годы стало популярным его стихотворение «Проводы», больше известное как военная песня «Как родная меня мать провожала».

В 1923 году Демьян Бедный получил орден Красного Знамени — он первым из литераторов РСФСР удостоился этой боевой награды. В сопроводительной грамоте говорилось, что произведения писателя «простые и понятные каждому, а потому и необыкновенно сильные, — зажигали революционным огнем сердца трудящихся и укрепляли бодрость духа в труднейшие минуты борьбы». В 1925 году вышло первое Полное собрание сочинений поэта. Общий тираж всех его книг в 1920-е годы превышал миллион экземпляров.

Наверное, я удивлю вас, если скажу, что предпочитаю Демьяна Бедного большинству советских поэтов. Он без остатка растворяется в естественности своего призвания, чего нельзя сказать, например, о Маяковском, для которого это было только точкой приложения части его сил. На такие явления, как Демьян Бедный, нужно смотреть не под углом зрения эстетической техники, а под углом истории.

Однако не все отзывались о творчестве Демьяна Бедного благосклонно. Некоторые литераторы были против засилья «демьянов бедных». А теоретик имажинизма Вадим Шершеневич писал, что пролетарские поэты, подобные Демьяну Бедному, «не несут никаких завоеваний ни в области формы, ни в области идеологии». Даже большевикам не всегда нравились сочинения Бедного. Писатель сам признавался, что иногда брал темы «с маху» и «хватал сгоряча мимо слов Ильича».

Опала на Демьяна Бедного. Смерть поэта

Демьян Бедный выступает на заводе в поселке Вахруши, Кировская область. 1930 год. Фотография: vyatkawalks.ru

После смерти Владимира Ленина в партии началась борьба за главенствующее место в ней. В этом противостоянии Демьян Бедный поддержал Иосифа Сталина. Это помогло поэту остаться на литературной передовой. В этот период он писал стихи на острые политические темы: о победе Советской армии над китайскими милитаристами, строительстве колхозов, антирелигиозной пропаганде. Среди произведений того времени — стихотворения «Нас побить, побить хотели!», «Черта с два!», атеистическое Евангелие «Новый завет без изъяна евангелиста Демьяна».

Однако вскоре отношение властей поменялось. В 1930 году фельетоны Демьяна Бедного «Перерва», «Слезай с печки» и «Без пощады» жестко раскритиковал секретариат ЦК КПСС. Сталин, прежде благосклонно относившийся к работе писателя, назвал эти сочинения «клеветой на СССР, клеветой на наш народ». В 1935 году Народный комиссариат внутренних дел обнаружил дерзкие записи Демьяна Бедного о деятелях партии. Через год оперу «Богатыри» по либретто поэта сняли с показа и запретили.

В чем существо Ваших ошибок? Оно состоит в том, что критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлекши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ, развенчание СССР, развенчание пролетариата СССР, развенчание русского пролетариата.

В этот период в творческой жизни Демьяна Бедного наступило затишье: Полное собрание сочинений поэта больше не печатали, его произведения в изданиях не публиковали, имя поэта убрали из учебных программ. В 1938 году Бедного исключили из партии и Союза писателей.

Владимир Айвазян. Смерть детоубийцам. Текст Демьяна Бедного. Окно ТАСС №570. 1942. Изображение: goslitmuz.ru

Павел Соколов-Скаля. Вояка-раскаряка. Текст Демьяна Бедного. Окно ТАСС №594. 1943. Изображение: goslitmuz.ru

Перч Саркисян. Фашистские «искусствоведы». Текст Демьяна Бедного. Окно ТАСС №612. 1943. Изображение: goslitmuz.ru

Только с началом Великой Отечественной войны произведения Бедного стали вновь печатать. В патриотических стихах и баснях поэт призывал соотечественников бороться за независимость, превозносил Верховного главнокомандующего Иосифа Сталина. Также в эти годы вместе с другими поэтами и художниками он создавал агитационные плакаты «Окна ТАСС». Однако завоевать прежнее расположение властей литератору так и не удалось.

25 мая 1945 года Демьян Бедный умер. Похоронили поэта в Москве на Новодевичьем кладбище.

Интересные факты

1. Демьян Бедный — не единственный псевдоним Ефима Придворова. В начале творческой карьеры за поэтом следили, поэтому ему постоянно приходилось искать новые способы законспирировать свою работу. Так он начал писать под другими вымышленными именами — Мужик Вредный, Друг Сердечный, Шило, Кастерный, Покойник. Это позволило литератору спокойно печатать свои произведения в нелегальных изданиях. В начале Великой Отечественной войны Бедному снова пришлось сменить псевдоним — он подписывал свои сочинения «Д. Боевой».

2. Несмотря на то что в 1930-е годы Демьян Бедный остался в стороне от культурной жизни страны, в 1937 году творческий коллектив Кукрыниксы пригласил поэта поучаствовать в создании альбома «Кого мы били», посвященного 20-летию Октябрьской революции. Литератор сочинил 13 сатирических стихотворений на белогвардейских военачальников, среди которых — Лавр Корнилов, Петр Краснов, Антон Деникин, Константин Мамонтов, Александр Колчак.

Кукрыниксы. Константин Мамонтов. Иллюстрация к альбому «Кого мы били». Текст Демьяна Бедного. 1937. Изображение: fishki.net

Кукрыниксы. Антон Деникин. Иллюстрация к альбому «Кого мы били». Текст Демьяна Бедного. 1937. Изображение: fishki.net

Кукрыниксы. Петр Краснов. Иллюстрация к альбому «Кого мы били». Текст Демьяна Бедного. 1937. Изображение: fishki.net

3. Современники часто сравнивали Демьяна Бедного и Владимира Маяковского, ведь они стояли у истоков советской поэзии. После Гражданской войны литераторы вместе работали над серией плакатов «Окна РОСТА». Демьян Бедный вспоминал: «Мы с Маяковским так работали, что временами казалось — нас только двое».

Маяковский хоть и невысоко ценил художественную значимость творчества Бедного, но уважал его поэтический труд. На выступлении 1927 года в Праге Маяковский сказал: «Революционное государство оценивает развитие искусства… по тому, как искусству удается проникнуть в массы. Демьян Бедный, вероятно, с прежней точки зрения, не является поэтом, но для советского общества, если красноармейцы с его стихами на устах бросались против танков, его поэзия имеет огромное значение».

