Бушуева мария стихи


Все стихи Марии Бушуевой

Про поэтов, чёрного кота и мораль

 

1

Как-то шёл поэт Кручёных,

Напевая «Та-та-та!»

И увидел он кота,

Кот был чёрный, неучёный

И в придачу без хвоста.

«Дыр, бул, щур!» –

Промолвил маг –

Вскинул котик белый флаг!

 

– Где мораль? – спросила тётя.

Засмущался я в ответ:

– Здесь морали не найдёте,

Но Кручёных был поэт.

 

2

Шёл однажды Маяковский –

Два квартала, поворот –

Вдруг навстречу, как Дубровский,

Вылетает чёрный кот!

Маяковский сразу сник

И поплёлся к Лиле Брик!

 

– Где мораль? – спросила тётя.

Засмущался я в ответ.

– Маяковский был поэт!

А морали не найдёте...

 

3

Шёл однажды Саша Чёрный

Мимо кладбища домой,

Вдруг навстречу котик чёрный,

Неучёный и хромой.

– Ты башмак! – сатирик крикнул, –

Таракан забитый ты!

Уши у кота поникли –

Бедный спрятался в кусты.

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Вдруг приняв надменный вид.

– Саша Чёрный был пиит!

А морали не найдёте…

 

4

Как-то гений шел, но – скверно! –

Вдруг навстречу чёрный кот –

Дальше всё наоборот:

Кот был страшно суеверный,

Замяукал, задрожал,

И от гения бежал.

 

– Где мораль? – спросила тётя

Зябко зарываясь в плед.

Засмущался я в ответ:

– Северянин был поэт,

А морали не найдёте!

 

5

Как-то шёл в метели Белый

Вдоль по Невскому домой.

Вдруг навстречу котик белый,

Неучёный и хромой.

– Призраки,– сказал Бугаев,–

Город-призрак, призрак-кот,

Только нас не запугает

Сей лохматый обормот!

Кот обиделся, встряхнулся,

Белый снег с себя стряхнул,

Снова чёрным обернулся –

И пропал – как ветер сдул...

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Пряча лакомства в буфет.

Засмущался я в ответ:

– Белый тоже был поэт!

А морали не найдёте...

 

6

Шла Ахматова из леса,

А навстречу ей повеса,

Улыбаясь во весь рот –

С чёрной тростью чёрный кот

В бабочке, в цилиндре чёрном,

Фрак, английская булавка...

Но сказала дама чётко:

«Брысь под лавку, кот Муравка!»

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Улыбнулся ей в ответ:

– Вы морали не найдёте,

но Ахматова – поэт!

 

7

Как-то Гиппиус дремала

В поздний час под Новый год,

Вдруг из шерсти одеяла

Появился чёрный кот!

– Это бес, – шепнул супруге

Мережковский как во сне, –

Он возник из русской вьюги

И не раз являлся мне.

Миг! И сразу всё пропало:

Кот, а с ним и одеяло,

Век Серебряный исчез

В тёмной глубине небес...

 

– Где мораль? – спросила тётя,

Выслушав мои слова.

– Вы морали не найдёте,

Но уже поэтов – два!

 

ЭПИЛОГ

 

– Не читайте это, дети!

Ты, дружок, ужасный враль!

 

–Тётя, тётя наши сети

Притащили вам мораль!

45ll.net

Моя главная страница - mariyabushueva.simplesite.com

 журнал  "ЗИЗИВЕР", 9-2017

(отрывок)

