Даниэль юлий стихи


Юлий Даниэль. "Проза. Стихи. Переводы" (2019): philologist — LiveJournal

Даниэль Ю. Проза. Стихи. Переводы / Под ред. Максима Амелина. Предисл. Людмилы Улицкой. - М.: ОГИ, 2019. - 400 с. ISBN: 978-5-94282-837-0.

Имя Юлия Даниэля (1925-1988) известно многим, прежде всего в связи со знаменитым "судом над литературой" 1965 года. Однако его художественные произведения издаются нечасто. В книгу вошли избранные сочинения в прозе и стихах, а также мастерские переводы английских, французских и испанских классических поэтов XVIII-XX веков.

Елена Дьякова, обозреватель "Новой газеты": "30 декабря 2018 года — ​30 лет со дня смерти писателя. Но 400-страничное «Избранное» (М.: ОГИ, 2019) готовили, пожалуй что, не к дате. И даже не потому, что пора вновь помянуть… А по потребности его тексты, его диагнозы начала 1960-х самим вспомнить. Оно полезно. Это я прежде всего — ​о прозе Даниэля. О повестях «Искупление» и «Говорит Москва». Они вышли на Западе в 1960-х под псевдонимом «Николай Аржак» — ​вместе с повестями Абрама Терца (то бишь Андрея Синявского) «Суд идет» и «Любимов». Стали первыми неподцензурными публикациями советских писателей «за бугром».

Юлий Даниэль отсидел без малого пять лет. В лагере — ​с простреленными на фронте руками — грузил уголь в товарный вагон совковой лопатой. Потом Синявский уехал во Францию. А Даниэль остался. В «Избранное» 2019 года вошли обе повести. Стихи. И (вот это собрано под одной обложкой впервые!) — ​его переводы из Бернса, Водсворта, Байрона, Вальтера Скотта, Готье, Аполлинера, Антонио Мачадо, Ф.Г. Лорки. Аполлинера Даниэль начал переводить для души — ​во Владимирской тюрьме. А в 1970–1980-х переводы стали единственным видом заработка, который власть оставила «диссиденту».

Публиковать их разрешили лишь под псевдонимом «Юрий Петров». В начале 1980-х, по гнусному принципу «Посмотрим на твое поведение…», Даниэля лишили и этой возможности печататься. Его «французов»–«испанцев» публиковали под своими именами его друзья, чтоб отбить для «Юрия Петрова» хотя бы гонорар и прорвать полную изоляцию. А именно: Давид Самойлов и Булат Окуджава. Почти все стихи Даниэля созданы в лагере. Он словно подтвердил то, что писал Борис Слуцкий о писателях-заключенных 1930-х в балладе «Прозаики» («Когда русская проза пошла в лагеря…»).

Подробнее: https://www.novayagazeta.ru/articles/2019/01/13/79169-kogda-russkaya-proza-poshla-v-lagerya

Вы также можете подписаться на мои страницы:
- в фейсбуке: https://www.facebook.com/podosokorskiy

- в твиттере: https://twitter.com/podosokorsky
- в контакте: http://vk.com/podosokorskiy
- в инстаграм: https://www.instagram.com/podosokorsky/
- в телеграм: http://telegram.me/podosokorsky
- в одноклассниках: https://ok.ru/podosokorsky

philologist.livejournal.com

Мемория. Юлий Даниэль, 15 ноября 2017 – аналитический портал ПОЛИТ.РУ

15 ноября 1925 года родился Юлий Даниэль, писатель, диссидент

 

Личное дело

Юлий Маркович Даниэль (1925-1988) родился в Москве в семье еврейского писателя и драматурга Марка Наумовича Мееровича. Сын портного из литовского местечка в ранней юности отец активно участвовал в событиях Гражданской войны на стороне большевиков. После перехода Виленского края под власть Польши уехал в Советскую Россию, где выбрал литературную карьеру. При этом не порвал с еврейской средой и писал на идиш. Отец скончался от туберкулеза, когда Юлию едва исполнилось 15 лет.

Возможно,  под влиянием отца у мальчика рано возник интерес к литературе: он много читает, посещает литературные кружки и студии, ищет общества творческой молодежи и даже пытается переводить Гейне.

После начала войны Даниэль с матерью были эвакуированы в деревню в Саратовской бласти. В начале 1943-го Юлия призвали в армию и сперва послали учиться на командира, но скоро отчислили по его инициативе и отправили на фронт.

Сначала связистом, а потом автоматчиком он воевал на Украине, в Бессарабии и Румынии, Литве и Восточной Пруссии. В августе 1944-го был ранен: автоматная очередь прошила обе руки, в итоге правая так навсегда и осталась искалеченной. После госпиталя и демобилизации вернулся в Москву.

В 1946 году поступил на филологический факультет Харьковского университета. Хотя в Харькове Даниэль проучился всего один курс, после которого перевелся в Московский областной педагогический институт, этот год был одним из важнейших в его жизни: здесь он обзавелся друзьями на всю жизнь, а  1950 году женился на своей харьковской подруге и однокурснице Ларисе Богораз. В 1951 году у них родился сын Александр.

После окончания филологического факультета пединститута Даниэль не смог найти в Москве места учителя русского языка и литературы и вместе с семьей уехал из столицы. Около четырех лет они с женой преподавали в школах Калужской области.

Лишь в 1955 году Даниэлю удалось найти работу в Москве - учителем литературы в школе №720, однако ненадолго – уже в 1956 году он уходит из школы. По одним данным - из-за отклонения от обязательной программы, по другим – из-за увлечения литературной деятельностью.