4. Демьян Бедный пользовался расположением властей. Среди подарков правительства, которые получил поэт, — квартира в Кремле, дача в поселке Мамонтовке с большим садом и персональный вагон для комфортных путешествий по стране. Также писателю удалось собрать одну из крупнейших частных библиотек в СССР, которая насчитывала более 30 тысяч томов.

5. Михаил Булгаков внимательно следил за литературным богоборчеством Демьяна Бедного и даже собирал газетные вырезки его произведений. Некоторые исследователи считают, что диалог Берлиоза и Ивана Бездомного в первой части «Мастера и Маргариты» основан на антирелигиозных высказываниях Бедного. Так, о своей поэме «Новый завет без изъяна от евангелиста Демьяна» поэт писал: «Я взял канонические евангелия, какие они есть, и попытался… показать, что Иисус выглядит совсем иначе, чем принято изображать. Это — первый этап антирелигиозной работы. — «Посмотри, сколь твой бог жалок и омерзителен!» Второй этап. «Ни хорошего, ни плохого бога не было. Выдумка!»

www.culture.ru

Демьян Бедный - Мужики: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

I

Как у деда у Нефеда
Развесёлый пир-беседа.
Но не с пива, не с вина
Бабка Фроловна пьяна,
Ходит легче молодицы:
«Сын приехал из столицы!
Уезжал совсем мальцом,
А вернулся молодцом;
Стало быть, живёт — не тужит,
На заводе где-то служит,
Коль берёг себя, не пил,
То-то денег прикопил!»
Мать Петрухою гордится,
На сынка не наглядится,
А у сына для гостей
Ворох питерских вестей.
Мужикам те вести внове.
Откровенье — в каждом слове.
«Питер, значит, не таё?»
«Про довольное житьё
Всех фабричных, значит, враки?»
«Голодают как собаки?»
«А ведь царь недалеко.
Бить челом ему легко:
Мы-де, бедные людишки,
Жёны наши и детишки
Обездолены вконец.
Помоги нам, царь-отец.
Огради нас от несчастья,
От лихого самовластья
Душегубов-богачей
И чиновных палачей».

II

Как прорвало тут Петруху,
На царя понёс поруху!
«Раскусили мы царя
В день девятый января.
Шли к нему мы с челобитьем,
А ушли с кровопролитьем:
Царь-отец перед дворцом
Угостил народ свинцом.
Как царя мы раскусили,
Так уж больше не просили.
Стала правда всем видна:
Революция одна
Даст рабочему народу
Настоящую свободу.
Потому-то больше году,
Где фабричный есть народ,
Шёл такой коловорот.
Много было грому-шуму.
Царь со страху дал нам Думу.
Только Дума — ерунда:
Понасадят бар туда,
Проведут нас так, что любо,
И начнут давить сугубо.
Дума первая — сплыла:
Не покладиста была.
То же — с Думою повторной.
Третья — быть должна покорной.
Люд фабричный бунтовал —
Он не Думу добывал.
Эх, не то бы мы имели,
Если б власть мы взять сумели.
Вот бы как пошли дела,
Да деревня подвела:
Где — ворчала, где — молчала…
А ведь как пошло сначала:
Забастовок крупных две,
Да восстание в Москве,
Бунт громаднейший во флоте…
Если б в эти дни в пехоте
Не нашлося простецов
— Под командой подлецов —
Вызволять царя с дворянством,
Так рабочий люд с крестьянством
Нынче, взявши в руки власть,
Не попали б в волчью пасть.
Не стонали б от поборов,
От судебных приговоров,
От расправы палачей;
Всё проплаканных очей
Не склоняли бы к газете,
Чтоб узнать, что на рассвете
В десяти местах зараз
Царский выполнен приказ:
Прокурор с судейской справкой,
Поп с крестом, палач с удавкой
Да тюремный караул
Весь «законный» артикул
Совершили хладнокровно,
Утоптали землю ровно
Над десятком мёртвых тел
Тех, кто пал за наш удел,
И, устало жмуря очи,
Разошлись… до новой ночи!

III

Доскажу вам до конца:
Рад я видеть мать, отца,
Дом родной, родное поле, —
Не по доброй всё же воле
Я вернулся в дом родной:
Следопыты шли за мной;
Не пустись я на уловки,
Не уйти бы от верёвки.
Дома малость посижу,
Ну, а дальше… погляжу.
Ненадолго время злое.
Как припомню я былое,
Так смелей гляжу вперёд:
Поумнеет весь народ
Да всей силою как двинет, —
Сразу петлю с шеи скинет.
И посмотрим: где тогда
Сядут царь и господа?!
А пока такое дело:
Как бы сердце ни болело,
Как бы там ни горевать, —
Правды нечего скрывать, —
Снова в силе супостаты,
Верно служат им солдаты,
А рабочие везде
В крепкой держатся узде.
Вот, сказал вам, как из книжки.
Ну, а ваши как делишки,
Вы как сводите концы,
Расскажите мне, отцы!»

IV

Осушивши все бутылки,
Мужики скребли затылки.
«Ай да парень!»
«Вот душа!»
«Жаль: приехал без гроша».
Заскулила мать-старуха:
«Правду ль бают-то, Петруха?
Как же так… насчёт деньжат?
Аль на книжечке лежат?»
Крякнул дед Нефед: «Ка-кое!
Слышь, оставь сынка в покое.
Пристаёшь, как банный лист.
Сам сказал ведь: си-ци-лист!..
Намолол тут всякой чуши,
Не слыхали б наши уши!
«Революцея!» — «Борьба!»
«Мы-ста всё захватим в мире!»
Расставляй карманы шире!
Эх ты, горькая судьба!
Век не выпрямить горба,
Я-то ждал его, злодея:
Сын вернётся — вся надея.
Вот… вернулся… голытьба,
На отцовские хлеба!
Чуть не выслан по этапу.
На рожон не при с нахрапу!
Да не лезь, куда не след!!»
Забранился крепко дед,
Почернел совсем со злости.
Баба — выть. Смутились гости
И под брань, и плач, и гам —
Поскорее по домам.

Надо жить не без оглядки,
Было это всё, ребятки,
Речь про что я здесь веду,
В девятьсот седьмом году.
Власть господская крепчала,
А деревня всё молчала,
Даже носом не шмыгнёт,
Кабалу, господский гнёт
Выносила безответно.