Снег, медленно вальсируя, падал, осыпая скромную Натальину горжетку и богатую доху усатой дуэньи своими нежными хлопьями, и вновь вальсировал, заметая старую улочку, мостик, за которым невдалеке серебрился глотком замерзшей воды купол крохотной церквушки, и вальсировал, и попадал в глаза, влажно целуя, точно мать, провожающая дочь, целует, пряча слезы...
— Здесь.
— А почему вывески нет?
— Вывески нет. Да.
Вторая, застекленная дверь не открывалась.
— Она закрыта, — робко сказала Наталья.
— Ты ее не к себе, а от себя. Дуреха.
И дверь легко открылась, впуская их в небольшой вестибюль, откуда мраморные ступени, покрытые бордовой ковровой дорожкой, вели наверх, а над ступенями торжественно светились хрустальные люстры.
— Вы к кому? — выглянуло из деревянного скворечника равнодушное лицо.
Сейчас скажет, что принимать не велено. Наталья спряталась за лисьи хвостики.
— Ко Льву Александровичу.
— Здесь подпишитесь, — сказало лицо, выкинув им на черную полочку новенький гроссбух. — Поразборчивей.
— Я подпишу. — Инесса поставила две закорючки. Книга исчезла.
— Проходите.
По мраморным ступеням поднимались они, люстры позвякивали пискляво, как летучие мыши. Мелькнул и скрылся на втором этаже сероголубой Сидоркин.
В приемной секретарша, вежливо улыбнувшись Инессе, Наталью окинула полупрезрительным взглядом, окончательно ту смутив. Наталью потрясли итальянские туфли, экстравагантный костюм и дикая стрижка лимонного цвета. Секретарша выглядела, как кинозвезда.
— Лев Александрович, к вам дамы.
Наталья покраснела. Надо же, заметив изменение цвета Натальиного лица, поразилась Инесса, сто тысяч лет не видела никого, кроме нее, кто был бы способен покраснеть.
— Кто у него? — поинтересовался Сидоркин.
— Дама одна, его старая знакомая, а с ней, по-видимому, племянница ее, провинциалочка. А что, собственно? Служебный контакт.
Сидоркин отчего-то впал в глубокую задумчивость.
— Вы стихи переписали? — секретарша лениво жевала принесенную ей импозантным из четвертого сектора американскую шоколадку. И шоколад у них дрянь, думала она, а живут — вот нам только позавидовать им остается.
Сидоркин сел на стул, аккуратно и неподвижно, как тушканчик.
— Я вас спрашиваю, Сидоркин? — секретарша отложила недоеденную шоколадку в ящик стола. — Вы стихи принесли?
— Я все-таки тут заведующий сектором, — Сидоркин поспешно вскочил, — почему именно я должен слагать оды, я, конечно, готов для директора все сделать...
— Вы же говорили, Клара Германовна сочинила?
— Так была же справедливая критика принесенного поздравления.
— Конечно! — секретарша подкрасила губы. — Было штампованно, банально, стандартно, а надо оригинально, ярко, красочно, интересно. — Она убрала помаду в сумочку.
— Потому и пришлось мне переписать. — Сидоркин протянул ей листок.
— Да нет, — рассердилась почему-то она, — сами прочитайте. Вслух!
— Высокой страсти не имея ямб от хорея отличать, в день торжества, в день юбилея, желаю все же поздравлять...
— Постойте, — прервала его нудное чтение секретарша, — опять слово «юбилея», мы ли вам не говорили, что ему не пятьдесят исполняется, а всего сорок восемь.
— Я вам вот что могу возразить. — он понизил голос, наклонившись над столом секретарши, отчего из его кармана выскользнула авторучка, — мне Клара Германовна его личное дело в кадрах нашла, ему исполняется ровно пятьдесят!
— Во-первых, господин Сидоркин...
— Товарищ Сидоркин.
— Теперь у нас никто никому не товарищ, а каждый каждому господин! Во-вторых, у вас ручка из кармана выпала

читать здесь.http://www.zinziver.ru/publication.php?id=20778

 

