Быков дмитрий новые стихи


Читать книгу Ясно. Новые стихи и письма счастья Дмитрия Быкова : онлайн чтение

Дмитрий Львович Быков
Ясно. Новые стихи и письма счастья

Автор благодарит «Новую газету», на страницах которой была впервые опубликована часть текстов, вошедших в книгу, и лично Дмитрия Муратова и Ольгу Тимофееву


Ясно. Стихи
Ясно

 
Зеленое небо, лиловое облако,
Осенние сумерки, гул и прохлада.
Особая ясность, отчетливость облика
Шоссе, перелеска, высотки у МКАДа.
 
 
Такое же небо в конце навигации
Я видел у края полярного края:
Из памяти всплыло, пришло повидаться ли,
В спокойной надежде меня укрепляя?
 
 
Я помню зеленое небо Анадыря,
Над гладкими водами с пятнами масла,
Такое пустое, такое громадное,
Без слов говорящее: ясно, всё ясно.
 
 
Последнее судно уходит из гавани,
И чайки за ним устремляются свитой.
Над их голосами корявыми, ржавыми
Сгущается ночь синевой ледовитой.
 
 
Мне снятся хрущевок цветистые ящики
И школьник, живущий в хрущевке у бухты,
Спокойно смотрящий вослед уходящему
Без всякого «ах ты», без всякого «ух ты».
 
 
Я сам этот школьник, возросший в Анадыре,
Смотрящий в окно отрешенно и немо,
Не знающий всяких «а можно?», «а надо ли?»,
А знающий это зеленое небо.
 
 
Стою в полутьме, выключатель не дергаю,
И молча смотрю – не без сладкой щекотки —
На город, вплывающий в долгую, долгую,
Для многих последнюю зиму Чукотки.
 
 
Другого величия нам не обломится,
Но сладко – взамен паникерства и пьянства —
Смотреть на стеклянную трубку барометра,
Без слов говорящего: ясно. Всё ясно.
 

Новая одиссея

 
Пока Астреев сын Борей мотал меня среди зыбей,
Прислуга делалась грубей, жена седела.
Пока носился я по морю под названьем Эге-гей —
Итака тоже сложа руки не сидела.
Богов безжалостных коря, мы обрывали якоря,
В сознанье путались моря, заря рдела,
Дичают земли без царей, и, помолясь у алтарей,
Она отправилась ко мне, а я к ней.
 
 
Теперь мужайся и терпи, мой край,
сорвавшийся с цепи,
Мой остров, каменный и малогабаритный.
Циклоп грозил тебе вдогон,
швырял обломки листригон,
Проплыл ты чудом между Сциллой и Харибдой,
Мой лук согнули чужаки, мой луг скосили мужики.
Служанки предали, и сын забыл вид мой,
Потом, накушавшись мурен,
решил поднять страну с колен,
Потом, наслушавшись сирен, попал в плен.
 
 
Когда окончится война, нельзя вернуться ни хрена.
Жена и дочка вместо книг читают карту,
И мать взамен веретена берет штурвал – удивлена.
Не знаю, как там Менелай попал на Спарту,
Не знаю, как насчет Микен, —
ведь мы не видимся ни с кем, —
Но мир, избавившись от схем, готов к старту.
Под Троей сбились времена: стационарная страна
И даже верная жена идет на.
 
 
И вот нас носит по волне: то я к тебе, то ты ко мне,
Невольник дембеля и труженица тыла;
Твердела твердь, смердела смерть,
не прекращалась круговерть,
А нас по-прежнему друг к другу не прибило.
Вот дым над отчею трубой, и море выглядит с тобой
Обрывком ткани голубой с куском мыла, —
И, проплутавши десять лет,
ты вовсе смылишься на нет,
А там и след сотрется твой, и мой след.
 
 
В погожий полдень иногда, когда спокойная вода
Нам не препятствует сближаться вдвое-втрое,
Я вижу домик и стада, мне очень хочется туда,
Но что мне делать, господа, при новом строе?
Седой, не нужный никому, в неузнаваемом дому,
Я б позавидовал тому, кто пал в Трое.
И нас разносит, как во сне, чтоб растворить в голубизне.
Кричу: ты помнишь обо мне? Кричит: да.
 

Обратный отсчет

 
До чего я люблю это чувство перед рывком:
В голове совершенный ревком,
Ужас ревет ревком,
Сострадания нет ни в ком,
Слова ничего не значат и сбились под языком
В ком.
 
 
До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг,
Ежедневный набор, повторяющийся,
как запиленный диск,
В одном глазу у меня дракон, в другом василиск,
Вся моя жизнь похожа на проигранный вдрызг
Иск.
 
 
До чего я люблю это чувство, что более никогда —
Ни строки, ни слова, ни вылета из гнезда,
И вообще, как сказал один, «не стоит труда».
Да.
 
 
Ночь, улица, фонарь, аптека,
бессмысленный и тусклый свет.
Надежды, смысла, человека,
искусства, Бога, звезд, планет —
Нет.
 
 
Однажды приходит чувство, что вот и оно —
Дно.
Но!
 
 
Йес.
В одно прекрасное утро идет обратный процесс.
 
 
То,
Которое в воздухе разлито,
Заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто.
 
 
Ку!
Школьница улыбается старику.
Господь посылает одну хромающую строку.
Прелестная всадница оборачивается на скаку.
 
 
С ней
Необъяснимое делается ясней,
Ненавистное делается грустней,
Дэвида Линча сменяет Уолт Дисней,
Является муза, и мы сплетаемся всё тесней.
 
 
Ох!
Раздается сто раз описанный вдох.
Пускает корни летевший в стену горох,
На этот раз пронесло, ступай, говорит Молох,
У ног в нетерпенье кружит волшебный клубок,
В обратном порядке являются звезды, планеты, Бог.
 
 
А если я больше не выйду из ада,
То так мне и надо.
 

Газета жизнь

Из Крыма едешь на машине сквозь ночь глухую напролом меж деревнями небольшими меж Курском, скажем, и Орлом, – сигает баба под колеса, белесо смотрит из платка: «Сынок поранился, Алеша, езжай, сынок, спаси сынка»; прикинешь – ладно, путь недолог, еще подох– нет человек; свернешь с дороги на проселок, а там четырнадцатый век: ни огонька, забор, канава, налево надпись «Горобец», «Большое Крысово» направо, прикинь, братан, вопще пипец, дорогой пару раз засели, но добрались; «Сынок-то где?» – «Сынок у доме», входишь в сени – фигак! – и сразу по балде. Не пикнешь, да и кто услышит? Соседей нет, деревня мрет. На занавеске лебедь вышит. Все думал, как умрешь, а вот. Я чуял, что нарвусь на это, гналось буквально по пятам, кому сестра – а мне газета, газета жизнь, прикинь, братан.

Сынок-дебил в саду зароет, одежду спрячет брат-урод, мамаша-сука кровь замоет, машину дядя заберет, умелец, вышедший сиделец, с прозрачной трубкою в свище; никто не спросит, где владелец, – прикинь, братан, пипец вопще, приедет следователь с Курска, проверит дом, обшарит сад, накормят грязно и невкусно и самогоном угостят, он различить бы мог у входа замытый наскоро потек, но мельком глянет на урода, сынка с газетою «Зятек», жигуль, который хитрый дядя уже заделал под бутан, – да и отступится не глядя, вопще пипец, прикинь, братан, кого искать? Должно быть, скрылся. Тут ступишь шаг – помину нет. Он закрывает дело, крыса, и так проходит десять лет.

Но как-то выплывет по ходу: найдут жигуль по волшебству, предъявят пьяному уроду, он выдаст брата и сестру, газета жизнь напишет очерк кровавый, как заведено, разроют сад, отыщут прочих, нас там окажется полно, а в человеке и законе пройдет сюжет «Забытый грех», ведущий там на черном фоне предскажет, что накажут всех, и сам же сядет за растрату бюджетных средств каких-то там, и поделом ему, кастрату, ведь так трындел, пипец, братан, ведь так выделывался люто про это Крысово село, а сел, и это почему-то, прикинь, обиднее всего.

Русский шансон

 
Я выйду заспанный, с рассветом пасмурным,
С небес сочащимся на ваш Бермудск,
Закину за спину котомку с паспортом,
И обернусь к тебе, и не вернусь.
 
 
Ты выйдешь вслед за мной под сумрак каплющий,
Белея матово, как блик на дне,
И, кофту старую набросив на плечи,
Лицо измятое подставишь мне.
 
 
Твой брат в Германии, твой муж в колонии,
Отец в агонии за той стеной,
И это все с тобой в такой гармонии,
Что я б не выдумал тебя иной.
 
 
Тянуть бессмысленно, да и действительно —
Не всем простительно сходить с ума:
Ни навестить тебя, ни увести тебя,
А оставаться тут – прикинь сама.
 
 
Любовь? Господь с тобой. Любовь не выживет.
Какое show must? Не двадцать лет!
Нас ночь окутала, как будто ближе нет,
А дальше что у нас? А дальше нет.
 
 
Ни обещаньица, ни до свиданьица,
Но вдоль по улице, где стынет взвесь,
Твой взгляд измученный за мной потянется
И охранит меня, пока я здесь.
 
 
Сквозь тьму бесстрастную пойду на станцию
По мокрым улицам в один этаж —
Давясь пространствами, я столько странствую,
А эта станция одна и та ж.
 
 
Что Суходрищево, что Голенищево
Безмолвным «ишь чего!» проводит в путь
С убого-слезною улыбкой нищего,
Всегда готового ножом пырнуть.
 
 
В сырых кустах она, в стальных мостах она,
В родных местах она растворена,
И если вдруг тебе нужна метафора
Всей моей жизни, то вот она:
 
 
Заборы, станции, шансоны, жалобы,
Тупыми жалами язвящий дождь,
Земля, которая сама сбежала бы,
Да деться некуда – повсюду то ж.
 
 
А ты среди нее – свечою белою.
Два слезных омута глядят мне вслед.
Они хранят меня, а я что делаю?
Они спасут меня, а я их нет.
 

«В полосе от возраста Тома Сойера…»

 
В полосе от возраста Тома Сойера
До вступленья в брак
Я успел заметить, что все устроено,
Но не понял – как.
 
 
Примеряя нишу Аники-воина
И сердясь на чернь,
Я отчасти понял, как все устроено,
Но не знал – зачем.
 
 
К тридцати годам на губах оскомина.
Разогнав гарем,
Я догнал, зачем это все устроено,
Но не понял – кем.
 
 
До чего обычна моя история!
Самому смешно.
Наконец я знаю, кем все устроено,
Но не знаю – что.
 
 
Чуть завижу то, что сочту структурою, —
Отвлечется взгляд
На зеленый берег, на тучу хмурую,
На Нескучный сад.
 
 
Оценить как должно науку чинную
И красу систем
Мне мешал зазор меж любой причиною —
И вот этим всем.
 
 
Да и что причина? В дошкольном детстве я,
Говоря честней,
Оценил чрезмерность любого следствия
По сравненью с ней.
 
 
Наплясавшись вдоволь, как в песне Коэна,
Перейдя черту,
Я не стану думать, как все устроено,
А припомню ту
 
 
Панораму, что ни к чему не сводится,
Но блестит, —
И она, как рыцарю Богородица,
Мне простит.
 

Диптих
1. Блаженство

 
Блаженство – вот: окно июньским днем,
И листья в нем, и тени листьев в нем,
И на стене горячий, хоть обжечься,
Лежит прямоугольник световой
С бесшумно суетящейся листвой,
И это знак и первый слой блаженства.
 
 
Быть должен интерьер для двух персон,
И две персоны в нем, и полусон:
Все можно, и минуты как бы каплют,
А рядом листья в желтой полосе,
Где каждый вроде мечется – а все
Ликуют или хвалят, как-то так вот.
 
 
Быть должен двор, и мяч, и шум игры,
И кроткий, долгий час, когда дворы
Еще шумны, и скверы многолюдны:
Нам слышно все на третьем этаже,
Но апогеи пройдены уже.
Я думаю, четыре пополудни.
 
 
А в это сложно входит третий слой,
Не свой, сосредоточенный и злой,
Без имени, без мужества и женства —
Закат, распад, сгущение теней,
И смерть, и все, что может быть за ней,
Но это не последний слой блаженства.
 
 
А вслед за ним, невинна и грязна,
Полуразмыта, вне добра и зла,
Тиха, как нарисованное пламя,
Себя дает последней угадать
В тончайшем рвановесье благодать,
Но это уж совсем на заднем плане.
 

2. Депрессия

 
Депрессия – это отсутствие связи.
За окнами поезда снега – как грязи,
И грязи – как снега зимой.
В соседнем купе отходняк у буржуев.
Из радиоточки сипит Расторгуев,
Что скоро вернется домой.
 
 
Куда он вернется? Сюда, вероятно.
По белому фону разбросаны пятна,
Проехали станцию Чернь,
Деревни, деревья, дровяник, дворняга,
Дорога, двуроги, дерюга, деляга —
И всё непонятно зачем.
 
 
О как мне легко в состоянии этом
Рифмуется! Быть современным поэтом
И, значит, смотреть свысока,
Как поезд ползет по долинам лоскутным,
Не чувствуя связи меж пунктом и пунктом,
Змеясь, как струна без колка.
Когда-то все было исполнено смысла —
Теперь же она безнадежно повисла,
И, словно с веревки белье,
Все эти дворняги, деляги, дерюги,
Угорцы на севере, горцы на юге —
Бессильно скатились с нее.
Когда-то и я, уязвимый рассказчик,
Имел над собою незримый образчик
И слышал небесное «Чу!»,
Чуть слышно звучащее чуждо и чудно,
И я ему вторил, и было мне трудно,
А нынче – пиши не хочу.
И я не хочу и в свое оправданье
Ловлю с облегченьем черты увяданья,
Приметы последних примет:
То справа ударит, то слева проколет.
Я смерти боялся, но это проходит,
А мне-то казалось, что нет.
Пора уходить, отвергая подачки,
Вставая с колен, становясь на карачки,
В потешные строясь полки,
От этой угрюмой, тупой раздолбайки,
Умеющей только затягивать гайки, —
К тому, кто подтянет колки.
 

«Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал…»

 
Ах, если бы наши дети однажды стали дружны…
 

И.К.


 
Крепчает ветер солоноватый, качает зеленоватый вал,
Он был в Аравии тридевятой,
в которой много наворовал.
Молнии с волнами, море с молом —
все так и блещет, объединясь.
Страшно подумать, каким двуполым
все тут стало, глядя на нас.
 
 
Пока ты качаешь меня, как шлюпку,
мой свитер, дерзостен и лукав,
Лезет к тебе рукавом под юбку,
кладя на майку другой рукав,
И тут же, впервые не одинокие,
внося в гармонию тихий вклад,
Лежат в обнимку «Самсунг» и «Нокия»
после недели заочных клятв.
 
 
Мой сын-подросток с твоею дочерью —
россыпь дредов и конский хвост —
Галдят внизу, загорая дочерна
и замечая десятки сходств.
Они подружились еще в «Фейсбуке»
и увидались только вчера,
Но вдруг отводят глаза и руки,
почуяв большее, чем игра.
 