V

Дед Нефед слабел заметно.
Для работы стал негож,
Всё кряхтел, старуха — тож,
Тёрла спиртом поясницу.
Не вернулся сын в столицу:
Перешёл, забыв завод,
На крестьянский обиход.
Всё хозяйство ждёт заплаток.
Пётр, чтоб дней своих остаток
Не страдали старики,
Подряжался в батраки.
Обзаведшись жёнкой бойкой,
Занялся домашней стройкой,
Денег малость призанял,
Лошадь старую сменял
На рабочую пегашку,
Лес расчистил под запашку
И пошёл худой, босой
Над убогой полосой.
Петра сеял, жёнка жала,
Каждый год детей рожала,
Дети мёрли в свой черёд.
Словом, дело шло вперёд.
Жил наш Пётр, как все обычно,
Неприглядно, горемычно,
В доле нищенской, в труде,
В вечных думах о еде,
О погоде, недороде…
В горе — вспомнит о заводе.
На заводе — жизнь не та.
Что деревня? Темнота.
Все в свои забились норы.
Чуть сойдутся — ругань, споры,
Склока вечная, разлад.
А кулак тому и рад.
Поведёт лукавым оком,
И казёнка ж тут, под боком,
Штука, значит, не хитра:
«Ставлю, братцы, полведра!»
Голытьбе гулящей сходно:
Делай с нею, что угодно.
Шибанула водка в нос,
Глядь, и пропили покос,
Зачумели с перепою:
«Пётр… Не пьёшь?.. И шут с тобою…
Тоже брезгает… дерьмо!»
«Сами лезете в ярмо!»
А кулак шипит уж рядом,
Ест Петра свирепым взглядом:
«Ты — тово… уйми язык!..
Всё от дури не отвык?
Знаю, что ты есть за птица…
Тут тебе, брат, не столица!»

VI

Ходит Петра сам не свой,
Со свинцовой головой.
Жёнку словом не обидит,
А заснёт… столицу видит
И завод… завод… завод…
У станков всё свой народ,
В сальных блузах, потный, чёрный.
Шум весёлый… Смех задорный…
«Петя!» — «Что?» — «Листок. Смотри:
Забастовка… ровно в три.
Где ты был? Куда ты сгинул?
На пять лет друзей покинул.
А у нас теперь — гляди!
То ли будет впереди?!»
Пётр, проснувшись, смотрит дико:
«Питер… вот он, вот… гляди-ко!»
Жёнка в слёзы: «Свят-свят-свят!
Старики, Петруша, спят…
Тише… На, глотни водицы…
Жить не можешь без столицы!»

VII

Свет учения — не свет,
Коль к нему дороги нет.
Мужику она закрыта:
— Хрюкай, дурень, у корыта!
Царь щетинку соберёт,
Всю со шкуркою сдерёт.
Царь статьёю жил доходной,
Темнотою жил народной.
Чтоб держалась темнота,
Помогали «три кита»,
Три кита весьма известных,
Деревенски-повсеместных.
Три кита звалися так:
Школа, церковь и кабак.
В царской школе всей науки
Буки-аз и аз да буки,
Да молитва за царя
Под басок пономаря.
В церкви — брех поповский: «Детки,
Надо жить, как жили предки,
Мудрость велию беря
Из житий и псалтиря;
Пусть богач считает куши,
Вы ж спасайте ваши души;
За земные скорби всех
Ждёт вас мзда… на небесех!»
Врут патлатые с амвона,
У самих в душе маммона.
Говорить ли про кабак,
Про кабацкий пьяный мрак?
Голь в сивухе горе топит,
А казна доходы копит,
Люд нищает — не беда:
Хлеб с мякиной — тож еда.
Наглотайся — брюхо вспучит.
Вот как царь деревню учит:
Бе-а-ба да дважды два…
Едет по морю Бова…
Солнце по небу гуляет…
Сзади месяц ковыляет…
Села баба на кота…
Держат землю три кита.
Для деревни книга — чудо,
Начитайся — будет худо:
Все мозги свихнутся вмиг.
Ересь всякая от книг.

VIII

Всё, что деется на свете,
Можно вычитать в газете,
Но с газетами ж опять:
Мужику ли всё понять
Без начальственной указки?
Чтобы не было опаски,
Что мозги он повредит,
За него начальство бдит
И в деревню шлёт газету,
«Сельский вестник» — лучше нету!
Всё в нём просто, без затей:
Лик царя, его детей,
Житие очередное,
«Мореплаванье» (при Ное!),
«Ипостась богоотца»,
«Для чего нужна овца»,
Речь Кронштадтского Ивана {*}
(Яд поповского дурмана!),
Полицейский протокол,
«Что такое частокол»
(Ограждение владенья!),
«Избегайте объяденья»
(Мужикам совет как раз:
«Объедалися» у нас!),
«Заговор жидовской бунды»,
«Меры против вредной штунды»,
«Грех содомский и хлысты»,
«Православные посты»,
«Царь иль Дума?» (К чёрту Думу!
Ни запросов бы, ни шуму!),
«Как эсдеков обуздать?»
(Власть железную создать!),
«Забастовка иль измена?»
Думский день — «Макаров — Лена»,
«Бунтарям пустили кровь»,
«Было так, и будет вновь!» {**}

IX

Петра бате сено косит,
У попа газетку просит;
«Вестник» Петра стал читать,
Да на ус себе мотать.
«Чтой-то в Питере творится!
Больно «Вестник» уж ярится:
«Время сбить рабочим прыть:
Надо «Правду» их закрыть».
Пётр письмо составил срочно.
Адресочек вывел точно:
«Питер. Правда». — Чай, дойдёт? —
Три рубля в конверт кладёт.
С нетерпеньем ждёт ответа.
Месяц ждал. Пришла газета.
Раз пришла, а больше — нет.
Почему? Петру ответ
Вскоре дан был очень ясный.
От волненья потный, красный,
Мироед и живодёр —
К Петре староста припёр.
«Подавай сюда газету!»
«Вестник», что ли?»
«Нет, не эту!
Чтоб ты, вражий сын, подох!
Кто мутит, а мне — подвох.
Земский дал такую взбучку.
Да, брат, выкинул ты штучку!
Подавай-ка «Правду», что ль!»
«Есть такая. Вот, изволь.
Жаль: прочтёшь — и околеешь!»
«Ладно. После пожалеешь!»