МАРИЯ БУШУЕВА  ЛЕВ,  ГЛОТАЮЩИЙ СОЛНЦЕ

Предисловие

Мне хочется сказать несколько слов о романе «Лев, глотающий солнце». Кто-то из читающих воспримет его как мистический триллер, кто-то как психологический детектив или просто как художественное исследование чувств, но для меня это — не только необычная, по глубине проникновения в человеческое подсознание, психологическая проза, но, в первую очередь, книга — предупреждение. Дарья Кавелина, попытавшаяся найти причину трагедии, происшедшей с ее сестрой Анной в начале 90-х годов прошлого века — в переломный, сложный период нашей общей истории, когда рушились жизни, ломались судьбы — сколько невинных жертв унесло то время, еще только предстоит историкам определить! — несомненно, сделала открытие, перенеся его из патопсихологии и социопсихологии в литературу, показав, что человек может стать жертвой не своей тяги к деструктивности, а подчинившись чужой воле, резонирующей с обшей трагедийной волной, — причем, заметьте, подчинившись исключительно телепатически. Телепатия ведь обычное явление у тех, кто любит, и у друзей, и у близких родственников, и даже у соседей, живущих через панельную стенку. Да, это именно роман — предупреждение, предостережение, и, если прочитавший книгу, вовремя поймет, что его депрессия — не его собственная, а индуцированная, внушенная, что она, как нередко бывает, у его друга, соседа, девушки, а он только ловит ее и подчиняется, как пульту управления, чьим-то губительным сигналам или даже приказам! — и вместо того, чтобы удержать на краю другого, не дать ему совершить непоправимое, сам становится жертвой чужого приказа, толкающего к гибели, если прочитавший поймет это — значит, книга сыграла ту роль, ради которой и создана. Из любого черного тупика есть выход. Просто нужно быть умнее, понимая, что все проходит (вспомните бессмертное восьмистишие Козьмы Пруткова «Юнкер Шмидт»!), нужно уметь идти не только вперед, но и взлетать вверх, а порой и отступать, чтобы найти другой путь. Именно потому название романа, и его символика открывает вехи этого пути — с помощью аллегорического языка алхимии.Поверьте, друзья, несмотря на весь негатив, жизнь прекрасна!

Профессор Б. Климашевский.

Мне давно приходило в голову, что существуют какие-то мистические законы, одинаково управляющие судьбами кровных родственников, даже не знающих друг о друге или на протяжении всей жизни не поддерживающих никаких отношений. Наверное, многие слышали о судьбе двух американских близнецов... (https://www.litmir.me/br/?b=165452)

mariyabushueva.simplesite.com

Небовидец, , Мария Бушуева - Литературная газета

Евгений Чигрин.
Невидимый
проводник.
Стихотворения. – М.:
ИПО «У Никитских ворот», 2018. – 204 с.

В издательстве «У Никитских ворот» вышла новая книга известного поэта Евгения Чигрина, казалось бы, озаглавленная загадочно: «Невидимый проводник», но на самом деле – с названием-ключом ко всему образному строю поэтического сборника. Потому что мир невидимый, населённый призраками прошлого, тенями и мифологическими образами, не просто сосуществует с миром видимым, откуда в стихи к Евгению Чигрину как бы сами, по своей воле, стекаются детали, но в этой книге превалирует над ним, придавая стихам вневременную поэтическую многослойность. Туман, вьюга, метель, полумрак, бессонница – условия для победы вдохновения над бытом, вплетающегося беглой конкретикой в мир воображения, внезапно придавая ему трагический абрис обречённой завершённости, который способны разорвать только слово и музыка: «...Включаю свет... и снова выключаю, и музыка стоит над головой». Именно тогда «привиденья / Стекаются на сумеречный свет / Да лепится мотив стихотворенья...»

В стихах Евгения Чигрина не просто упоминаются любимые им музыкальные инструменты, но сами строки как будто становятся то скрипкой, то гобоем, то флейтой. Весь мир для поэта музыкален:

Море, которое всё – как соната в раю,

Ангелы с лютнями в южной
тональности тонут...

Музыка сливается с живописью,
красками:

Миры Марке: от мелкого куста

До старой баржи... Сумерки, пейзажи

Сыграл бы я, как музыку с листа,

На скрипочке стиха...

Автор живёт в нескольких реальностях сразу, они то сливаются в его поэзии, то отходят одна от другой, и через щели между ними (и как бы между строками) струится на читателя какой-то печальный ностальгический свет:

Этот бухтовый свет возникал

и стелился везде...

О чем ностальгия? О несбывшемся? Скорее, о простой жизни, закрытой тенью страстной тяги души к бессмертию, тяги, обращающей живых в тени: «В апельсиновом свете рассеянность и / Под каш-танами тень: мы и сами как тени».

Поэт живёт в культурологическом пространстве (Чигрин – поэт-эрудит, и оттого такое богатство образов, такое разнообразие лексики):

В огромном соборе, в струящемся
свете видений,

В святилище,
где королей примерещились тени,

Я слушаю, как Монтеверди играют
по небу,

По нотам бросают любовь
непотребному Фебу.