 
Боюсь, мы были бы только рады
сюжету круче Жана Жене,
Когда, не желая иной награды,
твой муж ушел бы к моей жене,
И чтобы уж вовсе поставить точку
в этой идиллии без конца —
Отдать бы мать мою, одиночку, за отца твоего, вдовца.
 
 
Когда я еду, сшибая тугрики,
в Киев, Крым, Тифлис, Ереван —
Я остро чувствую, как республики
жаждут вернуться в наш караван.
Когда я в России, а ты в Израиле —
ты туда меня не берешь, —
Изгои, что глотки себе излаяли,
рвутся, как Штирлиц, под сень берез.
 
 
Эта тяга сто раз за сутки нас настигает с первого дня,
Повреждая тебя в рассудке и укрепляя в вере меня —
Так что и «форд» твой тяжелозадый
по сто раз на трассе любой
Всё целовался б с моею «ладой»,
но, по счастью, он голубой.
 

«Пришла зима…»

 
Пришла зима,
Как будто никуда не уходила.
На дне надежды, счастья и ума
Всегда была нетающая льдина.
 
 
Сквозь этот парк, как на изнанке век,
Сквозь нежность оперения лесного
Все проступал какой-то мокрый снег,
И мерзлый мех, и прочая основа.
 
 
Любовь пришла,
Как будто никуда не уходила,
Безжалостна, застенчива, смешна,
Безвыходна, угрюма, нелюдима.
Сквозь тошноту и утренний озноб,
Балет на льду и саван на саванне
Вдруг проступает, глубже всех основ,
Холст, на котором всё нарисовали.
 
 
Сейчас они в зародыше. Но вот
Пойдут вразнос, сольются воедино —
И смерть придет.
А впрочем, и она не уходила.
 

НОВЫЕ БАЛЛАДЫ
Первая

 
В кафе у моря накрыли стол —
там любят бухать у моря.
Был пляж по случаю шторма гол,
но полон шалман у мола.
Кипела южная болтовня, застольная, не без яда.
Она смотрела не на меня. Я думал, что так и надо.
В углу витийствовал тамада, попойки осипший лидер,
И мне она говорила «да», и я это ясно видел.
 
 
«Да-да», – она говорила мне не холодно и не пылко,
И это было в ее спине, в наклоне ее затылка,
Мы пары слов не сказали с ней в закусочной у причала,
Но это было куда ясней, чем если б она кричала.
Оса скользила по колбасе, супруг восседал как идол…
Боялся я, что увидят все, однако никто не видел.
Болтался буй, прибывал прибой,
был мол белопенно залит,
Был каждый занят самим собой, а нами никто не занят.
 
 
«Да-да», – она говорила мне
зеленым миндальным блеском,
Хотя и знала уже вполне, каким это будет резким,
Какую гору сулит невзгод, в каком изойдет реванше —
И как закончится через год и, кажется, даже раньше.
Все было там произнесено —
торжественно, как на тризне, —
И это было слаще всего, что мне говорили в жизни,
Поскольку после, поверх стыда, раскаянья и проклятья,
Она опять говорила «да», опять на меня не глядя.
 
 
Она глядела туда, где свет закатный густел опасно,
Где все вокруг говорило «нет», и я это видел ясно.
Всегда, со школьных до взрослых лет,
распивочно и навынос,
Мне все вокруг говорило «нет»,
стараясь, чтоб я не вырос,
Сошел с ума от избытка чувств,
состарился на приколе —
Поскольку если осуществлюсь, я сделать могу такое,
Что этот пригород, и шалман, и прочая яйцекладка
По местным выбеленным холмам
раскатятся без остатка.
Мне все вокруг говорило «нет» по ясной для всех
причине,
И все просили вернуть билет, хоть сами его вручили.
Она ж, как прежде, была тверда, упряма, необорима,
Ее лицо повторяло «да», а море «нет» говорило,
Швыряясь брызгами на дома, твердя свои причитанья, —
И я блаженно сходил с ума от этого сочетанья.
 
 
Вдали маяк мигал на мысу – двулико, неодинако,
И луч пульсировал на весу и гас, наглотавшись мрака,
И снова падал в морской прогал,
у тьмы отбирая выдел.
Боюсь, когда бы он не моргал, его бы никто не видел.
Он гас – тогда ты была моя; включался – и ты другая.
Мигают Сириус, Бог, маяк —
лишь смерть глядит не мигая.
«Сюда, измотанные суда, напуганные герои!» —
И он говорил им то «нет», то «да».
Но важно было второе.
 

Вторая

 
Si tu,
si tu,
si tu t’imagines…
 

Raymond Queneau


 
Люблю,
люблю,
люблю эту пору,
когда и весна впереди еще вся,
и бурную воду, и первую флору,
как будто потягивающуюся.
Зеленая дымка,
летучая прядка,
эгейские лужи, истома полей…
Одна
беда,
что все это кратко,
но дальше не хуже, а только милей.
Сирень,
свирель,
сосна каравелья,
засилье веселья, трезвон комарья,
и прелесть бесцелья,
и сладость безделья,
и хмель без похмелья, и ты без белья!
А позднее лето,
а колкие травы,
а нервного неба лазурная резь,
настой исключительно сладкой отравы,
блаженный, пока он не кончится весь.
 
 
А там,
а там —
чудесная осень,
хоть мы и не просим, не спросим о том,
своим безволосьем,
своим бесколосьем
она создает утешительный фон:
в сравнении с этим свистящим простором,
растянутым мором, сводящим с ума,
любой перед собственным мысленным взором
глядит командором.
А там и зима.
 
 
А что?
Люблю,
люблю эту зиму,
глухую низину, ледовую дзынь,
заката стаккато,
рассвета резину,
и запах бензина, и путь в магазин,
сугробов картузы, сосулек диезы,
коньки-ледорезы, завьюженный тракт,
и сладость работы,
и роскошь аскезы —
тут нет катахрезы, всё именно так.
 
 
А там, а там —
и старость по ходу,
счастливую коду сулящий покой,
когда уже любишь любую погоду —
ведь может назавтра не быть никакой;
небесные краски, нездешние дали,
любви цинандали, мечты эскимо,
где всё, что мы ждали, чего недодали,
о чем не гадали, нам дастся само.
 
 
А нет —
так нет,
и даже не надо.
Не хочет парада усталый боец.
Какая услада, какая отрада,
какая награда уснуть наконец,
допить свою долю из праздничной чаши,
раскрасить покраше последние дни —
и больше не помнить всей этой параши,
всей этой какаши,
всей этой хуйни.
 

Третья

 
Сначала он чувствует радость, почти азарт,
Заметив ее уменье читать подтекст:
Догадаться, что он хотел сказать,
Приготовить, что он хотел поесть.
Потом предсказанье мыслей, шагов, манер
Приобретает характер дурного сна.
Он начинает: «Не уехать ли, например…»
– В Штаты! – заканчивает она.
«Да ладно, – думает он. – Я сам простоват.
На морде написано, в воздухе разлито…» —
Но начинает несколько остывать:
Она о нем знает уже и то,
Чего он не рассказал бы даже себе.
Это уж слишком. Есть тайны, как ни люби.
Сначала он в ужасе думает: ФСБ.
Но потом догадывается: USB.
 
 
Сначала он сам посмеивается. Потом
Начинает всерьез закусывать удила:
Писали же, что возможно таким путем —
Биохимия, все дела.
Нельзя сливаться. Душа у него своя.
Вот ведьма, думает он. Вот черт.
И поскольку она ему уже подсказывает слова,
Он отворачивается.
И закрывает порт.
 
 
Сначала, правда, они еще спят вдвоем.
Но каждая стычка выглядит рубежом.
Вдобавок, пытаясь задуматься о своем,
Он ощущает себя, как нищий, во всем чужом.
Разгорается осень. Является первый снег.
Приворота нет, сокурсники всё плетут.
В конце концов, USB – это прошлый век.
Bluetooth, догадывается он. Bluetooth.
 
 
Раз имущества нету – нечего и делить.
При выборе «ложись или откажись»
Он объявляет ей alt – ctrl – delete,
Едет в Штаты и начинает новую жизнь.
 
 
Теперь во Фриско он плачет по вечерам,
От собственных писем прыгает до небес,
На работе – скандалы, в комнате – тарарам,
На исходе месяца – ПМС.
Дневная хмарь размывает ночную тьму.
Он думает, прижимая стакан к челу,
Что не он подключился к ней, не она к нему,
А оба они страшно сказать к чему.
Вся вселенная дышит такой тоской,
Потому что планеты, звезды, материки,
Гад морской, вал морской и песок морской —
Несчастные неблагодарные дураки.
Звездный, слезный, синий вечерний мир,
Мокрый, тихий, пустой причал.
Все живое для связи погружено в эфир,
Не все замечают, что этот эфир – печаль.
Океан, вздыхающий между строк,
Нашептывает: «Бай-бай».
Продвинутый пользователь стесняется слова «Бог».
– Wi-Fi, – думает он.
– Wi-Fi.
 

Четвертая

 
Отними у слепого старца собаку-поводыря,
У последнего переулка – свет последнего фонаря,
Отними у последних последнее, попросту говоря,
Ни мольбы не слушая, ни обета,
У окруженного капитана – его маневр,
У прожженного графомана – его шедевр,
И тогда, может быть, мы не будем больше терпеть
Все это.
 
 
Если хочешь нового мира, отважной большой семьи,
Не побрезгуй рубищем нищего и рванью его сумы,
Отмени снисхождение, вычти семь из семи,
Отними (была такая конфета)
У отшельников – их актинии, у монахов – их ектеньи,
Отними у них то, за что так цепляются все они,
Чтобы только и дальше терпеть
Все это.
 
 
Как-то много стало всего – не видать основ.
Все вцепились в своих домашних, волов, ослов,
Подставляют гузно и терпят дружно,
Как писала одна из этого круга
ценительниц навьих чар:
 
 
«Отними и ребенка, и друга,
и таинственный песенный дар», —
Что исполнилось даже полней, чем нужно.
 
 
С этой просьбой нет проволочек: скупой уют
Отбирают куда охотнее, чем дают,
Но в конце туннеля, в конце ли света —
В городе разоренном вербуют девок для комполка,
Старик бредет по вагонам с палкой и без щенка,
Мать принимает с поклоном прах замученного сынка,
И все продолжают терпеть
Все это.
 
 
Помню, в госпитале новобранец, от боли согнут в дугу,
Отмудохан дедами по самое не могу,
Обмороженный, ночь провалявшийся на снегу,
Мог сказать старшине палаты: подите вы, мол, —
Но когда к нему, полутрупу, направились два деда
И сказали: боец, вот пол, вот тряпка, а вот вода, —
Чего б вы думали, встал и вымыл.
 
 
Неужели, когда уже отняты суть и честь,
И осталась лишь дребезжащая, словно жесть,
Сухая, как корка, стертая, как монета,
Вот эта жизнь, безропотна и длинна, —
Надо будет отнять лишь такую дрянь, как она,
Чтобы все они перестали терпеть
Все это?
 

iknigi.net

Все стихи Дмитрия Быкова

* * *

 

…А между тем Благая весть –

всегда в разгар триумфа ада,

и это только так и есть,

и только так всегда и надо!

Когда, казалось, нам велят –

а может, сами захотели, –

спускаться глубже, глубже в ад

по лестнице Страстной недели:

все силы тьмы сошлись на смотр,

стесняться некого – а чё там;

бежал Фома, отрёкся Пётр,

Иуда занят пересчётом, –

но в мир бесцельного труда

и опротивевшего блуда

вступает чудо лишь тогда,

когда уже никак без чуда,

когда надежда ни одна

не намекает нам, что живы,

и перспектива есть одна –

отказ от всякой перспективы.

 

На всех углах твердят вопрос,

осклабясь радостно, как звери:

«Уроды, где же ваш Христос?»

А наш Христос пока в пещере,

в ночной тиши. От чуждых глаз

Его скрывает плащаница.

Он там, пока любой из нас

не дрогнет и не усомнится

(не усомнится только тот

глядящий пристально и строго

неколебимый идиот,

что вообще не верит в Бога).

 

Земля безвидна и пуста.

Ни милосердия, ни смысла.

На ней не может быть Христа,

Его и не было, приснился.

Сыскав сомнительный приют,

не ожидая утешенья,

сидят апостолы, и пьют,

и выясняют отношенья:

 

– Погибло всё. Одни мечты.

Тут сеять – только тратить зёрна.

– Предатель ты. – Подослан ты.

– Он был неправ. – Неправ?!

– Бесспорно.

 

Он был неправ, а правы те.

Не то, понятно и дитяти,

Он вряд ли был бы на кресте,

что Он и сам предвидел, кстати.

Нас, дураков, попутал бес…

Но тут приходит Магдалина

и говорит: «Воскрес! Воскрес!

Он говорил, я говорила!»

И этот звонкий женский крик

среди бессилия и злобы

раздастся в тот последний миг,

когда ещё чуть-чуть – и всё бы.

 

Глядишь кругом – земля черна.

Ещё потерпим – и привыкнем.

И в воскресение зерна

никто не верит, как Уитмен.

Нас окружает только месть,

и празднословье, и опаска,

а если вдруг надежда есть –

то это всё ещё не Пасха.

Провал не так ещё глубок.

Мы скатимся к осипшим песням

о том, что не воскреснет Бог,

а мы подавно не воскреснем.

Он нас презрел, забыл, отверг,

лишил и гнева, и заботы;

сперва прошёл страстной четверг,

потом безвременье субботы,

– и лишь тогда ударит свет,

его увижу в этот день я:

не раньше, нет, не позже, нет, –

в час отреченья и паденья.

 

Когда не десять и не сто,

а миллион поверит бреду;

когда уже ничто,

ничто не намекает на победу, –

ударит свет и всё сожжет,

и смерть отступится, оскалясь.

Вот Пасха. Вот её сюжет.

Христос воскрес.

А вы боялись.

45ll.net

Вместо себя Быков послал Путину едкие стихи

Авторы проекта "Поэт и гражданин" проигнорировали приглашение премьера

Накануне пресс-секретарь премьера Дмитрий Песков сообщил, что в списке приглашенных много известных имен - порядка 15-17 человек. Отвечая на вопрос, приглашен ли на эту встречу рок-музыкант Юрий Шевчук, Песков сказал: "Шевчук все-таки больше музыкант. Шевчука не приглашали, все-таки он в меньшей степени театрал - не сомневаемся, что в каких-то будущих форматах мы еще неоднократно будем иметь возможность его видеть на мероприятиях с участием Путина".

При этом пресс-секретарь Путина отметил, что писатель Дмитрий Быков и актер Михаил Ефремов были приглашены на данную встречу, но отказались от участия в ней. "С Быковым произошла та же история, что и в прошлый раз. Сколько было комментариев уважаемого нами Быкова, он фактически стал просто Прометеем. Это было так же, как в этот раз: его пригласили, он не приехал, а потом он рассказывал, что никто его и не приглашал", - сказал Песков. "Ефремов - прекрасный исполнитель стихов, мы также к этому относимся с большим уважением, и прекрасный актер. И мы все-таки посчитали, что тоже было бы здорово послушать и его взгляды на то, как обстоят дела в культуре... Вроде бы Ефремов тоже не сможет найти время в своем загруженном графике. Я слышал, что Быков написал новые стихи и, по всей видимости, они с Ефремовым будут записываться", - резюмировал Песков.