X

Ходит Петра веселей.
Стала жизнь ему милей, —
«Правда» душу воскресила:
«Крепнет снова наша сила!
Пролетарий городской,
Люд фабрично-заводской,
Вот они, богатыри-то!
Снова в бой идут открыто.
Жёнка, что я те скажу:
Зря в деревне я сижу!»
Жёнка взвыла: «Знамо дело,
Что со мною надоело.
Вспомнил, верно, прежних краль?
Уходи, проклятый враль!»
«Что ты, Груша! Эка, право,
Ну, подумала бы здраво,
Чем корить меня гульбой.
Не один уйду — с тобой,
Не на гульбище — на дело.
Время, стало быть, приспело.
Что нас держит тут, скажи?
С полосы три меры ржи?
Три курёнка? Лошадёнка?
Как живём мы: что подёнка.
Где-то там борьба кипит,
Мы же — спим. Деревня — спит.
(Петра был неправ, конечно.)
Да, деревня спит запечно.
Улучшать её житьё
Кто-то должен за неё.
Не дошла она до смысла,
Вся протухла и прокисла,
Ходит, словно как в чаду,
Весь свой век на поводу.
Повод чей? Кулацкий, барский!
Дух рабочий, пролетарский,
Чужд и страшен ей досель.
Дай ей ложку да кисель, —
Так она себя покажет,
До ушей кисель размажет.
Кто-то дал, — деревня съест.
Вышел, значит, манифест!
Потому: ждала послушно.
Груша, душно здесь мне, душно,
Убегу я, убегу.
Видеть больше не могу
Этой жизни окаянной,
Скорби тихой, постоянной,
Лиц запуганных, тупых
И слепых, слепых, слепых!»

XI

Груша хлопала глазами,
Заливалася слезами
И стояла на своём:
«Никуда мы не уйдём!
Блажь тобою овладела.
Жили ж как-то мы с надела,
Дальше тоже проживём.
Как же нам уйти вдвоём?
Стариков мы как оставим?
На весь век себя ославим.
Долго ль им осталось жить?
Пусть помрут, — пойдём служить,
Бунтовать иль как там хочешь.
Может, зря ты всё хлопочешь
О других, не о себе.
Худо, что ль, в своей избе?
Свой-то угол всё милее,
И уютней, и теплее.
И на кой, скажи, нам лих
Распинаться за других?
Кто в беде, а мы в ответе.
Аль умней мы всех на свете?
Аль все наши мужики
Уж такие дураки?
Всё, Петруша, в божьей власти.
Терпим всякие напасти.
Бог терпел и нам велел».
Бедный Пётр не спал, не ел.
Жизнью бредил всё иною.
Нелады пошли с женою.
Год-другой шли нелады
До… негаданной беды,
До негаданной, нежданной.
Что над Русью бесталанной
Разразилась, точно гром.
Грянул гром и над Петром.
Плакал дед и мать больная,
Груша выла, как шальная,
Билась оземь головой.
«Брось. Авось вернусь живой!»
Не терял Петруха духу.
Утешал отца, старуху,
Ободрял, как мог, жену.
Петру взяли на войну!

XII

Левой, правой! Левой, правой!
Генерал Самсонов бравый
Войско царское ведёт,
Уж он немцам накладёт.
Шла несчастная пехота
Чрез Мазурские болота,
Шла без плану, наугад,
Не вернулася назад.
Гинденбург, ударив с тылу,
Сразу сбавил нашим пылу.
Сам Самсонов на коне
Очутился в западне.
От царёвой всей пехоты
Не осталось целой роты.
Крики, стоны, смерть кругом.
«Мы дралися со врагом!»
Царь с царицей православной,
Получив из ставки главной
Донесенье-бюллетень:
«Неудачный, дескать, день», —
Фронт утешили депешей:
Силы конной-де и пешей
На Руси — не занимать.
Надо снова нажимать!

О Петре не стало слуха.
Был — и нет: пропал, как муха.
Рядовой нестроевой
Пётр Костров, мастеровой.
От мазурского похода
Так, примерно, чрез полгода
Известил наш Пётр жену,
Что у немцев он в плену.

XIII

Много наших в плен попало,
Да назад вернулось мало,
Выпив горюшка втройне
В чужедальней стороне.
Про великие их муки
В годы горестной разлуки
С Русью рабской, но родной,
С дряхлой матерью, с женой,
С неразумной детворою,
С братом, с любящей сестрою,
С другом сердца своего —
Не скажу я ничего.
Я не смею, не умею,
Слов таких я не имею,
В коих вся бы, вся до дна
Братской скорби глубина
Озарилась ярким светом.
Может быть, друзья, об этом
Через год иль через два
Мной напишется глава
Или целая поэма,
Но теперь иная тема
Овладела мной сполна —
Наша новая война
С мироедской барской сворой,
Ради прибыли которой
Наши братья-бедняки,
Люд фабричный, мужики,
Шли на бой в чужие страны,
Принимали смерть и раны
И годину не одну
Горько маялись в плену.

XIV

Пётр Костров в плену томится.
Кто над пленным не глумится?
Немец — враг, куда ни шло.
Но куда как тяжело
Было слышать брань надменных
Англичан, французов пленных,
Видеть их брезгливый взгляд
И глотать насмешек яд.
Все они — одеты, сыты,
Дома, видно, не забыты, —
Присылают им всего.
А у наших — ничего.
Ешь «союзничьи» объедки.
Письма из дому так редки.
Пишут скупо: то да сё,
Живы, дескать, вот и всё.
Год прошёл, второй на смену,
Всё конца не видно плену.
Третий год — второму вслед.
Враг пьянеет от побед.
Перед пленными кичится:
В двери, дескать, мир стучится,
Мир такой, что ой-ой-ой:
Под немецкою пятой
Все враги, мол, будут вскоре, —
И на суше и на море,
Всюду немцы верх берут.
На Руси-де люди мрут
От разрухи, голодухи,
И уже, мол, ходят слухи,
Что российский властелин
Шлёт послов своих в Берлин:
Чтоб спасти свою корону
Просит, дескать, царь пардону.
Дальше — больше. Сразу — бух:
Объявился новый слух: —
На Руси царя уж нету.
Власть вручили комитету
Из каких-то там господ.
Господа-де — «за народ»;
Подновив его оковы,
Продолжать войну готовы
Против немца-подлеца
До победного конца.