Даже для путешествий (а география стихов многообразна и разновекторна), на мой взгляд, источник импульса – поэзия: это и Блок («Случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран»), и, конечно, экзотическая романтика Гумилёва. Но поэтические путешествия лирического героя Евгения Чигрина не линейны и происходят не на земной плоскости (реальные – лишь повод для стихов), а в историко-мифологическом, то есть опять же культурологическом, многомерном пространстве – ещё один их источник, скорее всего, здесь: «Бессонница. Гомер. Тугие паруса».

Тютчевское «Душа моя – Элизиум теней» меняет направление путешествия – теперь оно устремлено в глубину самого себя.

Именно от «Элизиума теней» – ещё одна, своеобразная и глубокая, поэтическая реальность Евгения Чигрина: сновидная, наполненная почти гипнагогически-галлюцинаторными образами и готическими персонажами: демонический романтизм, в меньшей степени от Жуковского и романтиков XIX века, больше от предсимволистов и символистов, а романтическое острие, упираю-щееся в тему смерти, указывает нам на Бориса Поплавского.

Но у Чигрина нет той тяги к смерти, которая присутствовала у Поплавского, возможно, пострадавшего от власти жизненного контекста символизма, для Евгения Чигрина смерть – некая программа сохранения, в случае поэзии – сохранения духа: «…нет, весь я не умру...». «Мы встретимся только в метафоре Бога?» – спрашивает Евгений Чигрин в одном стихотворении. Но в другом тот же, казалось бы, вопрос утрачивает жёсткость метафорического архиватора и становится удивительно тонкой и печальной эмоцией памяти:

И что-то там за мёртвым лесом, что

Похоже на видение без смысла...

На мальчика в летающем пальто,

На девочку, что облаком повисла.

Впрочем, Мнемозине, живущей в стихах Чигрина, не очень уютно: она всё время, овеваемая живой музыкой, пасует перед живыми впечатлениями. И сам поэт часто отдаёт приоритет не ей, а острому ощущению, правда, как бы каменеющему или сгорающему по ходу его фиксации:

Стекает жизнь на кончике пера...

Пока я помню... Я забуду скоро.

В каком отсеке памяти зола

Сгоревшего, как счастье, разговора?

Счастье? Не правда ли, редкий гость в стихах? Но у Евгения Чигрина присутствует не только слово, но и само ощущение счастья – пусть мимолётного, мгновенного, но имеющего даже вкус детских сладостей, разноцветное и звучащее. Однако ад и рай равно близки поэту. И Мнемозина, всё-таки набирая силу от строки к строке, как бы мстит поэту за живую музыку и живые краски:

...В мозгах музей вчерашнего... кладовка: фрагменты, сновидения, дары,

Билет в кино, от счастья упаковка, и лёгкий свет, и яркие шары...

И вновь ощущения реальности

оттесняются «Элизиумом теней»:

Такое чувство, будто часть меня

Находится в среде потусторонней...

Внезапно в эту поэтическую потустороннюю среду проникает сильный гоголевский отсвет. Гоголевские мотивы, как в кошмарном сне, трансформируются в постмодернистскую иронию:

В голове сновидений смеётся
философ Хома.

Он женился на панночке:
клады, офшоры, дома…

Ирония перетекает в фаустовский ночной кошмар:

В его шкафу скелеты как на выбор: в ночное время – тема хоть куда,

С бессонницей в обнимку (бес подсыпал) он из забытых лепит города,

Открыв не дверь, но – щели Мнемозины, в которых то, что изменить нельзя.

Стекаются забытые картины:

стыдом прошиты эти паруса...

Процитированное стихотворение «Портрет» – это реванш Мнемозины, ночной час её полной власти над сознанием (точнее, подсознанием) поэта и тревожный вопрос: «Живее кто? Портрет? Его хозяин?» – по сути, отражение вечной метафизической дилеммы искусства: что первично – автор или образ, кто кого вызвал из тени?

И если такой вопрос возник при чтении стихов, мы, без сомнений, встретились не просто со стихотворчеством, даже при высочайшей формальной виртуозности стоящим всегда лишь у порога невидимого и не-уло-вимого, а с подлинной поэзией. В данном случае – с поэзией Евгения Чигрина.