После ухода из школы становится профессиональным литератором. Переводит стихи с языков народов СССР, берется за любые заказы. Одновременно начинает писать историческую повесть «Бегство». С 1957 года публиковался как переводчик поэзии.

В 1957–1961 годах Даниэль  сочиняет свои первые произведения, подписанные псевдонимом «Николай Аржак», — рассказ «Руки» и повесть-антиутопия «Говорит Москва», — и пересылает их за рубеж. В повести рассказывалось о введении в СССР Указом Президиума Верховного Совета Дня открытых убийств и последовавшем единодушном одобрении инициативы со стороны трудящихся масс.

В 1963 году в США вышел первый сборник произведений Даниэля. Их вывозила за границу дочь военно-морского атташе Франции Элен Пельтье-Замойская, с которой был знаком друг Даниэля, писатель Андрей Синявский, также тайно публиковавшийся на Западе под псевдонимом «Андрей Терц».

В 1964 году Лариса Богораз уехала от мужа в Новосибирск, забрав с собой сына, который с тех пор ездил к отцу только на школьные каникулы. В один из таких приездов Юлий Даниель рассказал 14-летнему подростку о своем «подпольном писательстве»: он опасался ареста и не хотел, чтобы это событие стало для сына шоком.

Даниэль и Синявский были арестованы 13 сентября 1965 года. Им предъявили обвинение  в написании и передаче для издания за границей произведений, «порочащих советский государственный и общественный строй».

В течение пяти месяцев следствия оба писателя содержались сначала во Внутренней (Лубянской) тюрьме, а затем в Лефортовском следственном изоляторе КГБ.

В 1966 году Юлий Даниэль был приговорен судом к пяти годам лишения свободы по обвинению в антисоветской агитации. Андрей Синявский получил семь лет лагерей. После вынесения приговора Синявский и Даниэль были отправлены в Мордовские лагеря для политзаключенных — Дубравлаг.

«В политическом лагере второй половины 1960-х Даниэль, с его острым интересом к людям, априорной доброжелательностью, абсолютной идеологической толерантностью, включенностью в самые разные национальные культуры, пришелся ко двору. У него установились добрые отношения со всеми землячествами и почти со всеми политическими и социальными группами лагерного социума. По свидетельству мемуаристов, его появление в Дубравлаге серьезно способствовало объединению этого Ноева ковчега (определение самого Даниэля) в единое сообщество политических заключенных», - рассказывает сын писателя Александр Даниэль. Это отнюдь не пришлось по вкусу лагерной администрации, результатом чего стали многочисленные взыскания, лишения свиданий, карцерные сроки, перевод на камерный режим и в итоге отправка во  Владимирскую тюрьму.

В сентябре 1970 года Юлий Даниэль вышел на свободу. Поскольку прописка в Москве «особо опасных государственных преступников» была запрещена, первые два-три года он жил в Калуге. Ему дали комнату в коммунальной квартире и работу в патентном бюро на должности «инженер-переводчик». Вскоре он получил разрешение публиковать свои переводы под псевдонимом Юрий Петров.

Через несколько лет вернулся в Москву, где вскоре женился во второй раз — на своей старой знакомой и одной из самых постоянных лагерных корреспонденток Ирине Уваровой.

Много и плодотворно работал в качестве переводчика - закончил начатые в тюрьме переводы из Готье, переводил Байрона, Вальтера Скотта, Гюго, шотландские народные баллады, средневековых восточных и кавказских поэтов.  К собственной же прозе практически не вернулся, как и к стихам, которые писал только в заключении.

В первые годы после освобождения от Юлия Даниэля ожидали активного включения в правозащитную деятельность и диссидентское движение. Однако ожидания не оправдались. Диссидентом он так и не стал, проявляя к общественной активности лишь  сдержанный интерес.

С началом Перестройки произошло публичное переосмысление «дела Синявского и Даниэля», была открыта дорога в журналы его лагерным стихам. В ноябре 1988 года «Юность» напечатала одну из «криминальных» повестей Николая Аржака — «Искупление», а «Дружба народов» — сделанный в Мордовии перевод поэмы его солагерника, латышского поэта Кнута Скуениекса «Не оглядывайся».

Однако к этому моменту Даниэль уже несколько лет был тяжело болен и к переменам в своей судьбе отнесся достаточно равнодушно. Последний тяжелый инсульт лишил его речи и движения.

Юлий Даниэль скончался 30 декабря 1988 года.  Похоронен на Ваганьковском кладбище.

17 октября 1991 года в «Известиях» появилось сообщение о пересмотре дел Ульманиса, Тимофеева-Ресовского и Царапкина, Синявского и Даниэля за отсутствием в их действиях состава преступления

 

Чем знаменит

 

Юлий Даниэль. 1950--е

Творчество Юлия Даниэля как писателя сегодня практически забыто - его имя чаще всего вспоминается в связи с так называемым «делом Синявского и Даниэля» — самым громким политическим процессом 60-х годов прошлого века.  

Суд над Даниэлем и Синявским получил широкий общественный резонанс как в СССР, так и за границей. Именно с ним связывают начало второго периода диссидентского движения в СССР. Полноценная история правозащитного движения традиционно ведется с состоявшегося 5 декабря 1965 года в День конституции на Пушкинской площади в Москве «Митинга гласности» — первого в СССР публичного выступления под лозунгами защиты прав человека, гарантированных действующим законодательством. В митинге участвовали Александр Есенин-Вольпин, Юрий Галансков, Владимир Буковский и другие деятели диссидентского движения. В День советской конституции они выдвинули требование выполнять эту конституцию – в частности, обеспечить гласность суда над Андреем Синявским и Юлием Даниэлем.