XV

Пётр Костров в плену томится,
Снег в четвёртый раз валится
В чужедальней стороне.
Не видать конца войне.
О России слух на слухе:
В общей, дескать, заварухе
Взяли верх большевики, —
К ним примкнули все полки.
Русский фронт, что паутина, —
Едет Кюльман из Берлина,
Наши тож ему навстречь,
Чтоб вести о мире речь;
Месяц-два толкуют в Бресте,
Дело — всё на том же месте;
Мир, война ли — не понять;
Немцев речью не пронять,
Благо, Русь без обороны, —
Снова прусские бароны
Войско двинули вперёд, —
Кто что хочет, то берёт.
Хлеб увозят и скотину,
Грабят Псков и Украину,
Эстов, финнов, латышей…
Привалило барышей!

XVI

Пётр Костров в плену томится,
Всей душой домой стремится,
Почернел и спал с лица.
А неволе нет конца.
Наши пленные тоскуют
И невесть о чём толкуют,
Этот — слово, этот — два,
Крепнет тёмная молва,
Несуразные догадки
Про российские порядки:
«Что ни яма, то Совет,
А до пленных дела нет!»
«Пожалели б хоть для вида!»
На душе росла обида.
И сжимались кулаки:
«Вот они, большевики!»
«Все мы, братцы, ходим в шорах, —
Пётр Костров пытался в спорах
Урезонить земляков, —
Что ж бранить большевиков?
Ничего нам неизвестно,
Разберёмся после честно,
Как вернёмся все домой,
Кто предатель наш прямой.
Те ль, кто, правя Русью ране,
Парил нас в кровавой бане,
Или те, что в этот час
Кровь, быть может, льют за нас?
Что ж Советы зря нам славить?
Трудно сразу всё поправить:
Чтоб домашний кончить спор
И Вильгельму дать отпор.
Всё ж отпор был, знать, немалый, —
Караул наш ходит шалый:
Почему-то даже здесь
С офицеров спала спесь.
На немецкого солдата
Уж надежда плоховата;
Люд простой открыл глаза,
Чую, близится гроза!»

XVII

Без указу, без приказу
Заварилась каша сразу!
Закричали немцы — гох!
Шум… пальба… переполох…
Без царей — Берлин и Вена!
Наши хлынули из плена:
«Революция, ха-ха,
Право, штука не плоха!»
«Кувырнула всё в два счёта!»
«Большевистская работа!»
Где в вагоне, где пешком,
Кто с корзиной, кто с мешком,
Обрядясь во что попало,
В шаль, в рогожу, в одеяло,
В кофту рваную, в платок, —
Все слились в один поток.

XVIII

Пленных грусть взяла сначала,
Как их родина встречала.
Даже добрая Москва
Накормила их едва.
Тем кормила, что имела, —
Приютила и одела,
Дав иному сапоги
С барской, видимо, ноги,
А другому так, обноски…
Всем — табак и папироски,
Денег малость на завод.
Бедный мы теперь народ!
Где ни кинься — недохватки,
Проедаем все остатки.
А остатки-то — увы! —
Всем известно, каковы:
Что народными трудами
Накоплялося годами,
Царь ухлопал на войну.
Обобравши всю страну,
Богачи не горевали,
Знай, карманы набивали,
Им — воюй хоть сотню лет;
Мы ж несём теперь ответ
За чужое дармоедство:
От былых господ в наследство
Получили мы дыру.
Прежде жили не в жиру,
А теперь того похуже,
Что ни день, нужда всё туже,
Но, барахтаяся в ней,
Всё же ждём мы светлых дней.
Пусть враги шипят злорадно,
Дескать, всё у нас неладно, —
Дескать, как мы ни вертись,
Нам без них не обойтись:
С подлой робостью старинной
К господам придём с повинной,
Разобьём пред ними лбы,
Их покорные рабы, —
Проявив покорства знаки,
Как голодные собаки,
Будем выть на все лады,
Чтоб спасли нас от беды,
От беды — лихой напасти
Наши «праведные власти»,
Вновь на шею севши нам,
Распрасукиным сынам!

XIX

Так враги шипят ехидно.
Там, что будет — будет видно.
Трудно нам — чего трудней!
Наша воля с первых дней
Вражьи встретила рогатки.
Мы ещё кровавой схватки
Не окончили с врагом:
Мироеды нас кругом
Осаждают силой тёмной,
Ратью сбродною, наёмной,
Состоящей из бойцов —
Дураков иль подлецов.
То — враги в открытом поле.
Но средь нас ещё их боле:
Сволочь, где ни посмотри.
Червь нас точит изнутри.
Эту гнусную заразу
Трудно, братцы, выгнать сразу:
Болью старою больна
Наша бедная страна.
То, что портилось веками,
Нынче голыми руками
Нам исправить в краткий срок —
Трудный всё-таки урок.
И нужны не год, а годы,
Чтобы сладкий плод свободы,
Крепкий, сочный, зрелый плод,
Наконец, вкусил народ.

XX

Пётр в Москве не засиделся,
Ко всему он пригляделся
И усвоил дело вмиг.
Прихватив газет и книг,
Пётр Костров в деревню едет,
Всю дорогу ею бредит:
«Не узнать, поди, её!
Вот когда пошло житьё!»
Разговор идёт в вагоне:
«Жизнь какая, братец, ноне?
«Откровение» прочти;
Сходство полное почти.
Комиссар у нас-то выкрест.
Говорят, пришёл Антихрист».
«Где?» — «В Москве. Отец Кирилл,
Поп наш, людям говорил,
Что легко узнать по знакам…»
«Верь поповским всяким вракам.
Был у нас отец такой…»
«Ну?..» — «Ну… вечный упокой.
Пойман, значит, был с поличным,
Пулемётчиком отличным
Оказался… Бунтовал…
Нас подвёл и сам пропал».
«Тож у нас был бунт недавно.
Дурака сваляли явно.
Вспомнить срам, за кем пошли.
Благодетелей нашли:
Поп, урядник, бывший стражник,
Писарь — взяточник и бражник,
Старшина. Как на подбор!..»
Петра слушал разговор,
Слушал, вглядывался в лица.
«Жизнь… всё та же небылица!»