Мария Бушуева

lgz.ru

Мария Бушуева. СТИХИ. Любовь НИКОНОВА " Небесный свет земного сада..."

Мария Бушуева. СТИХИ. Любовь НИКОНОВА " Небесный свет земного сада..."

Рейтинг:   / 1
Подробности
Категория: Критика, литературоведение
Автор: Мария Бушуева
Просмотров: 1377
2014 год, Выпуск № 6
Любовь НИКОНОВА " Небесный свет земного сада..."

"Это степь, русская равнина, царство света, воздуха и ветра",- так писала в автобиографии о местах своего детства Любовь Никонова - настоящая звезда поэзии Кузбасса. Но любой умеющий слышать поправит меня - просто поэтическая звезда, скромно притаившаяся как бы на краю небосклона. Но у небосклона нет края! И потому светить способна эта "звездочка провинциального неба" всем и каждому, кто поднимет глаза к поэтическому небу.
Ее лучшие стихи кажутся не написанными, а родившимися вместе с долгой приволжской равниной, старой проселочной дрогой, куполом белой сельской церкви,- стихи легко становятся сами " светом, воздухом и ветром", точно возвращаясь, произнесенные, к своим первоистокам. За ними стоит русская традиция - и поэтическая, и мировоззренческая. Они - из того светлого и лучшего в крестьянском космосе, что выражено старинным словом "лад", из той народной пытливости, того внезапного порыва - поднять глаза к небу, развернувшему свою звездную ткань над старинным селом,- которая породила и Есенина, и великий тип русского деревенского чудака, и русское юродство - сильное как раз своей кажущейся социальной слабостью.
Во время наступления эпохи российского реверс-капитализма , почти все настоящие поэты стали казаться победителям почти что юродивым, тогда и у Любови Никоновой вырвались горькие строки:"В этом облике бедной юродивой Мне гореть, как свече восковой" Но ее душа не усомнилась в выборе своего пути, и, внезапно почувствовав вечную силу в себе, прибавила:

Под всесильной рукою Всевышнего
Быть мне струйкой живого огня.
Подойди. Я не сделаю лишнего.
Подойди. И не бойся меня.

Однако, Любовь Никонова - этот поэтический листок, оторвавшийся от родимой деревенской ветки, не была простушкой-пастушкой, не была и даже простой и по характеру Это. скорее, тот тип человека-самородка, русского self made man, который и составляет осносву культуры, существует в ее глубинных потоках, что наверх выбрасывают и грязь, и пену... И стихи Любови Никоновой - человека одновременно душевно чистого, но высоко интеллектуального, как бы минуя есенинскую традицию, ведут читателя к Тютчеву и Заболоцкому, к Давиду Самойлову. Из современников ближе всего она подступила к олимпийцу Юрию Кузнецову - но не со стороны символа, а со стороны сверх ощущения мистической тайны мира и глубинности чувств. И неважно - были ли они при жизни близко знакомы. Остался в поэзии ее женский мягкий, душевный и чистый отклик - отклик любви - на мужской вызов, брошенный Кузнецовым всему женскому миру. Эта та тихая,. как бы покорная, любовь, о которой сама Никонова сказала так:

И бушующих мыслей угрозы,
И страстей неизбывных моря,
И конфликтов мятежные грозы
Не сильней, чем покорность моя.

А когда эта невидимая сила любви иссякает - след ее дарует пусть горьковатый, но спасительный, способный утолить жажду , глоток воды:

В обожженной степи - вечный запах полыни
Если б тучке пролиться сюда молодой!
В обожженной степи след барашка на глине
Напоил меня теплой горьковатой водой.
С ощущеньем последнего поцелуя,
Ничего не прося у судьбы своей вновь,
Он потом засыхал, обнаженно пустуя,
Будто сердце, истратившее любовь.

Тонкую глубинность поэтического мира Любови Никоновой подчеркивал в своей давней рецензии Роберт Винонен, процитировавшей , в частности, и это стихотворение.
Да, любовь пронизывает все стихи Никоновой. Ей удавалось то мудрое приятие-принятие мира. к которому подводит искренняя вера в светлый, хотя и отягченный привнесенной тьмой, замысел самого Создателя. Ребенок способен воспринимать как своих друзей и цветок, и дождь, удивляться, увидев узор снега или снежинку, плакать об улетевшей птице. И любить и воспринимать свою мать как весь мир, как всю Землю. Так и Любовь Никонова. Приходится только радоваться, что ей удалось сохранить в свой душе этот детский и одновременно мудро-пытливый взгляд на мир.