«Дело Синявского и Даниэля — арест, следствие, суд — стало мощнейшим толчком к консолидации многих разных кружков и компаний в единую диссидентскую среду», - вспоминает сын писателя Александр Даниэль.

Появилось так называемое «Письмо 63-х» с ходатайством об освобождении писателей, подписанное, в том числе Львом Аннинским, Павлом Антокольским, Беллой Ахмадулиной, Юрием Домбровским, Виктором Шкловским, Давидом Самойловым, Корнеем и Лидией Чуковскими, Юрием Нагибиным, Ильей Эренбургом  и другими видными деятелями науки и культуры.

В ответной статье секретариат Союза советских писателей (в том числе Константин Федин, Николай Тихонов, Константин Симонов и Сергей Михалков) высказался против Синявского и Даниэля. Отдельно выступил с критикой диссидентов Михаил Шолохов.

Всего в защиту Синявского и Даниэля было собрано более 1000 подписей.

 

О чем надо знать

Основная масса переводов стихотворений  поэтов XX века (финских, латышских, армянских и др.) была сделана Юлием Даниэлем по подстрочникам. Ему также принадлежат талантливые переводы мировой поэтической классики (Вальтер Скотт, Уильям Вордсворт, Виктор Гюго, Теофиль Готье, Бодлер, Адельберт Шамиссо, Федерико Гарсиа Лорка и др.), которые публиковались по большей части под псевдонимом Ю.Петров.

Переводы из Аполлинера автор был вынужден подписать именем Булата Окуджавы по договоренности с последним. Переводы стихов из Книги песен Умберто Сабы были опубликованы под именем Давида Самойлова.

Собственные стихи Юлий Даниэль писал только за решеткой. Они попали на свободу и начали ходить в списках после его первого свидания с семьей по приезду в лагерь. Родственникам удалось вынести весь цикл стихотворений, написанных в Лубянской и Лефортовской тюрьмах, а также стихотворение «Приговор», сочиненное вскоре после прибытия в лагерь. В дальнейшем самиздатские списки пополнялись новыми стихотворениями, написанными уже в лагере.

В 1971 году Фонд им. Герцена (Амстердам) выпустил поэтический сборник Юлия Даниэля под заголовком «Стихи из неволи».

 

Прямая речь

««Я думаю, что за всю свою службу я все-таки совершил поступки, достойные похвалы: заставил выгнать себя из Саратовского училища и отказался учиться в Могилевском. У меня хватило ума и совести понять, что я не имею права командовать взводом, что это было бы подлостью — распоряжаться жизнью и смертью 40 человек, не умея читать карту, собрать пулемет, решить примитивную тактическую задачу… Там, на фронте, моим бойцам мало помогло бы, что я мог пробежать километр в противогазе или четко выполнить команду "Ряды вздвой! ". Я стал солдатом».

Из неоконченной книги Даниэля «Свободная охота».

 

«Попадись эти молодчики с чёрной совестью в памятные 20-годы, когда судили не опираясь на строго разграниченные статьи уголовного кодекса, а руководствуясь революционным правосознанием... (бурные аплодисменты)... Ох, не ту бы меру наказания получили бы эти оборотни! (бурные аплодисменты). А тут, видите ли, ещё рассуждают о суровости приговора! Мне ещё хотелось бы обратиться к зарубёжным защитникам пасквилянтов: не беспокойтесь, дорогие, за сохранность у нас критики. Критику мы поддерживаем и развиваем, она остро звучит и на нынешнем нашем съезде. Но клевета — не критика, а грязь из лужи — не краски из палитры художника!»

Михаил Шолохов о приговоре Синявскому и Даниэлю на XXIII съезде КПСС , 1966 год.

 

Вот вдохновенных полстраницы

Про то, как шьются рукавицы.

 

Получаю, значит, крой —

Рост II, сорт II.

 

Словно овощи для супа,

Крой раскладываю,

Долго, пристально и тупо

Крой разглядываю;

 

К вышним силам не взываю

(«Сам управлюсь — не беда!»),

Наладонник пришиваю

Не туда.

 

Лишних слов не говорю,

Вспомню предков —

И порю.

 

Опосля,

На эту пакость

Пялясь,

Пришиваю сикось-накось

Палец.

 

Дальше следуют длинные-предлинные декоративные швы,

Чтобы как-нибудь украсить новорожденного уродца.

Строчу изо всех машинкиных сил. Увы!

Нитка рвется.

 

Рвется подлая. Но я

Лихо рявкнув: «Ни... фига!»,

Вдел и взялся за края:

Подворачиваю,

Поворачиваю,

И застрачиваю.

 

Шов

Готов.

 

Рахитичная девица — рукавица!

Анемичная вдовица — рукавица!

Чтобы людям не дивиться, рукавица,

Может, лучше удавиться, рукавица?!

 

Нет, как и у всякой твари,

У нее мечта о паре.

Чтобы совесть не рычала,

Я... читайте все сначала...

 

...Результат работы прост:

Я устал и зол, как черт,

А изделье — I рост,

III сорт.

Стихотворный ответ Юлия Даниэля на вопрос, как он шьет (письмо из лагеря № 27, 2 апреля — 2 мая.1967).