В свою очередь Дмитрий Быков на страницах "Новой газеты" сообщил, что его не пригласили на встречу, но если бы это случилось, то он зачитал бы для Владимира Путина следующие стихи по мотивам известного произведения Лермонтова:

За все, за все тебя благодарю я -
Остановлюсь нескоро, коль начну.
За то, что ты, двенадцать лет царуя,
Отстроил телевизор и Чечню,
За олигархов равноудаленье,
За партии, застывшие в строю,
Медвежий труд, терпение оленье
И силу лошадиную твою;
За кризис, без дефолта проходимый,
За жесткий стиль и в голосе металл,
За наш стабфонд, и впрямь необходимый,
Чего бы там и кто бы ни роптал,
За прекращенье всяческих политик,
За торжество стабильности взамен,
За Родину, что, словно паралитик,
Трясет головкой, но встает с колен;
За наш парламент, думающий хором,
За "Наших" в оголтелом кураже,
За Петербург, рождение в котором
Престижней всякой знатности уже;
За прессу во всемирной паутине,
За посрамленье вашингтонских рыл...

Устрой лишь так...

У Лермонтова далее так:

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне
Недолго я еще благодарил.

Напомним, сатирический проект Быкова и Ефремова "Поэт и гражданин" до конца марта выходил в эфире телеканала "Дождь". Однако после того, как гендиректор канала Наталья Синдеева сняла с эфира стихотворение, посвященное выступлениям президента и премьера по Ливии, с объяснением, что там были "фразы, которые способны обидеть не политика, а человека", проект в аудиоверсии выходит на радио "Эхо Москвы".

Снятый с эфира «Дождя» выпуск программы «Поэт и гражданин» :

www.mk.ru

Статьи Дмитрия Быкова

00:09, 18 февраля 2020


00:02, 11 февраля 2020


00:04, 04 февраля 2020


00:01, 28 января 2020


02:06, 21 января 2020


00:05, 14 января 2020


18:06, 23 декабря 2019


16:53, 16 декабря 2019


00:01, 10 декабря 2019


00:13, 03 декабря 2019


00:08, 26 ноября 2019


00:01, 19 ноября 2019


00:03, 12 ноября 2019


02:06, 08 ноября 2019


17:43, 06 ноября 2019


13:07, 05 ноября 2019


00:56, 29 октября 2019


00:53, 22 октября 2019


00:06, 15 октября 2019


14:19, 11 октября 2019


00:08, 08 октября 2019


05:50, 03 октября 2019


00:00, 01 октября 2019


23:52, 23 сентября 2019


00:08, 17 сентября 2019


00:01, 10 сентября 2019


22:01, 05 сентября 2019


00:03, 03 сентября 2019


00:09, 27 августа 2019


01:01, 20 августа 2019


04:06, 19 августа 2019


00:04, 13 августа 2019


16:52, 07 августа 2019


00:06, 06 августа 2019



sobesednik.ru

Драйвовое — Блоги — Эхо Москвы, 16.10.2011

2011-10-16T00:15:00+04:00

2011-10-16T19:48:04+04:00

https://echo.msk.ru/blog/novaya_gazeta/821077-echo/

https://echo.msk.ru/files/2781208.jpg

Радиостанция «Эхо Москвы»

https://echo.msk.ru//i/logo.png

Блог «Новой газеты»

https://echo.msk.ru/files/2781208.jpg

На «Красном октябре», поймав момент, блеснул Медведев. Там теперь Октябрик: есть правда в том, что бывший президент явился на одной из бывших фабрик. Сам повод мне казался пошловат: все сдал, что можно, — так чего бы ради? Там делали когда-то шоколад – теперь собрались те, что в шоколаде (кто отбирал героев – не пойму, но это явно был коварный демон), и стали хором объяснять ему, как правильно он делал все, что делал, как твердо гнул он линию свою, сдаваясь в главном, побеждая в малом… А в это время Путин интервью давал в Барвихе трем телеканалам: зачем – не знаю. Видимо, затем, чтоб местной узаконенной малине по-прежнему мерещился тандем, хотя тандема не было в помине.
Материалы по теме

Сюжет, достойный Агнии Барто, хоть, в сущности, не стоящий полушки. Что он сказал? – а то из вас никто не рассказал бы этого получше! Сигналов новых он не подавал, ничто не предвещало холиваров. Там был из Златоуста сталевар, точнее, златоуст из сталеваров, сияющий, как свежий апельсин, и сообщивший несколько манерно, что летом у него родился сын (стараньями Медведева, наверно). Там был Минаев, рыхлый наш акын, изрекший пару лозунгов протухлых, — он хвалит власти с рвением таким, с каким ругать их принято на кухнях. Весь интернет наизгалялся всласть – на этот подвиг мы всегда готовы. Все повторяли: «Не бросайте власть!». Медведев возмущался: «Что вы, что вы!». О чем писать эпистолу свою – я сам не знал и вглядывался паки, но в это время свежую струю внесла в беседу Тина Канделаки. Сперва она поведала о том, что друг ее, успешный англичанин, себе обрел в России новый дом (должно быть, этот юноша отчаян!): свою судьбину в клочья изодрав, он ринулся сюда, и это здраво. «В одной России есть сегодня драйв! В России невозможно жить без драйва!».

Вот вещь, непостижимая уму, но внятная любому в той клоаке: у нас в стране успех придет к тому, в ком будет драйв, сказала Канделаки. И вот, припомнив свой банальный лайф, в порожнее текущий из пустого, — я начал думать: что такое драйв? Как люди понимают это слово – вот эти все, собравшиеся там с какой-то целью, а не ради кайфа, которые резвы не по летам и веселы вообще неадекватно? В конце концов, английский мне знаком, но, отличаясь от меня-изгоя, они другим владеют языком, и «драйв» там значит что-нибудь другое. Страна полна печалей и злодейств, каких не выжечь никаким глаголом, — так как мне этим драйвом овладеть, чтоб стать таким же свежим и веселым? И что есть драйв? Уменье сочетать утробный юморок с напором лести? Уменье врать? Уменье не читать? Искусство с криком «Марш!» бежать на месте? Отыскивать в безжизненности нерв, швыряя в несогласного каменья, умеет весь медведевский резерв; боюсь, что это все его уменье. Науку эту я не угрызу, до светлых их вершин не доползу я: на выпученном радостью глазу там виден отблеск явного безумья. Он и в глазах Медведева блистал. Прошу не плакать чересчур ранимых, — нам четко явлен был Медведев-style: манера улыбаться на руинах. В конце концов, когда царит развал, чем утешаться Родине, чего там… «Почаще улыбайтесь», — он призвал. Зачем? Чтоб стать готовым идиотом? Но это вправду новая волна: держаться надо весело и серо. Натужным ликованием полна у них теперь любая атмосфера: шахтер, боксер, свинарка и пастух, ведущий, сталевар и их хозяйва – все пялят зенки, все смеются вслух, и этот общий смех – основа драйва. Врут, что у нас возможностей нема – у нас их край буквально непочатый: утратить стыд, шутя сойти с ума, попасть бесплатно в год семидесятый… Воистину, уж если мы хотим тут выжить и попасть при этом в ящик, то лживый жизнерадостный кретин – достойный и внушительный образчик.

А прочие – уже любых кровей, — почувствовав, куда несет стихия, все чаще выбирают drive away.

Точнее даже – drive away from here.

Оригинал

echo.msk.ru

Стихи Дмитрия Быкова: boris_gur — LiveJournal

После конкурса народ интересовался - что именно у Быкова стоит читать. Позволю себе выложить несколько наиболее удачных, на мой вкус, его произведений.
При перепечатке ни один источник не пострадал :-)

Памяти И. К.

Заглянуть бы туда, чтоб успеть заглянуть сюда
И сказать: о да,
Все действительно так, как надеется большинство,
И лучше того.
Не какой-нибудь вынимаемый из мешка
Золотой орех,
Не одна исполненная мечта —
Превышенье всех.
Нету гурий, фурий, солнечных городов,
Золотых садов, молодых годов,
Но зато есть то, для чего и названья нет, —
И отсюда бред,
Бормотанье о музыке, о сияющем сквозняке
На неведомом языке.
И еще я вижу пространство большой тоски —
Вероятно, ад, —
И поэтому надо вести себя по-людски,
По-людски, тебе говорят.

То есть не врать, не жадничать свыше меры,
Не убивать и прочая бла-бла-бла.
Если же погибать, то ради химеры,
А не бабла.

Заглянуть на тот свет, чтоб вернуться на этот свет
И сказать: о нет.
Все действительно так, как думает меньшинство:
Ничего, совсем ничего.
Нет ни гурий, ни фурий, ни солнечных городов —
Никаких следов:
Пустота пустот до скончанья лет,
И отсюда бред,
Безнадежный отчет ниоткуда и ни о ком
Костенеющим языком.
Опадают последние отблески, лепестки,
Исчезает видеоряд.
И поэтому надо вести себя по-людски,
По-людски, тебе говорят.

То есть терпеть, как приличествует мужчине,
Перемигиваться, подшучивать над каргой,
Все как обычно, но не по той причине,
А по другой.

Печатается по: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/2007/4/by1.html

В преданьях северных племен, живущих в сумерках берложных,
Где на поселок пять имен, и то все больше односложных,
Где не снимают лыж и шуб, гордятся запахом тяжелым,
Поют, не разжимая губ, и жиром мажутся моржовым,
Где краток день, как "Отче наш", где хрусток наст и воздух жесток, -
Есть непременный персонаж, обычно девочка-подросток.
На фоне сверстниц и подруг она загадочна, как полюс,
Кичится белизною рук и чернотой косы по пояс,.
Кривит высокомерно рот, с припухшей нижнею губою,
Не любит будничных забот и все любуется собою.

И вот она чешет длинные косы, вот она холит свои персты,
Покуда вьюга лепит торосы, пока поземка змеит хвосты,
И вот она щурит черное око - телом упруга, станом пряма, -
А мать пеняет ей: "Лежебока!" и скорбно делает все сама.

Но тут сюжет меняет ход, ломаясь в целях воспитанья,
И для красотки настает черед крутого испытанья.
Иль проклянет ее шаман, давно косившийся угрюмо
На дерзкий лик и стройный стан ("Чума на оба ваши чума!"),
Иль выгонят отец и мать (мораль на севере сурова) -
И дочь останется стонать без пропитания и крова,
Иль вьюга разметет очаг и вышвырнет ее в ненастье -
За эту искорку в очах, за эти косы и запястья, -
Перевернет ее каяк, заставит плакать и бояться -
Зане природа в тех краях не поощряет тунеядца.

И вот она принимает муки, и вот рыдает дни напролет,
И вот она ранит белые руки о жгучий снег и вечный лед,
И вот осваивает в испуге добычу ворвани и мехов,
И отдает свои косы вьюге во искупленье своих грехов,
Поскольку много ли чукче прока в белой руке и черной косе,
И трудится, не поднимая ока, и начинает пахнуть, как все.

И торжествуют наконец, законы равенства и рода,
И улыбается отец, и усмиряется погода,
И воцаряется уют, и в круг свивается прямая,
И люди севера поют, упрямых губ не разжимая, -
Она ж сидит себе в углу, как обретенная икона,
И колет пальцы об иглу, для подтверждения закона.

И только я до сих пор рыдаю среди ликования родства,
Хотя давно уже соблюдаю все их привычки и торжества, -
О высшем даре блаженной лени, что побеждает тоску и страх,
О нежеланье пасти оленей, об этих косах и перстах!
Нас обточили беспощадно, процедили в решето, -
Ну я-то что, ну я-то ладно, но ты, родная моя, за что?
О где вы, где вы, мои косы, где вы, где вы, мои персты?
Кругом гниющие отбросы и разрушенные мосты,
И жизнь разменивается, заканчиваясь, и зарева встают,
И люди севера, раскачиваясь, поют, поют, поют.

Печатается по: http://ypyku.narod.ru/bykov.htm

Послание к евреям
"В сем христианнейшем из миров
Поэты - жиды."
(Марина Цветаева)

В душном трамвае - тряска и жар, как в танке, -
В давке, после полудня, вблизи Таганки,
В гвалте таком, что сознание затмевалось,
Ехала пара, которая целовалась.
Были они горбоносы, бледны, костлявы,
Как искони бывают Мотлы и Хавы,
Вечно гонимы, бездомны, нищи, всемирны -
Семя семитское, проклятое семижды.

В разных концах трамвая шипели хором:
"Ишь ведь жиды! Плодятся, иудин корень!
Ишь ведь две спирохеты - смотреть противно.
Мало их давят - сосутся демонстративно!".
Что вы хотите в нашем Гиперборее?
Крепче целуйтесь, милые! Мы - евреи!
Сколько нас давят - а все не достигли цели.
Как ни сживали со света, а мы все целы.
Как ни топтали, как не тянули жилы,
Что не творили с нами - а мы все живы.
Свечи горят в семисвечном нашем шандале!
Нашему Бродскому Нобелевскую дали!

Радуйся, радуйся, грейся убогой лаской,
О мой народ богоизбранный - вечный лакмус!
Празднуй, сметая в ладонь последние крохи.
Мы - индикаторы свинства любой эпохи.
Как наши скрипки плачут в тоске предсмертной!
Каждая гадина нас выбирает жертвой
Газа, погрома ли, проволоки колючей -
Ибо мы всех беззащитней - и всех живучей!

Участь избранника - травля, как ни печально.
Нам же она предназначена изначально:
В этой стране, где телами друг друга греем,
Быть человеком - значит уже евреем.
А уж кому не дано - хоть кричи, хоть сдохни, -
Тот поступает с досады в черные сотни:
Видишь, рычит, рыгает, с ломиком ходит -
Хочется быть евреем, а не выходит.

Знаю, мое обращение против правил,
Ибо известно, что я не апостол Павел,
Но, не дождавшись совета, - право поэта, -
Я - таки да! - себе позволяю это,
Ибо во дни сокрушенья и поношенья
Нам не дано ни надежды, ни утешенья.

Вот моя Родина - Медной горы хозяйка.
Банда, баланда, блядь, балалайка, лайка.
То-то до гроба помню твою закалку,
То-то люблю тебя, как собака палку!
Крепче целуйтесь, ребята! Хава нагила!
Наша кругом Отчизна. Наша могила.
Дышишь, пока целуешь уста и руки
Саре своей, Эсфири, Юдифи, Руфи.

Вот он, мой символ веры, двигавшей годы,
Тоненький стебель последней моей опоры,
Мой стебелек прозрачный, черноволосый,
Девушка милая, ангел мой горбоносый.

Печатается по: http://kredo-vsegda.livejournal.com/20823.html

Четвертая баллада
Андрею Давыдову

В Москве взрывают наземный транспорт - такси, троллейбусы, все подряд.
В метро ОМОН проверяет паспорт у всех, кто черен и бородат,
И это длится седьмые сутки. В глазах у мэра стоит тоска.
При виде каждой забытой сумки водитель требует взрывника.
О том, кто принял вину за взрывы, не знают точно, но много врут.
Непостижимы его мотивы, непредсказуем его маршрут,
Как гнев Господень. И потому-то Москву колотит такая дрожь.
Уже давно бы взыграла смута, но против промысла не попрешь.