Я живу под столетней ветлой.
Шелестит она нежно и глухо.
Мое счастье - цветок полевой,
А трава - состояние духа.

Стихи ее, посвященные матери, вообще нужно помещать во все школьные хрестоматии. Как альтернативу модному ныне критическому и юмористическому взгляду на родителей ( который к слову скажу, тоже нужно сохранить).

Был вечер на окраине страны.
Грачи летели в сторону Луны.
И мать следила старыми очами
За этими летящими грачами (...).

Или:

Я спала вне Земли. Я не знала о ней.
Я не знала о матери милой моей
И она еще тоже спала меж зыбей
И не знала о матери милой своей.
И ее, тоже спящая, милая мать
Не могла о своей милой матери знать.
Поколенья в неведенье спали светло,
Родословное древо еще не взошло.
Но пробился, пробился первичный росток
И цветок из себя самый первый исторг.
Побежала, как ток, жизнь горька и сладка
От цветка до цветка, от цветка до цветка.
( ...)

Но Любовь Никонова в своем созерцательно-мудром потоке света, огибавшем скверну, уходя в глубину чувства, одновременно поднималась и в дальнюю высь уже философского взгляда на мир ( порой, к сожалению, несколько рационализировавшего и даже делающего назидательными и рассудочными некоторые ее стихи , иногда в ущерб поэтичности Однако, и на этом пути у нее рождались прекрасные строки):

Сердце ловит намеки на чудо.
И сознанья касается зов,
Приходящий почти ниоткуда,
Уходящий в глубины миров.
Или это в серебряной неге
Изливают волнующий свет
Камни, вечно живущие в небе,
За грядой нерастраченных лет?
Или это мелодия только? —
В незапамятном отчем краю
Летней ночью свистит перепелка:
“Фить-пирю, фить-пирю, фить-пирю...”

В последние годы Любовь Никонова, по свидетельству ее друзей, тяжело болела. Глубоко верующий человек она, наверное, восприимчива и свою болезнь в ключе православной житийной символики, потому что ее стихи последних лет такие же светлые и всепрощающие:

Еще немного по тропе коровьей,
Протоптанной среди травы суровой,
Средь выжженной, средь пепельной полыни,
Растущей на растресканной равнине...
Как соль земли повсюду обнажилась
На каменном суглинке отложилась!.
Не то смысл жизни здесь я постигаю,
Не то в пути безвестном погибаю...
Но все равно свой знак хочу подать я
С дороги сестрам ласковым и братьям.
Хотя бы бабочку вам пыльную отправить,
Под цвет полыни, серую. на память...

Любящие стихи Любови Никоновой читатели - а таких не так мало -это и есть ее ласковые сестры и братья. И оставила она им на вечную память свою поэзию. Настоящую поэзию.

Мария Бушуева,
г. Москва


Любовь Никонова

***
К тебе летят сияющие птицы.
Их обгоняют сказочные ветры.
Меж небом и землею, на границе,
Цветут, как свечи, золотые вербы.
Вокруг тебя, пронизанные светом,
Сидят зверьки с янтарными глазами.
Они, подобно эльфам и поэтам,
От счастья плачут нежными слезами.
Не помня дней недобрых или мрачных,
Желая петь, ликуя, словно птица,
Войду я в круг существ светопрозрачных
И попрошу немного потесниться.
И, проникаясь светлым приобщеньем,
Твой образ буду созерцать я долго
И жить одним глубоким ощущеньем –
Смиреньем, доведенным до восторга.

***
Еще немного по тропе коровьей,
Протоптанной среди травы суровой,
Средь выжженной, средь пепельной полыни,
Растущей на растресканной равнине...
Как соль земли повсюду обнажилась
На каменном суглинке отложилась!.
Не то смысл жизни здесь я постигаю,
Не то в пути безвестном погибаю...
Но все равно свой знак хочу подать я
С дороги сестрам ласковым и братьям.
Хотя бы бабочку вам пыльную отправить,
Под цвет полыни, серую. на память...