 

 

8 фактов о Юлии Даниэле

  • Его отец, довольно известный еврейский прозаик и драматург Марк Меирович, выбрал себе в качестве литературного псевдонима имя «Марк Даниэль». Псевдоним отца стал фамилией Юлия. Скорее всего — по решению родителей. Еще школьные друзья Юлия Даниэля знали его уже под этой фамилией.
  • Одна из самых широко известных песен советского периода — «Орлёнок» — была написана в 1936 году поэтом Яковом Шведовым на музыку композитора Виктора Белого к спектаклю «Хлопчик» Марка Даниэля в Театре Моссовета. Первый вариант текста песни Марк написал по мотивам стихотворения А. С. Пушкина «Узник».
  • Историческая повесть Юлия Даниэля «Бегство» была выпущена «Детгизом» буквально накануне его ареста. В результате весь тираж книги пошел под нож.
  • Даниэль и Синявский  стали последними заключенными самого знаменитого узилища страны — Внутренней (Лубянской) тюрьмы. После этого тюрьма была навсегда закрыта.
  • Евгений Евтушенко утверждал, что Роберт Кеннеди рассказал ему, «запершись в ванне и включив воду», что псевдонимы Синявского и Даниэля советским спецслужбам раскрыло ЦРУ, «чтобы отвлечь общественное мнение от политики США, продолжавших непопулярную войну во Вьетнаме и перебросить внимание общественности на СССР, где преследуют диссидентов». Самому же Даниэлю Евтушенко сообщил, что СССР заплатил ЦРУ за раскрытие их псевдонимов чертежами новой подводной лодки.
  • Первая жена Юлия Даниэля Лариса Богораз  оказала огромное влияние на развитие событий после ареста Синявского и Даниэля. Своё первое письмо Генеральному Прокурору СССР завершила требованием «соблюдения норм человечности и законности». Совместно с Марией Розановой она вела стенограмму судебного заседания по этому делу. Впоследствии эти записи легли в основу «Белой книги по делу А. Синявского и Ю. Даниэля». В 1989—1996 годах Лариса Богораз являлась председателем Московской Хельсинкской группы.
  • Александр Даниэль — сын Юлия Даниэля и Ларисы Богораз — с 70-х годов включился в правозащитное движение. В 1973—1980 годах он участвовал в выпуске «Хроники текущих событий». С 2009 года является сотрудником петербургского НИЦ «Мемориал», работает в проекте «Виртуальный музей ГУЛага».
  • Когда стало известно о смерти Юлия Даниэля, из Франции на его похороны вылетела семья Синявских: Андрей Синявский и Мария Розанова,  — но документы им оформляли так долго, что к самим похоронам они так не успели.

 

Материалы о Юлии Даниэле

Юлий Маркович Даниэль: биография

Стихи и письма Юлия Даниэля на сайте общества «Мемориал»

Александр Даниэль об отце

Статья о Юлии Даниэле в Википедии

 

 

 

polit.ru

ЮЛИЙ ДАНИЭЛЬ. СТИХИ. - Что такого? Пожала плечами... — ЖЖ

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • 🏠#ISTAYHOME
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join

jennyferd.livejournal.com

Даниэль, Юлий Маркович — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 декабря 2019; проверки требуют 4 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 1 декабря 2019; проверки требуют 4 правки. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Даниэль.

Ю́лий Ма́ркович Даниэ́ль (псевдоним Николай Аржак; 15 ноября 1925, Москва, СССР — 30 декабря 1988, там же) — русский прозаик и поэт, переводчик, диссидент.

Родился в семье еврейского писателя и драматурга М. Даниэля (Марка Наумовича Мееровича, 1900—1940).

Участник Великой Отечественной войны с октября 1943 года (в РККА — с февраля 1943 года), телефонист телефонно-кабельной роты 363-го отдельного батальона связи 29-го Знаменского танкового корпуса. Был ранен, награждён медалью «За Отвагу»[1][2]. Окончил филологический факультет Московского областного педагогического института, работал учителем в Калужской области. Преподавал литературу в московской школе № 720 до 1955 года, после чего уволился, предположительно из-за отклонения от обязательной программы. Очень интересно проводил уроки и пользовался уважением у учеников[источник не указан 1534 дня].

С 1957 года публиковался в СССР как переводчик поэзии.

С 1958 года публиковал за рубежом повести и рассказы (под псевдонимом Николай Аржак). В 1965 году арестован и в 1966 году приговорён за эти публикации к 5 годам заключения (вместе с другом, Андреем Синявским: «процесс Синявского — Даниэля») по обвинению в антисоветской агитации[3].

После освобождения в 1970 году жил в Калуге, публиковался как переводчик под псевдонимом Юрий Петров. Затем вернулся в Москву и проживал с семьёй своей второй супруги и пасынка.

Похоронен на Ваганьковском кладбище. На его похороны из Франции срочно вылетела семья Синявских: Андрей Синявский и Мария Розанова.

17 октября 1991 года в «Известиях» появилось сообщение о пересмотре дел Ульманиса, Тимофеева-Ресовского и Царапкина, Синявского и Даниэля за отсутствием в их действиях состава преступления.[4]

Наиболее характерна для прозаика Аржака и наиболее важна для русской прозы середины XX века повесть-антиутопия «Говорит Москва»[5], рассказывающая о введении в СССР Указом Президиума Верховного Совета Дня открытых убийств, единодушном одобрении инициативы со стороны трудящихся масс и непросто дающемся отдельным гражданам неприятии чудовищного «праздника».