И чуть затлеет рассветный отблеск на синих окнах к шести утра,
Юнец, нарочно ушедший в отпуск, встает с постели. Ему пора.
Не обинуясь и не колеблясь, но свято веря в свою судьбу,
Он резво прыгает в тот троллейбус, который движется на Трубу
И дальше кружится по бульварам ("Россия" - Пушкин - Арбат - пруды) -
Зане юнец обладает даром спасать попутчиков от беды.
Плевать, что вера его наивна. Неважно, как там его зовут.
Он любит счастливо и взаимно, и потому его не взорвут.
Его не тронет волна возмездии, хоть выбор жертвы необъясним.
Он это знает и ездит, ездит, храня любого, кто рядом с ним.

И вот он едет.

Он едет мимо пятнистых скверов, где визг играющих малышей
Ласкает уши пенсионеров и греет благостных алкашей,
Он едет мимо лотков, киосков, собак, собачников, стариков,
Смешно целующихся подростков, смешно серьезных выпускников,
Он едет мимо родных идиллий, где цел дворовый жилой уют,
Вдоль тех бульваров, где мы бродили, не допуская, что нас убьют, -
И как бы там ни трудился Хронос, дробя асфальт и грызя гранит,
Глядишь, еще и теперь не тронут: чужая молодость охранит.

...Едва рассвет окровавит стекла и город высветится опять,
Во двор выходит старик, не столько уставший жить, как уставший ждать.
Боец-изменник, солдат-предатель, навлекший некогда гнев Творца,
Он ждет прощения, но Создатель не шлет за ним своего гонца.
За ним не явится никакая из караулящих нас смертей.
Он суше выветренного камня и древней рукописи желтей.
Он смотрит тупо и безучастно на вечно длящуюся игру,
Но то, что мучит его всечасно, впервые будет служить добру.

И вот он едет.

Он едет мимо крикливых торгов и нищих драк за бесплатный суп,
Он едет мимо больниц и моргов, гниющих свалок, торчащих труб,
Вдоль улиц, прячущих хищный норов в угоду юному лопуху,
Он едет мимо сплошных заборов с колючей проволокой вверху,
Он едет мимо голодных сборищ, берущих всякого в оборот,
Где каждый выкрик равно позорящ для тех, кто слушает и орет,
Где, притворяясь чернорабочим, вниманья требует наглый смерд,
Он едет мимо всего того, чем согласно брезгуют жизнь и смерть:
Как ангел ада, он едет адом - аид, спускающийся в Аид, -
Храня от гибели всех, кто рядом (хоть каждый верит, что сам хранит).

Вот так и я, примостившись между юнцом и старцем, в июне, в шесть,
Таю отчаянную надежду на то, что все это так и есть:
Пока я им сочиняю роли, не рухнет небо, не ахнет взрыв,
И мир, послушный творящей воле, не канет в бездну, пока я жив.
Ни грохот взрыва, ни вой сирены не грянут разом, Москву глуша,
Покуда я бормочу катрены о двух личинах твоих, душа.

И вот я еду.

Печатается по: http://grustno.hobby.ru/poetry/bykov2.htm

Ты вернешься после пяти недель
Приключений в чужом краю
В цитадель отчизны, в ее скудель,
В неподвижную жизнь мою.

Разобравшись в записях и дарах
И обняв меня в полусне,
О каких морях, о каких горах
Ты наутро расскажешь мне!

Но на все, чем дразнит кофейный Юг
И конфетный блазнит Восток,
Я смотрю без радости, милый друг,
И без зависти, видит Бог.

И пока дождливый, скупой рассвет
Проливается на дома,
Только то и смогу рассказать в ответ,
Как сходил по тебе с ума.

Не боясь окрестных торжеств и смут,
Но не в силах на них смотреть,
Ничего я больше не делал тут
И, должно быть, не буду впредь.

Я вернусь однажды к тебе, Господь,
Демиург, Неизвестно Кто,
И войду, усталую скинув плоть,
Как сдают в гардероб пальто.

И на все расспросы о грузе лет,
Что вместила моя сума,
Только то и смогу рассказать в ответ,
Как сходил по тебе с ума.

Я смотрю без зависти - видишь сам -
На того, кто придет потом.
Ничего я больше не делал там
И не склонен жалеть о том.

И за эту муку, за этот страх,
За рубцы на моей спине -
О каких морях, о каких горах
Ты наутро расскажешь мне!
Печатается по: http://ypyku.narod.ru/bykov.htm

В общем, представим домашнюю кошку, выгнанную на мороз.
Кошка надеялась, что понарошку, но оказалось - всерьёз.
Повод неважен: растущие дети, увеличенье семьи...
Знаешь, под каждою крышей на свете лишние кошки свои.

Кошка изводится, не понимая, что за чужие места:
Каждая третья соседка - хромая, некоторые - без хвоста...
Здесь на помойке чужие законы, правила и вожаки.
Нам-то, домашним, они незнакомы. Стало быть, мы чужаки.

Дома она научилась другому - брать у хозяев еду,
Чувствовать их приближение к дому, празднество или беду,
Мыться на кухне, гостей приглашая и умиленно урча,
Вовремя влезть на плечо, утешая, вовремя спрыгнуть с плеча...

Здесь ни к чему этот редкостный навык. Здешняя доблесть грубей:
Рыться в отбросах, метаться от шавок, дружно гонять голубей...
В этом она разберется позднее, ну а пока, в январе,
В первый же день она станет грязнее всех, кто живет во дворе.

Коль новичок не прошел испытанья - не отскребется потом,
Коль не умеет добыть пропитанья - станет бесплатным шутом,
Коль не усвоил условные знаки - станет изгоем вдвойне,
Так что, когда ее травят собаки, кошки на их стороне.

В первый же день она скажет дворовым, вспрыгнув на мусорный бак,
Заглушена гомерическим ревом местных котов и собак,
Что, ожиданием долгим измаян ("Где она бродит? Пора!"),
К ночи за нею вернется хозяин и заберет со двора.

Мы, мол, не ровня! За вами-то сроду вниз не сойдет человек!
Вам-то помойную вашу свободу мыкать в парадном вовек!
Вам-то навеки - дворы, батареи, свалка, зима, пустыри...
Ты, что оставил меня! Поскорее снова меня забери!

...Вот, если вкратце, попытка ответа. Спросишь, платок теребя:
"Как ты живешь без меня, вообще-то?" - Так и живу без тебя:
Кошкой, наученной новым порядкам в холоде всех пустырей,
Битой, напуганной, в пыльном парадном жмущейся у батарей.

Вечер. Детей выкликают на ужин матери наперебой.
Видно, теперь я и Богу не нужен, если оставлен тобой.
Так что, когда затихает окраина в смутном своем полусне,
Сам не отвечу, какого хозяина жду, чтоб вернулся ко мне.

Ты ль научил меня тьме бесполезных, редких и странных вещей,
Бросив скитаться в провалах и безднах нынешней жизни моей?
Здесь, где чужие привычки и правила, здесь, где чужая грызня -
О, для чего ты оставил (оставила) в этом позоре меня?!

...Ночью все кошки особенно сиры. Выбиты все фонари.
Он, что когда-то изгнал из квартиры праотцев на пустыри,
Где искривились печалью земною наши иссохшие рты,
Все же скорее вернется за мною, нежели, милая, ты.

Печатается по: http://mrachonogum.livejournal.com/121906.html

..Меж тем июнь, и запах лип и гари
Доносится с бульвара на балкон
К стремительно сближающейся паре;
Небесный свод расплавился белком
Вокруг желтка палящего светила;
Застольный гул; хватило первых фраз,
А дальше всей квартиры не хватило.
Ушли курить и курят третий час.
Предчувствие любви об эту пору
Томит еще мучительней, пока
По взору, разговору, спору, вздору
В соседе прозреваешь двойника.
Так дачный дом полгода заколочен,
Но ставни рвут - и Господи прости,
Какая боль скрипучая! А впрочем,
Все больно на пороге тридцати,
Когда и запах лип, и черный битум,
И летнего бульвара звукоряд
Окутаны туманцем ядовитым:
Москва, жара, торфяники горят.
Меж тем и ночь. Пускай нам хватит такта
(А остальным собравшимся - вина)
Не замечать того простого факта,
Что он женат и замужем она:
Пусть даже нет. Спроси себя, легко ли
Сдирать с души такую кожуру,
Попав из пустоты в такое поле
Чужого притяжения? Жару
Сменяет холодок, и наша пара,
Обнявшись и мечтательно куря,
Глядит туда, где на углу бульвара
Листва сияет в свете фонаря.
Дадим им шанс? Дадим. Пускай на муку -
Надежда до сих пор у нас в крови.
Оставь меня, пусти, пусти мне руку,
Пусти мне душу, душу не трави, -
Я знаю все. И этаким всезнайкой,
Цедя чаек, слежу из-за стола,
Как наш герой прощается с хозяйкой
(Жалеющей уже, что позвала) -
И после затянувшейся беседы
Выходит в ночь, в московские сады,
С неясным ощущением победы
И ясным ощущением беды.
Печатается по: http://www.okm.ru/bykov/lbk9.html

ЧЁРНАЯ РЕЧКА
(маленькая поэма)

1.

Этот проспект, как любая быль,
Теперь вызывает боль.
Здесь жил когда-то Миша Король,
Уехавший в Израиль.

Не знаю, легко ли ему вдали
От глины родных полей:
Ведь только в изгнании короли
Похожи на королей.

Мой милый! В эпоху вселенских драк
В отечественной тюрьме
Осталось мало высоких благ,
Не выпачканных в дерьме.

На крыше гостиницы, чей фасад
Развернут к мерзлой Неве,
Из букв, составляющих "Ленинград",
Горят последние две.

И новый татарин вострит топор
В преддверье новых Каял,
И даже смешно, что Гостиный Двор
Стоит себе, как стоял.

В Москве пурга, в Петербурге тьма,
В Прибалтике произвол, )1
И если я не схожу с ума,
То, значит, уже сошел.

--------------------------------------------------
1) Писано в январе 1991 года. Читатель, взыскующий
актуальности, волен трансформировать эту строку: "В
Абхазии произвол", "В Ичкерии произвол", "В Америке
произвол": Автор думает, что где-нибудь произвол будет
обязательно.

2.

Я жил нелепо, суетно, зло.
Я вечно был не у дел.
Если мне когда и везло,
То меньше, чем я хотел.

Если мне, на беду мою,
Выпадет умереть -
Я обнаружу даже в раю
Место, где погореть.

Частные выходы - блеф, запой -
Я не беру в расчет.
Жизнь моя медленною, слепой,
Черной речкой течет.

Твердая почва надежных правд
Не по мою стопу.
Я, как некий аэронавт,
Выброшен в пустоту.

Покуда не исказил покой
Черт моего лица, -
Боюсь, уже ни с одной рекой
Не слиться мне до конца.

Какое на небе не горит
Солнце или салют, -
Меня, похоже, не растворит
Ни один абсолют.

Можно снять с меня первый слой,
Можно содрать шестой.
Под первым слоем я буду злой,
А под шестым - пустой.

Я бы, пожалуй, и сам не прочь
Слиться, сыграть слугу,
Я бы и рад без тебя не мочь,
Но, кажется, не могу.

3.

Теперь, когда, скорее всего,
Господь уже не пошлет
Рыжеволосое существо,
Заглядывающее в рот

Мне, читающему стихи,
Которые напишу,
И отпускающее грехи,
Прежде чем согрешу,

Хотя я буду верен как пес,
Лопни мои глаза;
Курносое столь, сколь я горбонос,
И гибкое, как лоза;

Когда уже ясно, что век живи,
В любую дудку свисти -
Запас невостребованной любви
Будет во мне расти,

Сначала нежить, а после жечь,
Пока не выбродит весь
В перекись нежности - нежить. Желчь,
Похоть, кислую спесь;

Теперь, когда я не жду щедрот,
И будь я стократ речист -
Если мне кто и заглянет в рот,
То разве только дантист;

Когда затея исправить свет,
Начавши с одной шестой,
И даже идея оставить след
Кажется мне пустой,

Когда я со сцены, ценя уют,
Переместился в зал,
А все, чего мне здесь не дают, -
Я бы и сам не взял,

Когда прибита былая прыть,
Как пыль плетями дождя, -
Вопрос заключается в том, чтоб жить,
Из этого исходя.

Из колодцев ушла вода,
И помутнел кристалл,
И счастье кончалось, когда
Я ждать его перестал.

Я сделал несколько добрых дел,
Не стоивших мне труда,
И преждевременно догорел,
Как и моя звезда.

Теперь меня легко укротить,
Вычислить, втиснуть в ряд,
И если мне дадут докоптить
Небо - я буду рад.

Мне остается, забыв мольбы,
Гнев, отчаянье, страсть,
В Черное море общей судьбы
Черною речкой впасть.

4.

Мы оставаться обречены
Здесь, у этой черты,
Без доказательств чужой вины
И собственной правоты.

Наш век за нами недоглядел,
Вертя свое колесо.
Мы принимаем любой удел.
Мы заслужили все.

Любезный друг! Если кто поэт,
То вот ему весь расклад:
Он пишет времени на просвет,
Отечеству на прогляд.

И если вовремя он почит,
То будет ему почет,
А рукопись, данную на почит,
Отечественно просечет.

Но если укажет наоборот
Расположенье звезд,
То все, что он пишет ночь напролет,
Он пишет коту под хвост.

Печатается по: http://domovushka.livejournal.com/85896.html

Мне не жалко двадцатого века.
Пусть кончается, будь он неладен,
Пусть хмелеет, вокзальный калека,
От свинцовых своих виноградин.
То ли лагерная дискотека,
То ли просто бетономешалка -
Уж какого бы прочего века,
Но двадцатого точно не жалко.
Жалко прошлого. Он, невзирая
На обилие выходок пошлых,
Нам казался синонимом рая -
И уходит в разряд позапрошлых.
Я, сосед и почти современник,
Словно съехал от старого предка,
Что не шлет мне по бедности денег,
Да и пишет стеснительно-редко -
А ведь прежде была переписка,
Всех роднила одна подоплека...
Все мы жили сравнительно близко,
А теперь разлетелись далёко.
Вот и губы кусаю, как отпрыск,
Уходя из-под ветхого крова.
Вслед мне парой буравчиков острых -
Глазки серые графа Толстого:
Сдвинув брови, осунувшись даже,
С той тоскою, которой не стою,
Он стоит в среднерусском пейзаже
И под ручку с графиней Толстою,
И кричит нам в погибельной муке
Всею силой прощального взгляда:
Ничему вас не выучил, суки,
И учил не тому, чему надо!
Как студент, что, в Москву переехав,
Покидает родные надгробья,
Так и вижу - Тургенев и Чехов,
Фет и Гоголь глядят исподлобья,
С Щедриным, с Достоевским в обнимку,
Все раздоры забыв, разногласья,
Отступившие в серую дымку
И сокрытые там в одночасье,
Словно буквы на старой могиле
Или знаки на древнем кинжале:
Мы любили вас, все же любили,
Хоть от худшего не удержали -
Да и в силах ли были? Такие
Бури, смерчи и медные трубы
После нас погуляли в России...
Хоть, по крайности, чистите зубы,
Мойте руки! И медленно пятясь,
Все машу, - но никак не отпустит
Этот кроткий учительный пафос
Бесполезных последних напутствий -
Словно родственник провинциальный
В сотый, в тысячный раз повторяет
Свой завет, а потомок нахальный
Все равно кошелек потеряет.
А за ними, теряясь, сливаясь
С кое-как прорисованным фоном
И навеки уже оставаясь
В безнадежном ряду неучтенном, -
Машут Вельтманы, Павловы, Гречи,
Персонажи контекста и свиты,
Обреченные данники речи,
Что и в нашем-то веке забыты,
И найдется ли в новом столетье,
Где варить из развесистой клюквы
Будут суп, и второе, и третье -
Кто-то, истово верящий в буквы?
Льдина тает, финал уже явен,
Край неровный волною обгрызен.
Только слышно, как стонет Державин
Да кряхтит паралитик Фонвизин,
Будто стиснуты новой плитою
И скончались второю кончиной, -
Отделенный оградой литою,
Их не слышит потомок кичливый.