XXI

Ельник… речка… три избы…
Телеграфные столбы…
Переезд… шлагбаум… будка…
Баба с флагом и малютка…
На высоком берегу
Деревушечка в снегу…
Вся картина так знакома!
Петра шепчет: «Дома!.. дома!..»
Сердце радостно щемит.
Поезд грохает, гремит,
Поезд ходу убавляет…
Петра шапку поправляет…
Сердце замерло в груди…
Стоп, машина! Выходи!
Вышел Пётр на полустанок,
Видит пару чьих-то санок
И обмёрзших мужиков.
Ждут, должно быть, седоков.
«Петра!..» — «Мать честная, ты ли?»
«А? Узнали, не забыли?»
«Чать, делили хлеб да соль.
Как забыть! Из плену, что ль?»
Обнял Петра дядю Клима
И кривого Питирима.
Дядя Клим пустил слезу:
«Лезь-ка в сани… Я свезу…
Настрадался ты, милёнок…
Помню, брат, тебя с пелёнок:
Препотешный был малец».
«Как мои там — мать, отец?»
«Расскажу потом, дорогой…
Ну, лошадка, с богом! Трогай!..»

XXII

Едут час и едут два.
Клим скупится на слова.
Стала Петру брать тревога,
Пётр взмолился: «Ради бога,
Развяжи ты, Клим, язык.
Говори мне напрямик.
Без увёрток, без обману,
Всех ли дома я застану?
Чтой-то ты, видать, юлишь».
«Ну, скажу, коли велишь.
Всё, голубчик мой, от бога…
На кладбище всем дорога.
Помер, значит, дед Нефед,
А за ним старуха вслед.
Упокой, господь, их души!..»
«Ну, а как здоровье Груши?»
«Это ты насчёт жены?
Баба, брат, не без вины…
Проучить придётся малость».
«Что такое?» — «Знамо, шалость…
Закружилась голова.
Потерпела года два,
А потом… того… свихнулась.
Кой-кому тут приглянулась».
«А кому?» — «Да ну их к псам!
Разберёшься после сам.
Есть ребёнок… годовалый.
Пётр, смотри, ты славный малый,
Лютым зверем не нагрянь.
Все, брат, бабы нынче — дрянь!»

XXIII

Пётр вошёл в свою избёнку.
С воплем кинулась к ребёнку
Ошалевшая жена:
«Пётр… не трожь!.. Не трожь!..»
«Не трону».
Сел бедняга под икону, —
Опершися на кулак,
Просидел всю ночку так.
Кисло пахло от пелёнок.
Голосил вовсю ребёнок.
Груша с каменным лицом
Наклонилась над мальцом,
Неподвижная, немая,
Ничего не понимая.
Пётр сказал: «Орёт… Уйми…
Что сидишь-то? Покорми!»

XXIV

Прожил дома Пётр с неделю.
Голова — что после хмелю.
Не осмыслишь ни черта:
Та деревня иль не та?
Те же сходы, как бывало:
Крику много, толку мало.
Тянут, кто во что горазд.
Но кто раньше был горласт,
Стал теперь горластей втрое.
Шум — как бы в осином рое.
Подло, тонко и умно
Кулаки поют одно.
Бедняки поют другое.
Все исходят в диком вое:
Кулаков четыре-пять,
А никак их не унять, —
Никакого с ними сладу.
День проспорив до упаду,
По домам идёт народ.
Новый день и новый сход,
И на сходе так же точно
Кулаки вопят истошно:
«Братцы, бог-то есть аль нет?
Аль на небе тож… Совет?
Братцы, спятили вы, что ли?
Ошалели все от воли:
Воля вам права дала
Раздевать нас догола?
Раздевайте, леший с вами,
С вами, с вашими правами!
Разоряйте нас дотла,
До последнего кола.
Вам-то легче, что ли, станет?
А как чёрный день настанет,
Кто спасёт вас от сумы?
Кто вам денег даст взаймы?
Мы ли были вам врагами?
Не ссужали вас деньгами
И зерном и чем могли?
Этим вы пренебрегли?
Всё добро забыли наше?
Власть советская вам краше?
Чем вам так она мила?
Что досель она дала?
Насулила — эвон — горы!
А пока… дерёт поборы.
Обобравши «кулаков»,
Стала стричь «середняков»,
Чтобы после, как известно,
Всех обобранных совместно
Под один подвесть ранжир,
Снявши с них весь «лишний» жир.
Пусть побольше будет голи!
Что ж, такой вы ждали воли?
Справедливость в этом, что ль,
Чтобы все сошли на голь?

XXV

Власть советская… Подите,
У соседей поглядите.
Разве Муромский уезд
Так, как мы, и пьёт и ест?
Как в раю, живут там ныне,
Комиссаров нет в помине,
Разогнали всех к чертям!
По проторенным путям
Покатилась жизнь там снова.
Братцы, старая основа
Уж не так была плоха.
Было менее греха.
Были всё-таки в дни оны
Не декреты, а законы.
Знали все, что уважать
И за что ответ держать.
А теперь мы, словно звери,
Запираем на ночь двери, —
Дрожь берёт нас до костей;
Ждём непрошенных гостей, —
Вот они уж рядом рыщут,
Налетят, весь дом обыщут,
Перья все перетрясут,
Всё, что можно, унесут.
Жив остался? Слава богу!
Кто ж окажет нам подмогу?
Кто вернёт нам всем покой?
Как не мы, то кто другой?
Мы, лишь мы одни. Не так ли?»

XXVI

Мужики стоят. Обмякли.
«Шут их знает, кулаков…
Может, впрямь, нас, дураков,
Волей только сбили с толку».
«Нынче вот купить иголку,
Так и той не сыщешь: нет!
Вот те, братец, и Совет!»
«И опять же, взять к примеру:
Защищали все мы веру,
Мать-Расею и царя.
А теперь воюем зря.
Зря сдаём детей в солдаты».
«Сами в этом виноваты:
Кто велит нам отдавать?»
«Надо, братцы, бунтовать».
«Мой-от сын удрал из части.
У невестки-то, у Насти,
Время близится рожать…
Как же Митьке не сбежать?
По хозяйству нонь хлопочет,
Пусть воюет там, кто хочет.
А Митюха мой хитёр…
Образцовый — дизинтёр!»
«Ну, а как, гляди, разыщут.
Ведь, пожалуй, крепко взыщут».
«Взыщут! Руки коротки.
Мы, чай, тож не дураки,
В головах не ветер свищет:
Спрячем Митьку, чёрт не сыщет!»
Мужики шумят, орут,
Живоглоты верх берут.