Основная масса переводов Юлия Даниэля — выполненные по подстрочникам стихи поэтов XX века (финских, латышских, армянских и др.). Даниэлю также принадлежат талантливые переводы мировой поэтической классики (Вальтер Скотт, Уильям Вордсворт, Виктор Гюго, Теофиль Готье, Бодлер, Адельберт Шамиссо, Рамон дель Валье-Инклан, Федерико Гарсиа Лорка и др.), публиковавшиеся по большей части под псевдонимом Ю. Петров. Переводы из Аполлинера (Избранная лирика. М.: Книга, 1985) из-за цензурных гонений того периода автор был вынужден подписать именем Булата Окуджавы (по договоренности с Окуджавой). Переводы Даниэля стихов из «Книги песен» Умберто Сабы опубликованы под именем Д. Самойлова[6].

  • Аржак, Николай. Говорит Москва: Повесть. — Вашингтон, 1962.
  • Аржак, Николай. Руки. Человек из МИНАПа: Рассказы. — Вашингтон, 1963.
  • Аржак, Николай. Искупление: Рассказ. — Вашингтон, 1964.
  • Стихи из неволи. — Амстердам, 1971.
  • Говорит Москва: [Проза, поэзия, переводы]. — М., 1991. ISBN 5-239-01121-4
  • «Я всё сбиваюсь на литературу…»: Письма из заключения. Стихи. — М., 2000. ISBN 5-239-01121-4
  • Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля / Сост. А. Гинзбург. — Франкфурт-на-Майне, 1967.
  • Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля / Сост. Е. Великанова. — М., 1989.
  • Казак В. Лексикон русской литературы XX века = Lexikon der russischen Literatur ab 1917 / [пер. с нем.]. — М. : РИК «Культура», 1996. — XVIII, 491, [1] с. — 5000 экз. — ISBN 5-8334-0019-8.

ru.wikipedia.org

Юлий Даниэль - Дом: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

В окно я глянул и увидел дом.
Обычный дом – немыслимое чудо:
Он был семи- или восьмиэтажный,
И в первом этаже был магазин,
А выше были окна без решёток,
И каждое окно освещено
Своим особым светом, непохожим
На свет соседних. Это оттого,
Что там на окнах были занавески
И были шторы – словом, было то,
Чем люди отгораживаться вправе
От посторонних взглядов. Я, однако,
Сумел глазами памяти увидеть,
Узнать лицо потерянного рая:
Там были стулья и цветы на окнах,
Когда-то презиравшиеся мною
Цветы в горшках, зелёные божки,
С которых пыль стирают по субботам;
Там лампы в потолки не уходили,
Не прятались за мутным плексигласом,
А рдели в кринолинах абажуров,
Собой венчали шаткие торшеры,
Со стен свисали… Там на книжных полках
Лежали неожиданные вещи:
Шнурки от туфель, биллиардный шарик,
Чулок с иголкой в штопке, позабытый
Из-за гостей, нагрянувших врасплох;
Ещё рецепт – его уже с неделю
Никто никак не может отыскать…
Там были скатерти, на них ножи и вилки –
Орава режущих и колющих предметов…
Там, в этом доме, было много женщин –
Не медсестёр и не стенографисток,
А просто женщин. В платьицах домашних
Они, сколовши волосы небрежно
И рукава по локоть засучив,
Купали в новых ванночках младенцев,
Со лба к затылку отгоняя воду,
Чтоб мыльной пене в глазки не попасть;
И отблеск розовых мелькающих локтей
Ложился сполохом на сердце, обещая
Округлое и тёплое свершенье
Потом, когда погаснет в доме свет…
Да, я забыл сказать, что по фасаду
На доме было множество балконов,
Где стыли на ветру велосипеды
И в сети гамаков шли косяками
Проворные снежинки… Дом трещал –
Его неудержимо распирало,
Давило изнутри избытком жизни!
В нём жило всё – от шпильки головной,
От кошки и собаки до нескладных
Подростков с неуклюжими руками,
Украдкой сочиняющих стихи.
И алые частицы этой жизни
Сквозь кладку стен, как запах, проходили,
Летели сквозь зашторенные окна
Ко мне, ко мне, к откинутой фрамуге
Окна, перед которым я стоял,
На стол взобравшись. Целых полминуты
Я прикасался к человечьей жизни.
Потом я спрыгнул на пол. Вот и всё.

…Я знаю, что неловки эти строки,
Что мой товарищ глянет неподкупно,
Серьёзно покачает головой
И скажет мне: «А что как это проза,
Да и плохая?» – «Да,– скажу я,– да!
Плохая проза. Хуже не бывает…»

rustih.ru

Юлий Даниэль - Часовой: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Памяти самоубийц

1

А пожалуй, пора заступиться
За «героя» вчерашнего дня:
Нет, не робот, не мрачный тупица
Охраняет людей от меня.

Не палач, не дурак обозлённый,
Не убийца, влюблённый в свинец,
А тщедушный, очкастый, зелёный
В сапогах и пилотке юнец.

Эй, на вышке! Мальчишка на вышке!
Как с тобою случилась беда?
Ты ж заглядывал в добрые книжки
Перед тем, как пригнали сюда.

Это ж дело хорошего вкуса:
Отвергать откровенное зло.
Слушай, парень, с какого ты курса?
Как на вышку тебя занесло?

2

А если я на проволоку? Если
Я на «запретку»? Если захочу,
Чтоб вы пропали, сгинули, исчезли?
Тебе услуга будет по плечу?

Решайся, ну! Тебе ведь тоже тошно
В мордовской Богом проклятой дыре.
Ведь ты получишь отпуск – это точно,
В Москву поедешь – к маме и сестре.

Ты, меломан, порассуждай о смерти –
Вот «Реквием»… билеты в Малый зал…
Ты кровь мою омоешь на концерте,
Ты добро глянешь в девичьи глаза.

И с ней вдвоём, пловцами, челноками,
К Манежу – вниз, по тротуару – вниз…
И ты не вспомнишь, как я вверх ногами
На проволоке нотою повис.