***
Научусь незаметно смиренью
В свете солнца иль в тонкой тени.
И цветущей церковной сиренью
Постепенно украсятся дни.
И бушующих мыслей угрозы,
И страстей неизбывных моря,
И конфликтов мятежные грозы
Не сильней, чем покорность моя.
Но не случаю я повинуюсь,
Не стихиям вверяю свой путь.
И вчера промелькнувшую юность
Не стараюсь обратно вернуть.
Не ищу дополнений к здоровью,
Мне неведом богатства секрет.
Но живу только Божьей любовью –
Для нее невозможного нет.
2002

***
Душа витает в облаках,
Но путь свой знает досконально.
Во всех пространствах и веках
Она отражена зеркально.
И видит с высоты она,
К заветной прикасаясь тайне,
Кому, как свет и хлеб, нужна,
А с кем дружить не в состоянье,
Летит к друзьям, бежит врагов.
И слышит в далях белоснежных
Зов материнских берегов
В объятьях отческих безбрежных…

www.ognikuzbassa.ru

Бушуева, Мария Степановна - Рисунок утра [Текст] : [Стихи]


Поиск по определенным полям

Чтобы сузить результаты поисковой выдачи, можно уточнить запрос, указав поля, по которым производить поиск. Список полей представлен выше. Например:

author:иванов

Можно искать по нескольким полям одновременно:

author:иванов title:исследование

Логически операторы

По умолчанию используется оператор AND.
Оператор AND означает, что документ должен соответствовать всем элементам в группе:

исследование разработка

author:иванов title:разработка

оператор OR означает, что документ должен соответствовать одному из значений в группе:

исследование OR разработка

author:иванов OR title:разработка

оператор NOT исключает документы, содержащие данный элемент:

исследование NOT разработка

author:иванов NOT title:разработка

Тип поиска

При написании запроса можно указывать способ, по которому фраза будет искаться. Поддерживается четыре метода: поиск с учетом морфологии, без морфологии, поиск префикса, поиск фразы.
По-умолчанию, поиск производится с учетом морфологии.
Для поиска без морфологии, перед словами в фразе достаточно поставить знак "доллар":

$исследование $развития

Для поиска префикса нужно поставить звездочку после запроса:

исследование*

Для поиска фразы нужно заключить запрос в двойные кавычки:

"исследование и разработка"

Поиск по синонимам

Для включения в результаты поиска синонимов слова нужно поставить решётку "#" перед словом или перед выражением в скобках.
В применении к одному слову для него будет найдено до трёх синонимов.
В применении к выражению в скобках к каждому слову будет добавлен синоним, если он был найден.
Не сочетается с поиском без морфологии, поиском по префиксу или поиском по фразе.

#исследование

Группировка

Для того, чтобы сгруппировать поисковые фразы нужно использовать скобки. Это позволяет управлять булевой логикой запроса.
Например, нужно составить запрос: найти документы у которых автор Иванов или Петров, и заглавие содержит слова исследование или разработка:

author:(иванов OR петров) title:(исследование OR разработка)

Приблизительный поиск слова

Для приблизительного поиска нужно поставить тильду "~" в конце слова из фразы. Например:

бром~

При поиске будут найдены такие слова, как "бром", "ром", "пром" и т.д.
Можно дополнительно указать максимальное количество возможных правок: 0, 1 или 2. Например:

бром~1

По умолчанию допускается 2 правки.
Критерий близости

Для поиска по критерию близости, нужно поставить тильду "~" в конце фразы. Например, для того, чтобы найти документы со словами исследование и разработка в пределах 2 слов, используйте следующий запрос:

"исследование разработка"~2

Релевантность выражений

Для изменения релевантности отдельных выражений в поиске используйте знак "^" в конце выражения, после чего укажите уровень релевантности этого выражения по отношению к остальным.
Чем выше уровень, тем более релевантно данное выражение.
Например, в данном выражении слово "исследование" в четыре раза релевантнее слова "разработка":

исследование^4 разработка

По умолчанию, уровень равен 1. Допустимые значения - положительное вещественное число.
Поиск в интервале

Для указания интервала, в котором должно находиться значение какого-то поля, следует указать в скобках граничные значения, разделенные оператором TO.
Будет произведена лексикографическая сортировка.