А другой, не кичливый потомок,
Словно житель Казани, Сморгони
Или Кинешмы, с парой котомок
Едет, едет в плацкартном вагоне,
Вспоминает прощальные взгляды,
И стыдится отцовой одежды,
И домашние ест маринады,
И при этом питает надежды
На какую-то новую, что ли,
Жизнь столичную, в шуме и блеске,
Но в припадке мучительной боли
Вдруг в окно, отводя занавески,
Уставляется: тот же пейзажик,
Градом битый, ветрами продутый,
Но уже не сулящий поблажек
И чужеющий с каждой минутой, -
И рыдает на полочке узкой,
Над кульками с домашней закуской,
Средь чужих безнадежный чужак,
Прикусивший зубами пиджак.

Печатается по: http://www.netslova.ru/2000/bykov2.html

На самом деле, мне нравилась только ты,
Мой идеал и мое мерило.
Во всех моих женщинах были твои черты,
И это с ними меня мирило.
Пока ты там, покорна своим страстям,
Порхаешь между Орсе и Прадо,
Я, можно сказать, собрал тебя по частям.
Звучит ужасно, но это правда.
Одна курноса, другая с родинкой на спине,
Третья умеет все принимать как данность.
Одна не чает души в себе, другая во мне
Вместе больше не попадалось
Одна как ты, с лица отдувает прядь,
Другая вечно ключи теряет.
А что, я ни разу не мог в одно это все собрать?
Так бог ошибок не повторяет.
И даже твоя душа, до которой ты
Допустила меня раза три через все препоны,
Осталась тут, воплотись во все живые цветы
И все неисправные телефоны.
А ты боялась, что я тут буду скучать,
Подмены сам себе предлагая.
А ливни, а цены, а эти шахиды, а Роспечать?
Бог с тобой, ты со мной, моя дорогая.

Печатается по: http://archive.svoboda.org/programs/SHEN/2004/SHEN.020104.asp

Мне приснилась война мировая -
Может, третья, а может, вторая,
Где уж там разобраться во сне,
В паутинном плетении бреда...
Помню только, что наша победа -
Но победа, не нужная мне.

Серый город, чужая столица.
Победили, а все еще длится
Безысходная скука войны.
Взгляд затравленный местного люда.
По домам не пускают покуда,
Но и здесь мы уже не нужны.

Вяло тянутся дни до отправки.
Мы заходим в какие-то лавки -
Враг разбит, что хочу, то беру.
Отыскал земляков помоложе,
Москвичей, из студенчества тоже.
Все они влюблены в медсестру.

В ту, что с нами по городу бродит,
Всеми нами шутя верховодит,
Довоенные песни поет,
Шутит шутки, плетет отговорки,
Но пока никому из четверки
Предпочтения не отдает.

Впрочем, я и не рвусь в кавалеры.
Дни весенние дымчато-серы,
Первой зеленью кроны сквозят.
Пью с четверкой, шучу с медсестрою,
Но особенных планов не строю -
Все гадаю, когда же назад.

Как ни ждал, а дождался внезапно.
Дан приказ, отправляемся завтра.
Ночь последняя, пьяная рать,
Нам в компании странно и тесно,
И любому подспудно известно -
Нынче ей одного выбирать.

Мы в каком-то разграбленном доме.
Все забрали солдатики, кроме
Книг и мебели - старой, хромой,
Да болтается рваная штора.
Все мы ждем, и всего разговора -
Что теперь уже завтра домой.

Мне уйти бы. Дурная забава.
У меня ни малейшего права
На нее, а они влюблены,
Я последним прибился к четверке,
Я и стар для подобной разборки,
Пусть себе! Но с другой стороны -

Позабытое в страшные годы
Чувство легкой игры и свободы,
Нараставшее день ото дня:
Почему - я теперь понимаю.
Чуть глаза на нее поднимаю -
Ясно вижу: глядит на меня.

Мигом рухнуло хрупкое братство.
На меня с неприязнью косятся:
Предпочтенье всегда на виду.
Переглядываясь и кивая,
Сигареты туша, допивая,
Произносят: "До завтра", "Пойду".

О, какой бы мне жребий ни выпал -
Взгляда женщины, сделавшей выбор,
Не забуду и в бездне любой.
Все, выходит, всерьез, - но напрасно:
Ночь последняя, завтра отправка,
Больше нам не видаться с тобой.

Сколько горькой любви и печали
Разбудил я, пока мы стояли
На постое в чужой стороне!
Обреченная зелень побега.
Это снова победа, победа,
Но победа, не нужная мне.

Я ли, выжженный, выживший, цепкий,
В это пламя подбрасывал щепки?
Что взамен я тебе отдаю?
Слишком долго я, видно, воюю.
Как мне вынести эту живую,
Жадно-жаркую нежность твою?

И когда ты заснешь на рассвете,
Буду долго глядеть я на эти
Стены, книги, деревья в окне,
Вспоминая о черных пожарах,
Что в каких-то грядущих кошмарах
Будут вечно мерещиться мне.

А наутро пойдут эшелоны,
И поймаю я взгляд уязвленный
Оттесненного мною юнца,
Что не выгорел в пламени ада,
Что любил тебя больше, чем надо, -
Так и будет любить до конца.

И проснусь я в московской квартире,
В набухающем горечью мире,
С непонятным томленьем в груди,
В день весенний, расплывчато-серый, -
С тайным чувством превышенной меры,
С новым чувством, что все позади -

И война, и любовь, и разлука...
Облегченье, весенняя скука,
Бледный март, облака, холода
И с трудом выразимое в слове
Ощущение чьей-то любови -
Той, что мне не вместить никогда.

Печатается по: http://grustno.hobby.ru/poetry/bykov2.htm

Мы дети победителей.
М. Веллер
На теневой узор в июне на рассвете,
На озаренный двор, где женщины и дети,
На облачную сеть, на лиственную прыть
Лишь те могли смотреть, кому давали жить.

Лишь те, кому Господь отмерил меньшей мерой
Страстей, терзавших плоть, котлов с кипящей серой,
Ночевок под мостом, пробежек под огнем --
Смогли сказать о том и обо всем ином.

Кто пальцем задевал струну, хотя б воловью,
Кто в жизни срифмовал хотя бы кровь с любовью,
Кто смог хоть миг украсть -- еще не до конца
Того прижала пясть верховного творца.

Да что уж там слова! Признаемся в итоге:
Всем равные права на жизнь вручили боги,
Но тысячей помех снабдили, добряки.
Мы те и дети тех, кто выжил вопреки.

Не лучшие, о нет! Прочнейшие, точнее.
Изгибчатый скелет, уступчивая шея --
Иль каменный топор, окованный в металл,
Где пламенный мотор когда-то рокотал.

Среди земных щедрот, в войне дворцов и хижин,
Мы избранный народ -- народ, который выжил.
Один из десяти удержится в игре,
И нам ли речь вести о счастье и добре!

Те, у кого до лир не доходили руки,
Извлечь из них могли божественные звуки,
Но так как тех давно списали в прах и хлам,
Отчизне суждено прислушиваться к нам.

А лучший из певцов взглянул и убедился
В безумии отцов -- и вовсе не родился,
Не прыгнул, как в трамвай, в невинное дитя,
Свой бессловесный рай за лучшее сочтя.

Печатается по: http://macca.ru/lito/texts/bykov.html

boris-gur.livejournal.com

Дмитрий Львович Быков, писатель — LiveJournal

? LiveJournal
  • Main
  • Ratings
  • Interesting
  • Disable ads
Login
  • Login
  • CREATE BLOG Join
  • English (en)
    • English (en)
    • Русский (ru)
    • Українська (uk)
    • Français (fr)
    • Português (pt)
    • español (es)
    • Deutsch (de)
    • Italiano (it)
    • Беларуская (be)

ru-bykov.livejournal.com

Дмитрий Быков. Стихи о любви. - Стихи - Любовь - Каталог статей

Дмитрий Львович Быков – фигура на современном отечественном поэтическом горизонте далеко не однозначная. Журналист и поэт, критик и сценарист, писатель и биограф... Одних только ипостасей у Быкова сколько! Личность он неординарная и эрудированная, с ярко выраженным писательским талантом, преломленным через призму современности. Дмитрий Львович необычайно продуктивен – в свои 44 года он уже написал 8 романов, 10 сборников стихотворений, 5 сборников статей, сборник пьес, 10 сборников публицистических работ.

Пишет Быков стихи о любви, биографические произведения, тонкие философские и ироничные рассказы. Поэзия и проза Дмитрия Львовича пронизана интеллектуальностью, это литература высшей пробы, которая, впрочем, может быть адекватно воспринята не каждым. Однако, интерес к поэту проявляют не только его поклонники, но и критики, которые называют его "недопоэтом", принижают его заслуги перед современной литературой. Но творчество Быкова от этого менее интересным не становится, а значит с двойным упоением стоит читать, какие пишет Быков стихи о любви и жизни, как он подает события и истории из жизни в прозе.

Быков стихи о любви писал, употребляя символизмы и метафоричность, иносказательными словами говорит о любовной лихорадке. Но, если хорошо присмотреться к его произведениям, то можно найти и довольно откровенные стихотворения, вроде "Песенки о моей любви":

Ни надежд на чье-нибудь волшебство,
Ни счастливых дней —
Никому не светит тут ничего,
Как любви моей.

Любовь в его стихах вроде бы и существует и не существует одновременно, она надрывается, но, тем не менее, живет и чувствует. В этом – вся глубина поэзии поэта. Быков стихи о любви не пишет красивыми и легкими, они у него как набат, громкий, грозный, отрезвляющий, однако и оставляющий маленькую надежду на счастье. Депрессивно и устало смотря на мир, поэт видит и его прелести и его горести, но последние, как водится, остаются в душе дольше. И, рассуждая эдаким современным Шекспиром на извечные темы о смысле бытия, Быков говорит в своей поэзии:

Быть-не быть? Разумеется, быть,
Проклиная окрестную пустошь.
Полюбить-отпустить? Полюбить,
Даже зная, что после отпустишь.

Даже осознавая, что любовь – невечное чувство, Быков стихи о любви строит по тому принципу, что оно все равно превышает всю суету и боль, которая существует в мире. Иными словами, всем стоит любить не задумываясь и не оглядываясь, потому что любовь – высший экстаз души, высшая божья милость, не смотря даже на то, что она через время умрет в муках или обернется ненавистью или оставит в душе зияющую рану... И в этом, пожалуй, прав умудренный жизнью поэт. Быков стихи о любви пишет в несколько резком и жестком стиле, но они наполнены мудростью и знанием.

Неизвинительной ошибкой,
Скажите, долго ль будет вам
Внимать с холодною улыбкой
Любви укорам и мольбам?

Как видим, Быков стихи о любви пишет в большинстве своем грустные и печальные. Но оно и понятно – от счастья поэт реже берется за перо, чем от горечи. Вот и выходит, что любовь поэта имеет налет горечи и обреченности:

Нас разводит с тобой. Не мы ли
Предсказали этот облом?
Пересекшиеся прямые
Разбегаются под углом.

И, тем не менее, любовная лирика Дмитрия Львовича увлекает своей искренностью и естественностью. Поэт не кривит душой, называя вещи своими именами, и это как раз подкупает его читателя.

***

Кое-что и теперь вспоминать не спешу -
В основном, как легко догадаться, начало.
Но со временем, верно, пройдет. Заглушу
Это лучшее, как бы оно ни кричало:
Отойди. Приближаться опасно ко мне.
Это ненависть воет, обиды считая,
Это ненависть, ненависть, ненависть, не
Что иное: тупая, глухая, слепая.

Только ненависть может - права Дюморье -
Разобраться с любовью по полной программе:
Лишь небритая злоба в нечистом белье,
В пустоте, моногамнее всех моногамий,
Всех друзей неподкупней, любимых верней,
Вся зациклена, собрана в точке прицела,
Неотрывно, всецело прикована к ней.
Получай, моя радость. Того ли хотела?

Дай мне все это выжечь, отправить на слом,
Отыскать червоточины, вызнать изъяны,
Обнаружить предвестия задним числом,
Вспомнить мелочи, что объявлялись незваны
и грозили подпортить блаженные дни.

Дай блаженные дни заслонить мелочами,
Чтоб забыть о блаженстве и помнить одни
Бесконечные пытки с чужими ключами,
Ожиданьем, разлукой, отменами встреч,
Запашком неизменных гостиничных комнат...
Я готов и гостиницу эту поджечь,
Потому что гостиница лишнее помнит.

Дай мне выжить. Не смей приближаться, пока
Не подернется пеплом последняя балка,
Не уляжется дым. Ни денька, ни звонка,
Ни тебя, ни себя - ничего мне не жалко.
Через год приходи повидаться со мной.
Так глядит на убийцу пустая глазница
Или в вымерший, выжженный город чумной
Входит путник, уже не боясь заразиться.

***

Блажен, кто белой ночью после пьянки,
Гуляя со студенческой гурьбой,
На Крюковом, на Мойке, на Фонтанке
Хоть с кем-нибудь, - но лучше бы с тобой,

Целуется, пока зарею новой
Пылает ост, а старой тлеет вест
И дух сирени, белой и лиловой,
О перехлест! - свирепствует окрест.

...Век при смерти, кончается эпоха,
Я вытеснен в жалчайшую из ниш.
Воистину - все хорошо, что плохо
Кончается. Иначе с чем сравнишь?

***

"Невинно, с той же простотой,
С какой зовут на чашку чаю,
Мне все изменяет - вплоть до той,
Которой я еще не знаю,

И будь он выскочка и шут,
Головорез и подлипала,
Кого угодно предпочтут
И оправдают чем попало.

И мы с тобою, ангел мой,
Еще заплачем друг по другу.
Как быть? Иду я по прямой,
А все, кого люблю, - по кругу.

Природа, женщина, страна
Заложницы круговорота.
Не их и не моя вина,
Что я их брошу для кого-то

Или они меня - для тех,
Кого судьба любить привыкла
И от кого не ждут помех
В извечном повторенье цикла.