3

Я весь разговор этот выдумал –
Не выдумал самоубийства,
Их выудил, выдавил, выдоил –
И пью, и не в силах напиться.

Ну чем отвечать? Матюками ли,
Ножом ли, поджогом? Пустое!
Расправы в бессмыслицу канули.
Одно только слово простое,

Настойчивое, как пословица,
Захлёбывается и молит:
– О, Боже, не дай мне озлобиться!
Спаси – не обрушивай молот!..

…Ну, ладно. Мне долго до вечера,
Я взыскан полуденным светом.
Но глянет ли снова доверчиво
Вот этот? Вот этот? Вот этот?

О нём, забываемом начисто,
На картах давно не гадали.
Он – здешний. Он в людях не значится
Годами, годами, годами.

Обида – пустыня бескрайняя…
И зря прозвучит моё слово,
Когда, озверев от бесправия,
Он бросится на часового.

4

Тих барак с первомайским плакатом.
Небо низкое в серых клочках.
Озарённый мордовским закатом,
Сторожит нас мальчишка в очках.

rustih.ru

Юлий Даниэль - стихи читать онлайн на сайте ЛибСтих.RU

Юлий ДаниэльСтих: На библейские темы — Юлий Даниэль

18

Да будет ведомо всем, Кто Я Есть: Рост – 177; Вес – 66; Руки мои тонки, Мышцы мои слабы, И презирают станки Кривую моей судьбы; Отроду – сорок лет, Прожитых

Юлий ДаниэльСтих: А в это время — Юлий Даниэль

31

Поэма I Тем, кто не сломлен лагерным стажем, Рядом с которым наш – пустяки, Нашим товарищам, нашим старшим – Я посвящаю эти стихи. Тем, кто упрямо выжил

Юлий ДаниэльСтих: Часовой — Юлий Даниэль

35

Памяти самоубийц 1 А пожалуй, пора заступиться За «героя» вчерашнего дня: Нет, не робот, не мрачный тупица Охраняет людей от меня. Не палач, не дурак обозлённый

Юлий ДаниэльСтих: Песенка — Юлий Даниэль

37

За неделею неделя Тает в дыме сигарет, В этом странном заведенье Всё как будто сон и бред. Птицы бродят по карнизам, И в замках поют ключи, Нереальный

Юлий ДаниэльСтих: Уже на небе гремит посуда — Юлий Даниэль

22

Где он, мой конь? Уже на небе гремит посуда, И скоро грянет жестокий пир, А наши кони ещё пасутся, А наши кони ещё в степи. Они бессмертны – вовек хвала им!

Юлий ДаниэльСтих: Февраль — Юлий Даниэль

26

А за окном такая благодать, Такое небо — детское, весеннее, Что, кажется, мне незачем и ждать Другого утешенья и спасения. Забыто зло, которое вчера Горланило

Юлий ДаниэльСтих: Стихи с эпиграфом — Юлий Даниэль

19

– А зачем вам карандаш? – Писать стихи. – Какие стихи? – Не беспокойтесь, лирику. – Про любовь? – Может, и про любовь. Да, про любовь,– наперекор «глазку»

Юлий ДаниэльСтих: И будет смерть, и цепь годов за нею — Юлий Даниэль

15

И будет смерть, и цепь годов за нею, Когда, мой друг, прочтешь ты строки эти; Но – прах в песке – я разглядеть сумею Твое лицо в смятенья нежном цвете.

Юлий ДаниэльСтих: 1965 год — Юлий Даниэль

24

А что мне с вашей томной негой, Когда от бешеной тоски: – Дружок мой, за бутылкой сбегай, Обмоем новые носки. А что мне ваши ахи, охи, Рулады светских Лорелей?

Юлий ДаниэльСтих: Возвращение — Юлий Даниэль

24

И я пришёл. И, севши у стола, Проговорил заветное: «Я дома»; И вдруг дыра оконного проёма В меня, как наваждение, вошла. Беда вдовства, сиротства и тоски

libstih.ru

Юлий Даниэль - А в это время: читать стих, текст стихотворения поэта классика на РуСтих

Поэма

I

Тем, кто не сломлен лагерным стажем,
Рядом с которым наш – пустяки,
Нашим товарищам, нашим старшим –
Я посвящаю эти стихи.

Тем, кто упрямо выжил и вышел,
В ком ещё горькая память жива,
Тем, кому снятся контуры вышек, –
Я посвящаю эти слова.

Тем, кто читает дальше названья,
Тем, кому люди и в горе близки,
Тем, кто не трусит трудного знанья, –
Я посвящаю эти листки.

Чьим-то простым, беззащитным и сильным
Главам ещё не написанных книг,
Будущим пьесам, полотнам и фильмам
Я посвящаю мой черновик.

II

Тому уже три века,
Тому всего три дня,
Как Муза дольних странствий
Взревела под окном.
По кочкам и по строчкам
Поволокла меня
В неукротимом газике,
Бывалом «вороном».

Дорога, о, дорога!
Жестокая жара…
Дорога, о, дорога!
Железные морозы.
Ведут машину нашу
Слепые шофёра,
Раздавливая скатами
Наивные вопросы.

Ни очага, ни света,
Ни птиц, ни тишины,
А только километры
Качающихся суток,
И наши судьбы пёстрые
Силком сопряжены
В бегущих по дорогам
Решётчатых сосудах.

К далёкой остановке
Протянута ладонь…
Подъёмы и уклоны,
То кувырком, то юзом…
А что же было раньше,
А что же было до
Со всеми нами – этим
Подведомственным грузом?