XXVII

Стал тут Пётр пред мужиками,
Пред своими земляками:
«Братцы, легче в землю лечь,
Нежли слышать вашу речь.
Братцы, дайте молвить слово.
То, что слышу я, не ново.
С виду — новые слова,
Да погудка не нова.
Стародавняя погудка
Мироедского желудка.
Кто туманит вам мозги?
Ваши кровные враги,
Живоглоты, душегубы,
Воют тут, оскалив зубы,
Вы же смотрите им в рот,
Разнесчастный вы народ.
Мало прежней вам науки?
Мало вынесли вы муки
В цепких лапах пауков,
Этих самых кулаков?
Кто вам душу испоганил,
Кто процентами тиранил,
Вашу кровь в былые дни
Кто сосал, как не они?
Кровопийцам вашим ярым
Как не гнуть к порядкам старым?
Ведь советская им власть,
Дело явное, не всласть.
Им она связала руки
И раскрыла все их штуки,
Все их подлые дела.
Нынче сила их мала.
В наглом брюхе вся их сила,
Мать их всех не доносила,
Чтоб им, гадам, околеть!
Им-то есть о чём жалеть,
Лить кровавых слёз потоки, —
Ну, а вы-то, вы-то, доки:
Вместе с бывшим богачом
Вы жалеете о чём?
Что богач вас вновь не купит,
Что процентов с вас не слупит,
Что ему теперь невмочь
Помыкать и день и ночь,
Летней, зимнею порою
Вами, вашей детворою?

XXVIII

Впрямь ли, мудрым головам,
Жаль законов старых вам?
Чьи ж слова: «Закон — что дышло,
Куда хочешь, туда вышло?»
Чей, не ваш ли это стон?
И не вы ль кляли закон:
Уж такая, мол, планида —
«Где закон, там и обида!»
Жаль вам царского суда?
Кто судил вас? Господа,
Как хотели, так судили.
И про суд вы что твердили:
«В суд ногой, в карман рукой?»
Вновь вам нужен суд такой?
Иль налогов с вас не брали?
Брать — не брали, шкуру драли,
Не одну, а десять шкур,
Переписывали кур,
Коровёнку уводили,
Деток малых не щадили,
Дохнут пусть без молока, —
Тож беда невелика.
У царя расходы — вона:
В день четыре миллиона!
Дармоедов всех не счесть:
Надо всем и пить и есть,
Казнокрады — обиралы,
Генералы, адмиралы,
Власти всякие, чины —
Пропитаться все должны.
Пристава, попы, жандармы,
Церкви, тюрьмы и казармы,
Стража, армия и флот —
Трона царского оплот…
Чем всё это содержалось?
Чем, на горе нам, держалось?
Деревенской беднотой!
Под господскою пятой!
Вы покорно шею гнули!
Лямку чёрную тянули
И, нуждой себя моря,
Все молились… за царя!

XXIX

Будь у вас ума поболе,
Были б мы давно на воле.
«Верноподданный» народ,
Вы проспали «пятый» год.
В городах тогда кипело…
Эх, иное было б дело,
Если б только вы тогда
Поддержали города!
Девять лет вы спали сладко.
Как проснулись — ой, как гадко:
Свой возлюбленный народ
Царь за шиворот берёт,
На войне, что карты, мечет,
Миллион людей калечит,
Убивает миллион,
Миллион сдаёт в полон.
Мало? Жертвы царь удвоит —
Ничего ему не стоит.
И удваивал подлец.
Вот какой был злой конец
Распроклятой вашей спячки.
Вот откуда все болячки,
Что досель у нас болят.
В старых ранах — старый яд.
Вы же верите злодеям,
Живодёрам-богатеям,
Мол, тому, что всюду — гной,
Власть советская виной, —
И что верное лекарство —
Посадить царя на царство!
Вот он, старый-то напев!
Полезайте в грязный хлев, —
В ту ж загаженную яму,
Сгрёб бы дьявол вашу маму!
От кого я тут слыхал?
Кто-то горестно вздыхал,
Что к иголке нет подходу, —
Значит, к лешему свободу,
И Советы — ни к чему;
Дай иголочку ему,
А потом… лупи по роже.
Вон Кузьма Перфильев тоже
Жеребцом каким заржал:
— Митька с фронта убежал.
Спит таперича с женою.
Ну их с внутренней войною,
Этих всех большевиков:
Мало ль им своих полков
Заводского, значит, люда?
Мы… поспим с женой покуда! —
Долго ль Митьке спать с женой? —
Разговор пойдёт иной
В скором времени, я чаю.
А пока я речь кончаю.

XXX

Братцы, я вам не указ.
Может быть, в последний раз
Нынче с вами речь веду я,
Возмущаясь, негодуя
И душой за вас скорбя.
Пожалейте вы себя.
Не вверяйтесь живоглотам,
Их лихим о вас заботам,
Их змеиной, подлой лжи.
За спиной у них ножи,
Власть советская им гибель,
Власть господская им прибыль,
А для вас — наоборот.
Заклепайте ж гадам рот.
Стройте сами вашу долю,
Укрепляйте вашу волю.
Стойте, милые, горой
За советский вольный строй.
В нём одном залог успеха,
Мироеды — нам помеха, —
Лишь тогда мы все вздохнём,
Как им головы свернём.
Чем борьба вся завершится —
Красной Армией решится.
Приложите ж все труды,
Чтоб спаять её ряды,
Чтобы дать бойцов ей боле;
Пусть она на бранном поле
Под щетиною стальной
Станет грозною стеной
И решит одним ударом
Спор о новом и о старом, —
С царской шайкой спор решит:
Злую нечисть сокрушит.
Вот. Я всё сказал. Простите!
Поступайте, как хотите,
Что касается меня,
То… я «Митькам» не родня.
Не чинить чтоб вам докуки,
Завтра утром — палку в руки
И айда от этих мест
На приёмный пункт в уезд.
Там — в шинель, ружьё на плечи
И — до новой, братцы, встречи,
Если только вновь она
В добрый час нам суждена!»

rustih.ru

Демьян Бедный - Кого мы били: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

КОРНИЛОВ

Вот Корнилов, гнус отборный,
Был Советам враг упорный.
Поднял бунт пред Октябрем:
«Все Советы уберем!
Все Советы уберем,
Заживем опять с царем!»
Ждал погодки, встретил вьюгу.
В Октябре подался к югу.
Объявившись на Дону,
Против нас повел войну.
Получил за это плату:
В лоб советскую гранату.