И пусть себе.
Дороги крюк
И путник, движущийся прямо,
Овал и угол, путь и круг,

Спираль и ствол, гора и яма,
Земли округлое чело
И окон желтые квадраты
Ничто не лучше ничего,

И все ни в чем не виноваты.
Шуршанье мартовского льда.
Промокший сквер, еще раздетый.
Уже не деться никуда

От неприкаянности этой.
Родного города паук
Под фонарями распластался.
Что есть прямая? Тот же круг,

Что, разомкнувшись, жив остался".
Так думал бывший пес ручной,
Похмельный лох с помятой мордой,
Глотнувший сырости ночной,

А с ней - отверженности гордой,
Любитель доблестно пропасть
И если гибнуть, то красиво,
Привычно находящий сласть

В самом отчаяньи разрыва.
Так компенсирует герой
Разрыв, облом, насмешку Бога.
Пристойный фон ему устрой

Достойный Байронова слога.
Пускай он куртку распахнет,
Лицо горящее остудит
И вешней сырости вдохнет
Сулящей все, чего не будет.

***

Хотя за гробом нету ничего,
Мир без меня я видел, и его
Представить проще мне, чем мир со мною:
Зачем я тут - не знаю и сейчас.

А чтобы погрузиться в мир без нас,
Довольно встречи с первою женою
Или с любой, с кем мы делили кров,
На счет лупили дачных комаров,

В осенней Ялте лето догоняли,
Глотали незаслуженный упрек,
Бродили вдоль, лежали поперек
И разбежались по диагонали.

Все изменилось, вплоть до цвета глаз.
Какой-то муж, ничем не хуже нас,
И все, что полагается при муже,
Привычка, тапки, тачка, огород,

Сначала дочь, потом наоборот,
А если мужа нет, так даже хуже.
На той стене теперь висит Мане.
Вот этой чашки не было при мне.

Из этой вазы я вкушал повидло.
Где стол был яств - не гроб, но гардероб.
На месте сквера строят небоскреб.
Фонтана слез в окрестностях не видно.

Да, спору нет, в иные времена
Я завопил бы: прежняя жена,
Любовница, рубашка, дом с трубою!
Как смеешь ты, как не взорвешься ты

От ширящейся, ватной пустоты,
Что заполнял я некогда собою!
Зато теперь я думаю: и пусть.
Лелея ностальгическую грусть,

Не рву волос и не впадаю в траур.
Вот эта баба с табором семьи
И эта жизнь - могли бы быть мои.
Не знаю, есть ли Бог, но он не фраер.

Любя их не такими, как теперь,
Я взял, что мог. Любовь моя, поверь
Я мучаюсь мучением особым
И все еще мусолю каждый час.

То мы без вас - как ваша жизнь за гробом.
Во мне ты за троллейбусом бежишь,
При месячных от радости визжишь,
Швыряешь морю мелкую монету,

Читаешь, ноешь, гробишь жизнь мою,
Такой ты, верно, будешь и в раю.
Тем более, что рая тоже нету.

***

По вечерам приморские невесты
Выходят на высокие балконы.
Их плавные, замедленные жесты,
Их смуглых шей ленивые наклоны

Все выдает томление, в котором
Пресыщенность и ожиданье чуда:
Проедет гость-усач, окинет взором,
Взревет мотором, заберет отсюда.

Они сидят в резной тени акаций,
Заполнив поздний час беседой вялой,
Среди почти испанских декораций
(За исключеньем семечек, пожалуй).

Их волосы распущены. Их руки
Опущены. Их дымчатые взгляды
Полны надежды, жадности и скуки.
Шныряют кошки, и поют цикады.

Я не пойму, как можно жить у моря
И рваться прочь. Как будто лучше где-то.
Нет, только здесь и сбрасывал ярмо я,
Где так тягуче медленное лето.

Кто счастлив? - тот, кто, бросив чемоданы
И мысленно послав хозяйку к черту,
Сквозь тени, розы, лозы и лианы
Идет по двухэтажному курорту!

Когда бы от моей творящей воли
Зависел мир - он был бы весь из пауз.
Хотел бы я любви такой Ассоли,
Но нужен ей, увы, не принц, а парус.

Ей так безумно хочется отсюда,
Как мне - сюда. Не в этом ли основа
Курортного стремительного блуда
Короткого, томительного, злого?

А местные Хуаны де Маранья
Слоняются от почты до аптеки.
У них свое заветное желанье:
Чтоб всяк заезжий гость исчез навеки!

Их песни - вопли гордости и боли,
В их головах - томление и хаос,
Им так желанны местные Ассоли,
Как мне - приморье, как Ассоли - парус!

Но их удел - лишь томный взгляд с балкона,
Презрительный, как хлещущее "never",
И вся надежда, что в конце сезона
Приезжие потянутся на север.

О, душный вечер в городе приморском,
Где столкновенье жажды и отказа,
Где музыка, где властвует над мозгом
Из песенки прилипчивая фраза,

Где сладок виноград, и ветер солон,
И вся гора - в коробочках строений,
И самый воздух страстен, ибо полон
Взаимоисключающих стремлений.

***

Все фигня!
По сравнению с любовью все фигня!
По сравнению с любовью,
жаркой кровью, тонкой бровью,
С приниканьем к изголовью
по сравнению с любовью
Все фигня!

По сравненью с удивленной,
восхищенной, раздраженной
С этой женщиной, рожденной
Для меня!

Нежный трепет жизни бедной,
упоительной, бесследной,
Беспечальный рокот медный
золотой трубы победной
Отменя

Как мерцаешь ты во мраке,
драки, ссадины и враки
Затихающего дня
Оттеня!

Но пока,
Но пока ещё мы тут,
Но покуда мы пируем, озоруем и воюем,
И у вечности воруем наши несколько минут,
Но пока

Мы ленивы и глумливы,
непослушны, шаловливы,
И поем под сенью ивы наши бедные мотивы
И валяем дурака
Но пока

Есть ещё на свете нечто,
что пребудет с нами вечно
И не скатится во тьму
Потому

Нет ни страха, ни печали
ни в пленительном начале,
Ни в томительном конце
На лице.

Все фигня!
По сравнению с любовью - все фигня!
Все глядит тоской и нудью
по сравненью с этой грудью,
По сравненью с этим ртом!
А потом!..

Все фигня!
По сравнению с любовью все фигня!
Ссора на кольце бульварном
с разлетанием полярном,
Вызов в хохоте бездарном,
обращением товарным
Управляющий закон

Но и он!..

ИЗ ЦИКЛА "ДЕКЛАРАЦИЯ НЕЗАВИСИМОСТИ"

Друг друга мы любили. Мы насморком болели
И оттого сопели сильнее, чем обычно.
Мы терлись друг о друга сопливыми носами.
Нас сотрясали волны любовного озноба.
Мы оба задыхались, друг друга обдавая
Дыханьем воспаленным,
прерывистым, простудным.
В окне горели ветки в осенней лихорадке,
В лесах бродила осень - чахоточная дева,
По желтизне багрянец, болезненный румянец,
И небо так синело, как будто в день последний.

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ РОМАНС

Когда я брошу наконец мечтать о лучшей доле,
Тогда выяснится, что ты жила в соседнем доме,
А я измучился, в другой ища твои черты,
Хоть видел, что она не ты, но уверял, что ты.

А нам светил один фонарь, и на стене качалась
То тень от ветки, то листвы
размытая курчавость,
И мы стояли за куском вареной колбасы
В один и тот же гастроном, но в разные часы.

...О, как я старости боюсь
пустой, бездарной, скудной,
Как в одиночестве проснусь в тоске,
глухой и нудной,
Один в начале сентября, примерно к четырем,
Как только цинковый рассвет
дохнет нашатырем!

О чем я вспомню в сентябре,
в предутреннем ознобе,
Одной ногой в своей ноге,
другой ногой во гробе?

Я шел вослед своей судьбе, куда она вела.
Я ждал, пока начнется жизнь, а это жизнь была.
Да неужели. Боже мой! О варево густое,
О дурно пахнущий настой, о марево пустое!

Я оправданий не ищу годам своей тщеты,
Но был же в этом тайный смысл?
Так это будешь ты.
О, ясно помню давний миг,
когда мне стало страшно:
Несчастный маленький старик
лобзал старуху страстно,
И я подумал: вот и мы! На улицах Москвы
Мне посылались иногда знаменья таковы.

Ты приведешь меня домой,
и с первого же взгляда
Узнаю лампу, стол хромой
и книги - те, что надо.
Свеча посветит пять минут и скоро догорит,
Но с этой жизнью, может быть,
отчасти примирит.

ПОЭМА ПОВТОРА
Михаилу Веллеру

Он сел в автобус. Впереди
Сидела девочка с собакой.
Он ощутил укол в груди.
Вот так напьешься дряни всякой
Потом мерещится. Но нет:

Все было чересчур похоже
Осенний день, закатный свет,
Она сама... собака тоже...
Как раз стояла та пора,
Когда, томясь отсрочкой краткой,
Природа, летняя вчера,

Палима словно лихорадкой:
Скорей торопится отцвесть,
Все отдавая напоследок.
Он пригляделся: так и есть.

Сейчас она посмотрит эдак,
Как бы зовя его с собой.
Улыбка... краткая заминка...
Мелькнувши курткой голубой,
Она сошла напротив рынка
И растворилась в толкотне

Автобус тронулся уныло.
Пошли мурашки по спине:
Все это было, было, было,
Он точно помнил! Дежа вю?

Скорей другое. Видно, скоро
Я терпеливо доживу
До чувства полного повтора.
Пора бы, впрочем. Тридцать лет.

И вот предвестники старенья:
Неотвратимые, как бред,
Пошли цепочкой повторенья.
Пора привыкнуть. Ничего
Не будет нового отныне...
Но что-то мучило его.

Сойдя на Каменной плотине,
Он не спеша побрел домой.
Соседка, старая Петровна,
На лавке грелась. Боже мой,

Все повторилось так дословно!
Собака, куртка, рынок, взгляд
На той же самой остановке...
Тогда, пятнадцать лет назад,
Он возвращался с тренировки.

А после все пятнадцать лет
Он вспоминал с дежурным вздохом,
Как не сошел за нею вслед,
Как, сам себя ругая лохом,
Щипал усишки над губой
И лоб студил стеклом холодным,
Следя за курткой голубой

И псом, довольно беспородным.
Из всех младенческих утрат
Он выделял особо эту
Года сомнительных отрад
Ее не вытеснили в Лету.

Но что теперь? Не в первый раз
Он замечал за этот месяц
Повтор полузабытых фраз,
Давнишних баек, околесиц,

Но тем-то зрелость и грозна,
Что перемены не спасают
И пропадает новизна,
А память свой же хвост кусает.

Все это можно перенесть.
Равнина все-таки не бездна.
Пускай уж будет все, что есть,
И все, как было. Худо-бедно

Лошадки вязли, но везли.
Да и откуда в частной жизни
Искать какой-то новизны,
Коль нету нового в отчизне,

Судьба которой, несмотря
На наши снежные просторы
И многоцветные моря,
Повторы, вечные повторы.

Что будет - будет не впервой.
Нас боги тем и покарали,
Что мы идем не по прямой,
А может, и не по спирали

По кругу, только и всего,
В чем убеждаемся воочью.
Но что-то мучило его.
Он испугался той же ночью.

...Она сказала: "Посмотри,
Вон самолет мигает глазом.
А кто-то спит себе внутри"...
Он понял, что теряет разум:

Он вспомнил горы, водопад
И костерок перед палаткой,
Внутри которой час назад
Метался в судороге сладкой.

Потом из влажной, душной тьмы
Он выполз на блаженный холод
Негрозной ялтинской зимы.
Он был невероятно молод,

И то был первый их отъезд
Вдвоем, на юг, на две недели,
На поиск неких новых мест...
Потом они вдвоем сидели

И, на двоих одну куря,
На небо черное смотрели.
Тогда, в разгаре января,
Там было, как у нас в апреле:

Плюс семь ночами. Перед тем,
Как лезть в надышанную темень,
Он посмотрел в другую темь,
Где самолет летел, затерян.

Она сказала: "Погляди
Он нам подмигивает, что ли?".
И вот опять. Укол в груди,
Но он не думал об уколе.

Она давно жила не здесь
Жила, по слухам, безотрадно.
Его затягивала взвесь
Случайных связей. Ну и ладно,

Но чтобы десять лет спустя,
Буквально, точно, нота в ноту?
Чтоб это бедное дитя
Тянуло руку к самолету,

Который ночью за окном
Летит из Внукова туда же,
Где мы с другой, в году ином,
В иной ночи, в ином пейзаже...

Не может быть. Такой повтор
Не предусмотрен совпаденьем.
Он на неё смотрел в укор.
Спросила курева.

- Поделим.
И понеслось! Сильней тоски,
Грозней загульного угара...
Он понял, что попал в тиски.

Всему отыскивалась пара.
Но нет: поправка. Не всему,
А лишь каким-то главным вехам
Гора, палатка, ночь в Крыму,

Рука, скользящая по векам,
Холодный воздух, капли звезд,
Далекий щебет водопада...
Но будет и великий пост.

Есть вещи из другого ряда:
Когда-то друг, а нынче враг,
Лишь чудом в драке не убивший
Другой, но бивший точно так,

Другой, но в то же время бывший;
Скандал на службе - тот же тон...
И он, мечась, как угорелый,
Завыл - но суть была не в том,

Что он скучал от повторений.
Так бабочка, сложив крыла
На тех же бурых скалах Крыма,
Столь убедительно мала

И для прохожего незрима!
Вот так наложится - и нет
Тебя, как не бывало сроду.
Теперь, ступая в свой же след,

Он, видимо, придет к исходу
И перестанет быть, едва
Последний шаг придется в точку.
Меняя вещи и слова,

Он думал выклянчить отсрочку:
Сменил квартиру (но и там
Сосед явился плакать спьяну,
Как тот, из детства, по пятам

Пришедший бросить соль на рану).
Друзей покинул. Бросил пить.
Порвал с десятком одалисок
Но все вотще. Уставши выть,

Он, наконец, составил список.
Там было все, что он считал
Важнейшим - все, чем люди живы.
Но, пряча в голосе металл,

Судьба вносила коррективы:
Порою повторялось то,
Что он считал третьестепенным:
Из детства рваное пальто

(Отец купил в Кривоколенном,
А он в игре порвал рукав;
Теперь рукав порвался в давке).
Но в целом он казался прав:

Учтя новейшие поправки,
За восемь месяцев труда
Он полный перечень составил
И ставил галочки, когда

Бывал игрушкой странных правил.
Сошлась и первая тоска
Весной, на ветреном закате,
И шишка в области виска

(Упал, летя на самокате,
И повторил, скользя по льду,
Опаздывая на свиданье).
И в незапамятном году

Невыносимое страданье
Под кислый запах мышьяка
В зубоврачебном кабинете...
сошлось покорное "пока"

От лучшей женщины на свете
И снисходительное "будь"
От лучшей девушки недели
(Хотя, целуя эту грудь,

Он вспомнил грудь фотомодели
на фотографии цветной
В журнале, купленном подпольно,
То был десятый, выпускной).