III

Нам не понять друг друга никогда.
Они не молят: «Господи, доколе?»
А лишь твердят: «Теперь-то ерунда…
А мы, браток, – мы видели такое…»

Здесь фраза отстоялась, как строка,
В ней каждый звук – нечаянной уликой,
Как будто простодушные века
Рисует некий Нестор многоликий.

Бредовая, чудовищная вязь,
Но смысл её на диво прост и чёток,
Он подтверждён свидетельствами язв,
Печатями безумий и чахоток;

Он подтверждён смиреньем стариков,
И ропотом, привычным и покорным,
И верой, что Покойный не таков,
Чтоб он на самом деле стал покойным.

В том этот смысл, что чья-то злая спесь
Живых людей, как дроби, сократила,
Что корчилась, хрустя костями, песнь
Под деловитым каблуком кретина.

А я не верю правде этих слов,
Мне не под силу откровенья эти,
И горький мой, незваный мой улов
Колеблет переполненные сети…

IV

Что такое «концлагерь»? На лике столетья горит,
Словно след пятерни, этот странный словесный гибрид.

«Лагерь» – это известно: «…под Яссами лагерь разбил,
Кукарекал с утра и лозу на фашины рубил…»

«Лагерь» – это знакомо: «…устроили лагерь в лесу,
Осушали росу, кипятили ручей на весу…»

Что же значит приставка, нарост неестественный – «конц»,
От которого слово в предсмертной икоте летит под откос,

А потом, обернувшись, храпя ненасытным нутром,
Вурдалаком встаёт, перевертнем встаёт, упырём?

Может быть, машинистка, печатая Тайный Указ, –
Вместо «а» – букву «о», и читать это надобно «канц»?

Канцелярских путей вожделенный веками итог,
Сущий рай, парадиз, где параграф всесилен, как Бог,

Где «входящие» есть, «исходящие» — меньше, но есть,
Где в обход циркуляра – ни пёрнуть, ни встать и ни сесть.

Может быть, нерадивый напортил наборщик юнец,
Поспешил, пропустил? И читать это надо – «конец»?

Сотворенью – конец. Утоленью – конец. И всему,
Что тревожило тьму, что мерцало душе и уму.

Человеку – конец. Человечности – тоже хана.
Кроме миски баланды не будет уже ни хрена…

Так ли, нет ли – не знаю. Но этот ублюдочный слог
В каждом доме живёт, он обыденным сделаться смог.

Ну, так что ж ты, Филолог? Давай, отвечай, говори,
С кем словечко прижил, как помог ему влезть в словари?

И когда, наконец, ты ворвёшься в привычный застой
И убьёшь этот слог, зачеркнув его красной чертой?

V

Погорельцем с сумою – под окна,
Под зажиточные, – моля:
– Дом сгорел, корова подохла,
Помогите, Господа для!..

Забулдыгой – к чужому столику:
– Понимаешь, я на мели;
От щедрот своих малую толику –
Алкоголику – удели!..

Нежеланным – к желанной, как к жаркому
Очагу – из промёрзлой степи:
– Дай согреться! Ну что тебе – жалко?
Дай согреться. Дай. Уступи…

…Каждый день, – от рассветного часа
И до полночи, – мучась и клянча:
– О, Поэзия! Мне – не Пегаса,
Мне сгодится рабочая кляча.

Попрошайкой-медведем из клетки,
Задыхаясь по-стариковски:
– Ты бы мне не обеды – объедки,
Ты бы мне не обновы – обноски,

Мне б не меч, а клюку – подпираться…
Ты не брезгуй – всё очень просто:
Без тебя мне вовек не добраться
До отчизны, чьё имя – Проза.

Знаю, щедрости недостоин;
Ну, а ты – не любя и не тратясь,–
Через фортку – что тебе стоит?! –
В узелок мой – остатки трапез!

…Умоляя и угрожая,
Что ни день, меняя обличье,
К нам взывает тоска чужая
Всею болью косноязычья…

VI

А в это время, вечером воскресным,
Мой быт лукавый ублажал меня
Сухим вином, и старомодным креслом,
И лёгким грузом прожитого дня.

Казалось, что пора глухонемая
Ушла навек и сгинула в былом –
Аминь, аминь!.. И чудо пониманья
На равных восседало за столом.

На стук любой распахивались двери,
И в них входил, конечно, только свой,
И нимбу умилённого доверья
Сиялось всласть у нас над головой.

И был прекрасен вечер заоконный,
И нежность к сердцу – тёплою волной…
…А в это время, издавна знакомый,
Шёл по бараку шмон очередной.

Он рылся в стариковских корках кислых,
Он пачки сигаретные вскрывал,
Он, как в отбросах, в материнских письмах
Брезгливыми руками шуровал.

Он тряпки тряс и – мимо коек – на пол
(Молчи, зэка, не суйся на рожон!),
Разглядывал он фото, словно лапал
Чужих невест, возлюбленных и жён…

…А что же раньше? Раньше было море,
Врачующее от житейских ран,
И мы, толпою, как на богомолье,
Идущие к прибою по утрам;

И тяжесть волн, сработанных на совесть,
Ракушечника жёлтая пыльца,
И наших тел полёт и невесомость,
И солнце, солнце, солнце без конца.

Существованья светлому усилью
Без устали учил нас добрый зной,
Учило море любоваться синью,
И горы – непреложной крутизной.

(Друг, погоди! Пожалуйста, не думай,
Что я собой заполнил этот стих,
Себя припомнив, развлекаюсь суммой
Своих страстей и радостей своих.