КРАСНОВ

Как громили мы Краснова!
Разгромив, громили снова
И добили б до конца, —
Не догнали подлеца.
Убежав в чужие страны,
Нынче он строчит романы,
Как жилось ему в былом
«Под двуглавым…»
Под Орлом.
Настрочив кусок романа,
Плачет он у чемодана:
«Съела моль му-у-ундир… шта-ны-ы-ы-ы,
Потускнели галуны-ы-ы-ы».

ДЕНИКИН

Вот Деникин — тоже номер!
Он, слыхать, еще не помер,
Но, слыхать, у старика
И досель трещат бока.
То-то был ретив не в меру.
«За отечество, за веру
И за батюшку-царя»
До Орла кричал: «Ур-р-ря!»
Докричался до отказу.
За Орлом охрип он сразу
И вовсю назад подул,
Захрипевши: «Кар-ра-ул!»
Дорвался почти до Тулы.
Получив, однако, в скулы,
После многих жарких бань
Откатился на Кубань,
Где, хвативши также горя,
Без оглядки мчал до моря.
На кораблике — удал! —
За границу тягу дал.

ШКУРО

Слыл Шкуро — по зверству — волком.
Но, удрав от нас пешком,
Торговал с немалым толком
Где-то выкраденным шелком
И солдатским табаком.
Нынче ездит «по Европам»
С небольшим казацким скопом
Ради скачки верховой
На арене… цирковой.

МАМОНТОВ

Это Мамонтов-вояка,
Слава чья была двояка,
Такова и до сих пор:
Генерал и вместе — вор!
«Ой да, ой да… Ой да, эй да!» —
Пел он весело до «рейда»,
После рейда ж только «ой» —
Кое-как ушел живой;
Вдруг скапутился он сразу,
Получивши то ль заразу,
То ль в стакане тайный яд.
По Деникина приказу
Был отравлен, говорят,
Из-за зависти ль, дележки
Протянул внезапно ножки.

КОЛЧАК

Адмирал Колчак, гляди-ко,
Как он выпятился дико.
Было радостью врагу
Видеть трупы на снегу
Средь сибирского пространства:
Трупы бедного крестьянства
И рабочих сверхбойцов.
Но за этих мертвецов
Получил Колчак награду:
Мы ему, лихому гаду,
В снежный сбив его сугроб,
Тож вогнали пулю в лоб.

АННЕНКОВ

Сел восставших усмиритель,
Душегуб и разоритель,
Искривившись, псом глядит
Борька Анненков, бандит.
Звал себя он атаманом,
Разговаривал наганом;
Офицерской злобой пьян,
Не щадя, губил крестьян,
Убивал их и тиранил,
Их невест и жен поганил.
Много сделано вреда,
Где прошла его орда.
Из Сибири дал он тягу.
Всё ж накрыли мы беднягу,
Дали суд по всей вине
И — поставили к стене.

СЕМЕНОВ

Вот Семенов, атаман,
Тоже помнил свой карман.
Крепко грабил Забайкалье.
Удалось бежать каналье.
Утвердился он в правах
На японских островах.
Став отпетым самураем,
Заменил «ура» «банзаем»
И, как истый самурай,
Глаз косит на русский край.
Ход сыскал к японцам в штабы;
«Эх, война бы! Ух, война бы!
Ай, ура! Ур… зай! Банзай!
Поскорее налезай!»
Заявленья. Письма. Встречи.
Соблазнительные речи!
«Ай, хорош советский мед!»
Видит око — зуб неймет!

ХОРВАТ

Хорват — страшный, длинный, старый
Был палач в Сибири ярый
И в Приморье лютый зверь.
Получивши по кубышке,
Эта заваль — понаслышке —
«Объяпонилась» теперь.

ЮДЕНИЧ

Генерал Юденич бравый
Тоже был палач кровавый,
Прорывался в Ленинград,
Чтоб устроить там парад:
Не скупился на эффекты,
Разукрасить все проспекты,
На оплечья фонарей
Понавесить бунтарей.
Получил под поясницу,
И Юденич за границу
Без оглядки тож подрал,
Где тринадцать лет хворал
И намедни помер в Ницце —
В венерической больнице
Под военно-белый плач:
«Помер истинный палач!»

МИЛЛЕР

Злой в Архангельске палач,
Миллер ждал в борьбе удач,
Шел с «антантовской» подмогой
На Москву прямой дорогой:
«Раз! Два! Раз! Два!
Вир марширен нах Москва!»
Сколько было шмерцу герцу,
Иль, по-русски, — боли сердцу:
Не попал в Москву милок!
Получил от нас он перцу,
Еле ноги уволок!

МАХНО

Был Махно — бандит такой.
Со святыми упокой!
В нашей стройке грандиозной
Был он выброшенным пнем.
Так чудно в стране колхозной
Вспоминать теперь о нем!

ВРАНГЕЛЬ

Герр барон фон Врангель. Тоже —
Видно аспида по роже —
Был, хоть «русская душа»,
Человек не караша!
Говорил по-русски скверно
И свирепствовал безмерно.
Мы, зажав его в Крыму,
Крепко всыпали ему.
Бросив фронт под Перекопом,
Он подрал от нас галопом.
Убежал баронский гнус.
За советским за кордоном
Это б нынешним баронам
Намотать себе на ус!

Мы с улыбкою презренья
Вспоминаем ряд имен,
Чьих поверженных знамен
После жаркой с нами схватки
Перетлевшие остатки
Уж ничто не обновит:
Жалок их позорный вид,
Как жалка, гнусна порода
Догнивающего сброда,
Что гниет от нас вдали,
Точно рыба на мели.
Вид полезный в высшей мере
Тем, кто — с тягой к злой афере,
Злобно выпялив белки,
Против нас острит клыки.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.