Бессильно, тупо, подневольно
Он шел к известному концу
и как-то вечером беспутным
врага ударил по лицу,

покончив с предпоследним пунктом.
Одно осталось. После - крах,
Предел, исчерпанность заряда.
В душе царил уже не страх,

Но лишь скулящее "не надо".
В районе двадцати пяти,
Гордясь собой, играя силой,
В ночной Гурзуф на полпути

Он искупался вместе с милой.
Вдыхая запах хвои, тьмы,
Под неумолчный треск цикады
Он понимал: должно быть, мы

не вкусим впредь такой отрады,
Слиянья чище и полней.
Нагой, как после сотворенья,
Тогда, у моря, рядом с ней,

Он не боялся повторенья,
А всей душой молил о нем
И в постоянстве видел милость.
Ну ладно, пусть хотя бы днем!

Не повторилось. Обломилось.
Теперь он избегал воды,
Купаться не водил подругу
(И вообще, боясь беды,

Весь год не приближался к югу).
А эта девушка была
Последний - так, по всем раскладам,
Сама судьба его вела;

И, засыпая с нею рядом,
Он думал: риска больше нет.
Сплошные галочки в тетради.
Он так протянет пару лет,

Покуда ждут его в засаде.
Но доктор был неумолим:
Ее точило малокровье.
На лето - Крым, и только Крым.

Какое, к черту, Подмосковье!
Капкан захлопнулся. И пусть.
Взамен тоски осталась вскоре
Лишь элегическая грусть

О жизни, догоревшей в хоре.
И сколько можно так юлить,
Бояться луж, ступать по краю,
О снисхождении молить?

Довольно. К черту. Догораю,
Зато уж так, чтоб до конца,
Весь тот восторг, по всей программе.
Он ощутил в себе юнца

И хохотал, суча ногами.
...кончалось лето. Минул год
С тех пор, как рыжая собака,
А после дальний самолет

Ему явились в виде знака.
В Крыму в такие времена
(О край, возлюбленный царями!)
ночами светится волна

Серебряными пузырями:
планктон, морские светляки,
Неслышный хор существ незримых
Как если б сроки истекли

И в море Млечный путь низринут.
Он тронул воду, не дыша.
Прошедший день был долог, жарок.
Вода казалась хороша

Прощальный, так сказать, подарок.
Чего бояться? Светляка?
Медузы ядовитой? Спрута?
- не заходи со мной пока.

Дно опускалось быстро, круто,
И он поплыл. Такой воды
Он не знавал еще. Сияя,
Родней любой другой среды,

Ночная, теплая, живая,
Она плескалась и звала,
Влекла, выталкивала, льнула...
Жена, послушная, ждала.

Вот не хватало б - утонула
Из-за него. Пускай уж сам.
Отплыв, он лег, раскинул руки
И поднял очи к небесам,

Ловя таинственные звуки
перекликался ли дельфин
С дельфином, пела ли сирена...
Ей ни к чему. Пускай один.

Но никакая перемена
не замечалась. Голоса
звучали радостно и сладко.
Взлететь живым на небеса

Иль раствориться без остатка
в стихии этой суждено?
Какая прелесть, что за жалость
А впрочем, ладно. Все равно.

Но ничего не совершалось.
Его простили! Весь дрожа,
навеки успокоив душу,
Как бы по лезвию ножа,

Он вышел из воды на сушу.
Он лег у ног своей жены
(Смерть, где твое слепое жало?)
И в мягком шелесте волны

Услышал, как она сказала,
Ручонку выставив вперед
(Он, вздрогнув, приподнялся тоже):
- Смотри, мигает самолет!

И тут он понял. Боже, Боже!
Чего боялся ты, герой?
О чем душа твоя кричала?
Жизнь, описавши круг второй,

Пошла по третьему, сначала.
И он, улегшись на живот,
С лицом счастливым и покорным,
Смотрел, как чертит самолет
Свой третий круг над морем черным.

***

Утешься, я несчастен с ней,
Как ты со мной была когда-то.
Просрочен долг, но тем ясней
И несомненнее отплата.

И я, уставши уличать,
Дежурю на подходе к дому
И отвыкаю замечать
заметное уже любому.

Что делать! За такой режим
нам платят с рвением натужным
не нашим счастьем, а чужим
несчастьем, вовсе нам не нужным.

Когда неотвратимый суд
все обстоятельства изучит,
Не то что мне её вернут:
О нет, её с другим измучат.

Как нам с тобой не повезло!
Здесь воздают - и то не сразу
По всей программе злом за зло,
но за добро добром - ни разу.

Она ответит, но не мне,
а той вполне безликой силе,
Что счет вела любой вине,
Хоть мы об этом не просили.

О, цепь долгов и платежей,
Коловращение, в котором
Один из двух чужих мужей
невольно станет кредитором!

Она решит, что я дурак,
И бросится к нему на шею,
И будет с ним несчастна так,
Как я ни разу не был с нею.

ПЬЕСА

- Ты не учел лишь одного!
Воскликнула она.
Я не забыла ничего
И вот отомщена.

Припомни взгляды свысока
И каждый твой уход,
Припомни, как ждала звонка
Я ночи напролет,

Припомни мой собачий взгляд
Всегда тебе вослед,
И то, как я узнала ад
За эти десять лет.

Лишь одного ты не учел,
Не веря до сих пор,
что жертва станет палачом,
Перехватив топор.

Пока утехи ты искал
В разнузданной гульбе,
Твой лучший друг со мною спал
И врал в глаза тебе.

Он ведал, мне благодаря,
Про каждый твой порок
И, притворяясь и хитря,
Вредил тебе, где мог.

Четыре года сводит он
На нет твои труды.
Ты опозорен, разорен,
Но это полбеды.

За унижение свое
Я пятый год подряд
Тебе по капельке в питье
Подмешиваю яд.

Мы все устроили хитро,
Следов отравы нет,
И будет гнить твое нутро
Еще десяток лет.

Ты здесь останешься, чумной,
От ужаса слепой.
Сейчас он явится за мной
И заберет с собой.

Ревела буря, дождь хлестал
И, вторя шуму вод,
Гремел и молнией блистал
Полночный небосвод.

- Ты не учла лишь одного,
Промолвив он в ответ,
Ведь для мужчины ничего
Святее дружбы нет.

Но это женскому уму
Вместить не хватит сил.
Он спал с тобою потому,
что я его просил.

О, мы натешились вполне,
Тебе готовя ад:
Он дал противоядье мне,
Про твой проведав яд.

Но это трюк недорогой,
Важнее есть дела:
Он для тебя достал другой,
И ты его пила.

Так, состраданье истребя,
Я отомстил жене.
Он ждет за дверью не тебя
Явился он ко мне.

Итак, готовься. Близок час.
Развязка впереди.
Теперь он, верно, слышит нас
Входи, мой друг, входи!

Ревела буря, дождь шумел
И ветер выл, как зверь,
И оба, белые как мел,
Уставились на дверь.

- Ты не учел лишь одного,
Промолвив друг, входя
(Лицо угрюмое его
Блестело от дождя).

Я вашу наблюдал войну,
Оставшись в стороне.
Я не люблю твою жену,
Но ты противен мне.

Греховно блудное житье,
Вам нет пути назад:
Противоядие мое
Усиливало яд.

За то, что я переносил
Нешуточный урон,
Я завещанье попросил
У каждой из сторон.

Условность жалкая, пустяк
И как не удружить:
Ведь ты, удачливый толстяк,
Надеялся пожить!

Да и жена твоя, любя,
Дарила мне в ответ
Все, что украла у тебя
За эти десять лет.

Сейчас я вас почти люблю,
Затем что через час
Я во владение вступлю
Всем, что украл у вас.

Я подожду, - добавил он,
Загородив проем,
Покуда, воя в унисон,
Вы сдохнете вдвоем.

Ревела буря, дождь плескал,
И друг, уже не хмур,
Глазами жадными ласкал
Ампирный гарнитур.

Он не учел лишь одного,
И в том его вина,
Что длань сильнее, чем его,
Над ним занесена,

Что я как автор не хочу
С таким мириться злом
И не позволю палачу
Вселиться в этот дом.

Я все решил. Я сделал так
И всяк меня поймет,
Что и супруга, и толстяк
Таили свой расчет.

Им был обоим ни к чему
Свидетель темных дел.
Они давали яд ему,
А он недоглядел.

Ему хватило бы вполне
Для многолетних мук
Того, что в водке и вине
Ему давал супруг,

А то, что грешная жена
Ему всыпала в чай,
Могло бы среднего слона
Угробить невзначай.

Он сам с утра не чуял ног
И лыка не вязал,
И будет их последний вздох
Синхронен. Я сказал.

Три трупа предо мной лежат.
Троим не повезло.
Я наблюдаю, горд и рад,
Наказанное зло.

Ведь я у всех - и поделом
Раскаянье исторг,
И в реве бури за окном
Мне слышится восторг!

Однако худшее из зол
Мрачит мое чело:
Я сам чего-то не учел.
Но не пойму, чего.

***

Проснешься ночью,
вынырнешь из сумрачных глубин
И заревешь, не выдержишь без той, кого любил.
Покуда разум дремлет, устав себя бороть,
пока ему не внемлет тоскующая плоть,
Как мне не раскаяться за все мои дела?
Любимая, какая ты хорошая была!
Потом, когда сбежала ты, я дурака свалял
И ни любви, ни жалости себе не позволял:
Решил тебя не видеть - не замечал в умор,
Решил возненавидеть - держался до сих пор...
Да как бы мы ни гневались,
пришиблены судьбой,
никакая ненависть не властна над тобой.
Повторяю, брошенный, горбясь у стола:
Ты была хорошая, хорошая была!
...Куда мне было деться?
Как ни глянь - провал.
А ведь свое детство я так же забывал:
Сказать, что было трудное, - Бога прогневить,
А вспомню - память скудная
не может не кровить.
Был я мальчик книжный, ростом небольшой,
С чрезвычайно нежной и мнительной душой,
все страхи, все печали, бедность и порок
Сильно превышали мой болевой порог.
Меня и колошматили на совесть и на страх,
И жаловаться к матери я прибегал в слезах,
а ежели вглядеться в осколки да куски,
Так сетовать на детство мне тоже не с руки:
закаты были чудные, цвета янтаря,
И листья изумрудные в свете фонаря,
плевал я на безгрошие и прочие дела!
Нет, жизнь была хорошая, хорошая была.
А если и ругаюсь вслух, на миру,
Так это я пугаюсь того, что помру.
Вот и хочу заранее все изобличить,
чтоб это расставание себе же облегчить.
Плетка, да палка, да седло, да кладь
И вроде как не жалко все это оставлять.
Покуда сон недоспанный
не перетек в рассвет
Жалко мне, Господи, жалко, силы нет
И любовь, и братство, и осень, и весну...
Дай мне поругаться! Может, и засну.

ПЕСЕНКА О МОЕЙ ЛЮБВИ

На закате меркнут дома. Мосты
И небес края.
Все стремится к смерти - и я, и ты,
И любовь моя.
И вокзальный зал, и рекламный щит
на его стене
все стремится к смерти, и все звучит
на одной волне.
В переходах плачется нищета,
Изводя, моля.
Все стремится к смерти - и тот, и та,
И любовь моя.
Ни надежд на чье-нибудь волшебство,
Ни счастливых дней
никому не светит тут ничего,
Как любви моей.
Тот мир звучит, как скрипичный класс,
на одной струне,
И девчонка ходит напротив касс
От стены к стене,
И глядит неясным, тупым глазком
Из тряпья-рванья,
И поет надорванным голоском,
Как любовь моя.

ПОЭЗИЯ.


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»


««« Купить книгу »»»

Copyright © 2015 Любовь безусловная


lubovbezusl.ru

Дмитрий Быков // "Новый мир", №7, июль 2018 года

Дмитрий Быков
Некому объяснить

(стихи)

Триптих

1

Мой учитель истории Страхов
Все твердил «Ничего-ничего»,
А сегодня на выдаче прахов
Мы с утра забираем его.

«Похоронят, зароют глубоко»…
Остальное исчезнет в трубе.
Мы читали про это у Блока,
А теперь применяем к себе.

Этот месяц лежал он в гангрене,
Как в геенне, в больнице, и вот
Он остался без ног по колени,
А потом и почти под живот.

Между шуток, намеренно грубых,
На вопросы убитой родни
«Жить не буду. Теперь я обрубок», —
Говорил он в последние дни.

Он писал на прощание в блоге:
«Утешенья тошны и пошлы.
Ухожу догонять свои ноги,
Чтоб они далеко не ушли».

А задуматься — кто не обрубок?
Ибо время — токарный станок:
Из одних оно выточит кубок,
Из других — неваляшку без ног.

Словно ворс из протершейся шубы,
Обнажая участки мездры, —
Высыпаются волосы, зубы,
Безнадежно скудеют мозги,

Ослепительный, пышный избыток
Тех, кто грозен, блестящ и умен,
Превращается в свиток забытых,
Безнадежно ненужных имен.

Ибо смерть — не короткое слово.
Смерть дается упорным трудом.
Ничего я не делал другого,
Ни о чем я не думал другом.

А душа улетает при жизни,
Отсеченная тем же станком,
Так что если и плачут на тризне,
То уже непонятно, о ком.

2

Миг, когда она улетела
Прочь, —
Интимное дело,
Как первая ночь.

С этих пор не имеет значенья
Ни мое торжество,
Ни чужое мученье —
Вообще ничего.

И бряцанье металла,
И людей толкотня —
Вообще волновать перестала
Меня.

Доживание тела,
Искрошившийся мел:
Голова опустела
И размер охромел.

Ни грез, ни риска.
Вон, друзья.
Со всем смирился,
С чем нельзя.

3

Так и бродит оно, бестолковое,
С этих пор не живя, а терпя,
То в бессмысленном ужасе холода,
То в животном восторге тепла.

Только изредка, изредка, изредка
Средь засилья картонных химер
Вспыхнет искорка быстрого высверка,
Как сегодня с утра, например.

Небеса совершенно весенние,
А-капельная ржавая жесть,
Облегчение, вера в спасение —
Весь набор туповатых блаженств.

Все в прекрасной воссоздано целости,
Столь приятной небесным властям:
Все обиды, утраты и ценности,
Что растрачены здесь по частям.

Желто-серых небес расслоение,
Блеск, роение, синь и свинец,
Раздвоение их, растроение,
Настроение «Ну наконец».


Из Унамуно

Хорошо бы мне жить одному бы,
Всех отдельнее, всех незаметней —
Так, обиженно выпятив губы,
Говорил мне мой сын семилетний.
И ложиться, когда мне охота,
Не спросив позволенья чьего-то,
И от злобных родителей скрыться —
И при этом не мыться, не стричься!

Но сестра его, старшая на год,
Повторяла: да что ты, да что ты!
Это ж столько невзгод или тягот —
И ни помощи нет, ни заботы!
Одиноко без общества, братик!
Пошатнешься — никто не подхватит,
Хочешь есть — бутерброд не намажут,
Заблудился — пути не укажут!

Я их слушал и думал: да ладно,
Тоже разница, можно подумать!
Стоит небу взглянуть безотрадно,
Стоит ветру холодному дунуть —
И никто не укажет дорожек,
И никто не предложит поблажек,
И никто никому не поможет,
И никто ничего не подскажет,
Потому что мы все одиноки —
И на западе, и на востоке,
Одиноки в удаче, в печали,
В середине, конце и начале!
Загрустим — и никто не заплачет,
Чуть привяжемся — смоются быстро…
Так что можешь не стричься, мой мальчик,
А впоследствии можешь не бриться.