Я – это ты. Не больше и не меньше.
И я, и ты – мы от одних начал.
И я, как ты, постыдно онемевши,
За годом год молчал, молчал, молчал;

Я – это ты. Не лучше и не плоше.
И я, как ты, любил, работал, пил,
И я, как ты, ослепши и оглохши,
Добро удач за годом год копил;

Стихи читали, на цветах гадали,
«Ах, было что-то – поросло быльём!..»)
…А в это время где-то в Магадане
Происходил обыкновенный «съём».

Дошедшие до ручки и до точки,
Приемля жизнь со смертью пополам,
Под «Хороши весной в саду цветочки»
Бредут зэка, осилившие план.

Гнусит гитара, взвизгивает скрипка,
Брезентовый бормочет барабан!
О Господи, страшна Твоя улыбка
И непонятна пасмурным рабам.

Нет Бога – над, и нет земли под ними,
И кто-то от тоски – не сгоряча –
Вдруг скажет: «Ну, прощайте», – лом поднимет
И грохнет рядового палача.

А может быть, конец и так уж близок:
Известняковый не добил карьер -–
Но высочайше утверждённый список
Уже везёт умученный курьер;

И землекопов мерные движенья
Увенчивают будничный расстрел…
…А в этот миг на чудо обнаженья
Светло и потрясённо я смотрел.

Доверчиво, без хитростей, без тыла
(Будь так же чист и так же нежен будь!)
Плывут ко мне безгрешно и бесстыдно
Струящиеся руки, плечи, грудь,

И, тонкое колено открывая,
Как кожура снимается чулок…
…А в это время песня хоровая
Летит от нар в дощатый потолок;

А в это время кто-то спорит с кем-то,
Постичь пытаясь общего врага;
Как на картинках Рокуэлла Кента,
Блестят в глаза белейшие снега;

Под ними – пот, не растопивший грунта,
Под ними – кровь, не давшая ростка,
Под ними – захороненная грубо
Лежит неисчислимая тоска…

…А в это время в залах Исторички
Река науки благостно текла…
…А в это время выли истерички
И резались осколками стекла…

…А в это время тени шли по сходням
В Колымском трижды проклятом порту…
…А в это время мы по ценам сходным
Сбывали ум, талант и красоту…

А может, хватит дёргать нервы наши?
Ведь мы и знать, наверно, не должны,
Что женщины за миску постной каши
С себя снимали ватные штаны.

А может, впрямь пора щадить друг друга
И эту память вывести в расход:
Про «ласточку», «парашу», «пятый угол»,
Про «бур» и «без последнего развод»?

Пора забыть. А иначе – едва ли
Так проживём отпущенные дни,
Чтоб никогда о нас не горевали,
Не называли траурно – «они»…

VII

Кто это? Люди или окурки
С горьким и слипшимся табаком?
Чёрные брюки, чёрные куртки,
Чёрные шапки с козырьком.

Неиссякаемая вереница
Из века в век, от ворот до ворот;
Чёрной усталостью мечены лица –
Бывшие люди, бывший народ.

Сколько их били-учили метели
Руки и летом совать в рукава?
Медленно движутся чёрные тени,
Чудятся медленные слова:

«Вы – отщепенцы, отбросы, отсевы,
В кучу собрал вас мудрый закон;
От состраданья отсечены все вы
Буквой и цифрой, штыком и замком.

Вы опечатаны «словом и делом»,
Каждый рассвет – не исток, а итог,
Ваших желаний да будет пределом
Сала полоска да чаю глоток.

Сдайтесь. Продумано это умело.
Так или иначе, всем вам конец:
Осуществляется высшая мера –
Мир и спокойствие ваших сердец…»

VIII

Литераторы в новых костюмах,
Свежекупленных из аванса,
Вам не спрятать морщинок угрюмых,
Никуда от себя не деваться.

Не умеют молчать ваши лица,
Как молчат иногда ваши строки;
Литься лютой беде – не излиться,
Не отбыты ещё ваши сроки.

Ты нахохлился, брови насупил,
Щёлкнул мастер, позицию выбрав,–
И лицо твоё пало на супер,
Как тревожный и властный эпиграф.

На страницах – полёт и дерзанье,
На страницах – пурга и цветенье,
Ну, а здесь – притворились глазами
Два страданья, две ямы, две тени.

Это знак, что уплачена плата
За познанье, что Данту не снилось.
Помнят плечи дырявость бушлата,
Помнят ноздри баландную гнилость,

Помнят уши барачные скверны,
Сердце – жизней пропащих осколки…
Откровенны и достоверны
Лица, вынесенные за скобки,

Лица, закоченевшие в думах,
Лица, ждущие всё же чего-то.
…Литераторы в новых костюмах,
Необмятых, надетых для фото.

IX

Я не могу угадать наперёд,
Распорядиться собой:
Грустной ли дудкой буду я
Или вопящей трубой.

Мне бы с устатку – рюмку вина,
Тихий бы разговор,
Крест на минувшем, пламя в печи
Да изнутри затвор.

Только ведь это совсем не легко –
Вовремя зубы сжать,
Гнев и обиду презреньем гасить,
Ненависти бежать.

Вряд ли смогу я с собой совладать,
Горячий сглотнуть комок;
Сердце одним лишь друзьям открыть
Кто бы из наших смог?

Мы не посмеем теперь солгать
Тетрадочному листу,
Розовым цветом скруглять углы
Больше невмоготу.

Нам – не идиллия, не пастораль,
Не бессловесный гимн –
Обречены мы запомнить всё
И рассказать другим.

rustih.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.