* * *

Земля очнется после снега — и лезут из-под него
Обертки, хлам, почему-то кости, битый кирпич,
Стекло, бутылки из-под пиво, бутылки из-под вино,
Дохлые крысы и много чего опричь.

Со всем этим надо бы что-то сделать, но непонятно, как
За все это браться после такой зимы,
Когда мы тонули в сугробах, шубах, вязли в клеветниках,
А как приводить в порядок, так снова мы.

…Вот так очнешься после ночи — и лезут из-под нее
Вчерашние мысли, скомканные носки,
Обломки тем, обломки строчек, сброшенное белье,
Малознакомое тело рядом, прости.

Внизу, на улице, та же свалка и аромат при ней,
И дождь со снегом, вечный, как вечный жид.
Казалось, за ночь все это станет вечера мудреней,
А нет, не стало, как лежало, так и лежит.

...Душа очнется после смерти — а там все тот же кабак:
Смерть завистников не смирила, павших не развела,
Зла не забыла, и все, что было сброшено кое-как, —
Так и валяется в беспорядке: дела, тела.

Вокруг лежит печальная местность, русла, мосты, кусты,
Аккумуляторные пластины и ЖБК,
Повсюду запах прелой листвы и горечь новой листвы,
Серо-зеленый цвет бессмертья и бардака.

Рыжеют пятна былых стычек, чужих обид,
Лопнувших начинаний, пустых лет.
Казалось, смерть облагородит, посеребрит,
Гармонизирует — но оказалось, нет.

И надо все начинать сначала, цвести и гнить,
Подхватывать эту нить и узлы вязать,
И не скажешь, зачем, и некому объяснить,
А главное, непонятно, где силы взять.


Из цикла «Новые баллады»

И я ж еще при этом
Не делал ничего,
Что вопреки запретам
Творило большинство:
Не брал чужой копейки,
Не крал чужой еды,
Не натравил ищейки
На чьи-либо следы,
Не учинял допросов,
Не молотил под дых,
Не сочинял доносов
И не печатал их,
Заниженную прибыль
Не вписывал в графу,
Не обрекал на гибель
(Но это тьфу-тьфу-тьфу).
Я зол и многогрешен,
Как всякий тут феллах,
Однако не замешан
Во всех таких делах,
В которых обвинялся
Вонючей блатотой,
Чей вой распространялся
Летучей клеветой.

А будь я хоть покроем,
Хоть профилем сравним
С таким антигероем,
Что рисовался им,
Да будь хотя отчасти
Во мне совмещены
Такая верность власти
С угрозой для страны,
Растли я хоть младенца
Четырнадцати лет,
Сопри хоть полотенце
В гостинице «Рассвет»,
Соври, как этот глупый,
Глядящий в пол ишак,
Рассматривавший с лупой
Любой мой полушаг,
Всю жизнь дающий волю
Наклонностям души, —
Хоть крошечную долю
Себе я разреши
Того, что эта свора,
Тупая, как мигрень,
Насмешливо и споро
Творила каждый день,
Найдись им в самом деле,
За что меня терзать, —
Небось они б сумели
Рекорды показать!
Суд был бы беспощаден,
Зато на радость всем.
Как купчик Верещагин
В романе «В. и М.»,
Я был бы так размешан
С московскою грязцой,
Что стал бы безутешен
Грядущий Л. Толстой.

И так родная лава
Под коркою земной
С рождения пылала,
Кипела подо мной,
И лопалась, и рдела,
Как кожа на прыще.
А было бы за дело —
Убили б вообще.

Но в том-то и обида,
Но в том-то и беда,
Что если б хоть для вида
Я сунулся туда,
Имею подозренье,
Что встретил бы в ответ
Не пылкое презренье,
А ласковый привет.
Буквально in a minute
Зажглось бы торжество;
Я тут же был бы принят
У них за своего —
Ведь их антагонистом
Я был лишь в той связи,
Что мнил остаться чистым
В зловонной их грязи.

Твердыня ты, пустыня,
Насколько ты пуста,
Гордыня ты, гусыня,
Святыня без Христа.


В подборке сохранена авторская пунктуация.

ru-bykov.livejournal.com

Новая книжка Дмитрия Быкова, лирические стихи, «Блаженство»

Люди из офлайна активно обсуждают Быкова и Навального. Оба им непонятны. Если про первого слышали — писатель, в телевизоре появляется часто, — то кто такой этот Навальный? Впрочем, я то про Быкова. Это сказочный феномен, как кто-то его недавно назвал. И хотя бы потому, что уже второго числа 2012 года он уже отвечал на вопросы радиослушателей «Эха Москвы». Днём ранее, в передаче «Непрошедшее время» (вероятно, это была предновогодняя запись) Дмитрий Быков рассказал о своих «творческих планах».

Эхо (Майя Пешкова): Поэт Дмитрий Быков, каковы ваши настроения, желания, пожелания? И поэзия наших дней, какой вы её видите?

ДБ: Здесь никаких нет перемен. Я не думаю, что поэзия как-то изменилась. Я написал за год много новых стихов, фактически книжку, она будет называться « Блаженство». Веселая книжка лирических стихов. Я редко бываю согласен с М.Жванецким, но я согласен с ним в одном — сейчас время поэзии. Во-первых, потому что все происходит быстро, а во-вторых, для того, чтобы была проза нужно, чтоб пришла новая реальность. Старая каталогизирована, а новой еще нет. Пока ее нет, даже самые талантливые авторы, такие как Пелевин высасывают из пальца какую-то ерунду. Мне кажется, что сейчас время стихов, они не изменились. Просодические поиски, которыми занимался Бродский, ну он повесил за собой кирпич, там тупик, или там вотчина одного человека. Дальше писать таким дольником уже нельзя, значит надо писать какие-то другие варианты. Может быть уходить в песню, может быть в рэп, может в песни западных славян, как я сейчас. Кто сейчас нащупает ритм, тот будет молодец. А я проблем с написанием стихов не испытываю, это единственное, что я могу делать бесперебойно. Вот роман сейчас писать трудно, потому что время не устоялось.

upd 6 марта 2012:

За последний год я написал много стихов — держать себя в тонусе полезно: еженедельное сочинение «Гражданина поэта» и «Писем счастья» в конце концов помогает накачать мускулы и подыскать форму для нового, довольно сложного содержания. Ближе к будущей зиме я соберу все это в книжку. По разным причинам это был очень счастливый год — дай Бог, и дальше не хуже, — и я надеюсь, что это чувство хоть в малой степени передастся читателю.

Некоторые нелюбители «Гражданина поэта» попрекали автора отходом от лирики: мол, когда-то он писал недурные стишки, но потом ушел в политику. Политика никогда еще не мешала лирике, и я бы хотел, чтобы эта небольшая часть новых текстов, присланных по просьбе редакции в подтверждение того, что жизнь после выборов продолжается, утешила таких читателей.

 

Блаженство

Блаженство — вот: окно июньским днем, И листья в нем, и тени листьев в нем, И на стене горячий, хоть обжечься, Лежит прямоугольник световой С бесшумно суетящейся листвой, И это знак и первый слой блаженства. Быть должен интерьер для двух персон, И две персоны в нем, и полусон: Все можно, и минуты как бы каплют, А рядом листья в желтой полосе, Где каждый вроде мечется — а все Ликуют или хвалят, как-то так вот. Быть должен двор, и мяч, и шум игры, И кроткий, долгий час, когда дворы Еще шумны, и скверы многолюдны: Нам слышно все на третьем этаже, Но апогеи пройдены уже. Я думаю, четыре пополудни. Но в это сложно входит третий слой, Не свой, сосредоточенный и злой, Без имени, без мужества и женства — Закат, распад, сгущение теней, И смерть, и все, что может быть за ней, Но это не последний слой блаженства. А вслед за ним — невинна и грязна, Полуразмыта, вне добра и зла, Тиха, как нарисованное пламя, Себя дает последней угадать В тончайшем равновесье благодать, Но это уж совсем на заднем плане.

Александрийская песня

Был бы я царь-император, В прошлом великий полководец, Впоследствии тиран-вседушитель, — Ужасна была бы моя старость. Придворные в глаза мне смеются, Провинции ропщут и бунтуют, Не слушается собственное тело, Умру — и все пойдет прахом. Был бы я репортер газетный, В прошлом — летописец полководца, В будущем — противник тирана, Ужасна была бы моя старость. Ворох желтых бессмысленных обрывков, А то, что грядет взамен тирану, Бессильно, зато непобедимо, Как всякое смертное гниенье. А мне, ни царю, ни репортеру, Будет, ты думаешь, прекрасно? Никому не будет прекрасно, А мне еще хуже, чем обоим. Мучительно мне будет оставить Прекрасные и бедные вещи, Которые не чувствуют тираны, Которые не видят репортеры. Всякие пеночки-собачки, Всякие лютики-цветочки, Последние жалкие подачки, Осенние скучные отсрочки. Прошел по безжалостному миру, Следа ни на чем не оставляя, И не был вдобавок ни тираном, Ни даже ветераном газетным.

* * *

Приговоренные к смерти, наглые он и она, Совокупляются, черти, после бутылки вина. Чтобы потешить расстрельную братию, Всю корпорацию их носфератию В этот разок! Чтобы не скучно смотреть надзирателю Было в глазок. Приговоренные к смерти, не изменяясь в лице, В давке стоят на концерте, в пробке стоят на Кольце, Зная, что участь любого творения – Смертная казнь через всех растворение В общей гнильце, Через паденье коня, аэробуса, Через укус крокодилуса, клопуса, Мухи цеце, Через крушение слуха и голоса, Через лишение духа и волоса, Фаллоса, логоса, эроса, локуса, Да и танатоса в самом конце. Приговоренные к смерти спорят о завтрашнем дне. Тоже, эксперт на эксперте! Он вас застанет на дне! Приговоренные к смерти преследуют Вас и меня. Приговоренные к смерти обедают, Приговоренные к смерти не ведают Часа и дня. О, как друг друга они отоваривают — в кровь, в кость, вкривь, вкось, К смерти друг друга они приговаривают и приговаривают «Небось!». Как я порою люблю человечество – Страшно сказать. Не за казачество, не за купечество, Не за понятия «Бог» и «Отечество», Но за какое-то, б…дь, молодечество, Е… твою мать.

* * *

Вынь из меня все это — и что останется? Скучная жизнь поэта, брюзга и странница. Эта строка из Бродского, та из Ибсена – Что моего тут, собственно? Где я истинный? Сетью цитат опутанный ум ученого, Биомодель компьютера, в Сеть включенного. Мерзлый автобус тащится по окраине, Каждая мелочь плачется о хозяине, Улиц недвижность идолья, камни, выдолбы… Если бы их не видел я — что я видел бы? Двинемся вспять — и что вы там раскопаете, Кроме желанья спать и культурной памяти? Снежно-тускла, останется мне за вычетом Только тоска — такого бы я не вычитал. Впрочем, ночные земли — и эта самая – Залиты льдом не тем ли, что и тоска моя? Что этот вечер, как не пейзаж души моей, Силою речи на целый квартал расширенный? Всюду ее отраженья, друзья и сверстники, Всюду ее продолженье другими средствами. Звезды, проезд Столетова, тихий пьяница. Вычесть меня из этого — что останется?

Дмитрий Быков

modernpoetry.ru

Дмитрий Быков (стихотворения) // "Новый мир", №1, январь 2011 года


ПЯТЬ ПЕСЕН

Новая одиссея

Пока Астреев сын Борей мотал меня среди зыбей,
Прислуга делалась грубей, жена седела.
Пока носился я по морю под названьем Эге-гей, —
Итака тоже сложа руки не сидела.
Богов безжалостных коря, мы обрывали якоря,
В сознанье путались моря, заря рдела,
Дичают земли без царей, и, помолясь у алтарей,
Она отправилась ко мне, а я к ней.

Теперь мужайся и терпи, мой край, сорвавшийся с цепи,
Мой остров каменный и малогабаритный.
Циклоп грозил тебе вдогон, швырял обломки лестригон,
Проплыл ты чудом между Сциллой и Харибдой,
Мой лук согнули чужаки, мой луг скосили мужики,
Служанки предали, и сын забыл вид мой,
Потом, накушавшись мурен, решил поднять страну с колен,
Потом, наслушавшись сирен, попал в плен.

Когда окончится война, нельзя вернуться ни хрена.
Жена и дочка вместо книг читают карту,
И мать взамен веретена берет штурвал, удивлена.
Не знаю, как там Менелай попал на Спарту,
Не знаю, как насчет Микен, — ведь мы не видимся ни с кем, —
Но мир, избавившись от схем, готов к старту.
Под Троей сбились времена: стационарная страна
И даже верная жена идет на.

И вот нас носит по волне, то я к тебе, то ты ко мне,
Невольник дембеля и труженица тыла,
Твердела твердь, смердела смерть, не прекращалась круговерть,
А нас по-прежнему друг к другу не прибило.
Вот дым над отчею трубой, и море выглядит с тобой
Обрывком ткани голубой с куском мыла, —
И, проплутавши десять лет, ты вовсе смылишься на нет,
А там и след сотрется твой, и мой след.

В погожий полдень иногда, когда спокойная вода
Нам не препятствует сближаться вдвое-втрое,
Я вижу домик и стада, мне очень хочется туда,
Но что мне делать, господа, при новом строе?
Седой, не нужный никому, в неузнаваемом дому
Я б позавидовал тому, кто пал в Трое.
И нас разносит, как во сне, чтоб растворить в голубизне.
Кричу: ты помнишь обо мне? Кричит: да.

Обратный отсчет

До чего я люблю это чувство перед рывком:
В голове совершенный ревком,
Ужас ревет ревком,
Сострадания нет ни в ком,
Слова ничего не значат и сбились под языком
В ком.

До чего я люблю эту ненависть, срывающуюся на визг,
Ежедневный набор, повторяющийся, как запиленный диск,
В одном глазу у меня дракон, в другом василиск,
Вся моя жизнь похожа на проигранный вдрызг
Иск.

До чего я люблю это чувство, что более никогда —
Ни строки, ни слова, ни вылета из гнезда,
И вообще, как сказал один, “не стоит труда”.
Да.

Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет.
Надежды, смысла, человека, искусства, Бога, звезд, планет —
Нет.

Однажды приходит чувство, что вот и оно —
Дно.

Но!

Йес.
В одно прекрасное утро идет обратный процесс.

То,
Которое в воздухе разлито,
Заставляет меня выбегать на улицу, распахивая пальто.

Ку!
Школьница улыбается старику.
Господь посылает одну хромающую строку.
Прелестная всадница оборачивается на скаку.

С ней
Необъяснимое делается ясней,
Ненавистное делается грустней,
Дэвида Линча сменяет Уолт Дисней,
Является муза, и мы сплетаемся все тесней.

Ох!
Раздается сто раз описанный вдох.
Пускает корни летевший в стену горох,
На этот раз пронесло, ступай, говорит Молох,
У ног в нетерпенье кружит волшебный клуб

ru-bykov.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.