author:[Иванов TO Петров]

Будут возвращены результаты с автором, начиная от Иванова и заканчивая Петровым, Иванов и Петров будут включены в результат.

author:{Иванов TO Петров}

Такой запрос вернёт результаты с автором, начиная от Иванова и заканчивая Петровым, но Иванов и Петров не будут включены в результат.
Для того, чтобы включить значение в интервал, используйте квадратные скобки. Для исключения значения используйте фигурные скобки.

search.rsl.ru

Олень опять выходит из оленя / / Независимая газета

О неречевой первооснове в журнальной поэзии 2016 года

Поэт видит свое отражение
в зеркалах вечных образов.
Михаил Врубель.
Голова пророка. 1904–1905. ГТГ

Оговорюсь сразу, что соображения, высказанные мной в этой статье – не программный обзор журнальной поэзии за 2016 год, а мой личный взгляд на тенденции ее развития на примере подборок выбранных на мой вкус авторов. Читаю стихи разных поэтов в литературных журналах за 2016 год,  и  возникает ощущение синоптического несовпадения литературно-критических оценок и прогнозов, по какому пути пойдет русская поэзия – и самой поэзии. Прогнозы нам обещают распад силлабо-тоники, верлибр, ну, или, в утешение, как след первой – «раешный стих». И верлибр нередко подается некоторыми (не всеми!) критиками как «шаг вперед» по сравнению с силлабо-тонической системой стихосложения. На самом деле верлибр – явление древнее, достаточно вспомнить народные заговоры: «Ииде святый Силиний и Сихайло, / А с ними четре евангелиста: / Марко, Лука, Матфей и Иоанн Богослов. / Ииде оне, по капорисно мосте» («Заговор от морока»). А уж ХХ век в России на «свободный стих» особенно щедр:  в 1924 году Юрий Тынянов  заметил, что верлибр был весьма характерен еще для  поэзии Серебряного века. Можно подойти к верлибру с  другой, непоэтической  стороны. Приведу  мнение Евгения Степанова («Дети Ра», 2010 -2 (64): «Верлибр стоит оценивать не только как литературное явление. Но и как явление социальное. Он позволяет самым широким массам почувствовать себя поэтами, общественно-значимыми личностями». Впрочем, добавлю – и, так сказать, «традиционные» для русской поэзии формы стиха сейчас это вполне позволяют: интернет делает поэтами всех, кто соединил две строки в одно стихотворение. А порой и одной строки достаточно. И это не есть плохо. Человек создан Творцом по своему образу и подобию, потому только человек творящий жив, и никому не дано предугадать, как отзовется слово даже самого последнего графомана: может быть,  его строки спасут кого-то от суицида, и в этом был высший смысл его творения.

На самом деле вечные дороги, по которым движется поезд поэзии, не меняются. Меняются пассажиры: в поэзию пришли приемы прозы, в первую очередь, поток сознания с его стилистикой, для  выражения которого удобнее всего верлибр, хотя в силлабо-тонике он выглядит как бы более «авангардно», пришла, с одной стороны, бытовая конкретика (не окрашенная иронией Саши Черного или Дмитрия Пригова), с другой стороны, медитация, сетевой «интимный» дневник, а также дзен-буддизм, коан. Но именно сближение с прозой почти лишило поэзию ее главного свойства – выхода в запредельное, то есть того пророческого дара, который и делает поэта поэтом, а не просто назначает с помощью журнальных публикаций и премий профессиональным стихотворцем. От  степени техники, традиции или свободы от нее, наличия метафор или их отсутствия это свойство не зависит. К примеру, Андрей Вознесенский называл себя медиумом. Но в русской поэтической  традиции все-таки «профетический дар» чаще выражал себя языком силлабо-тонического стиха. Каким же образом? Юрий Мамлеев как-то написал, что в «стихах Есенина есть нечто неуловимое», и это «нечто неуловимое» и является сущностью настоящей поэзии. И оно обнаруживает себя в литературных журналах за 2016 год.  И здесь не важна степень герметичности или «живой открытости» стихотворения: дар этот проступает сквозь.

«Поверх авторской манеры, вытесняя и как бы отменяя её, слышится голос самого стихотворения. Неясно кто, непонятно откуда – сами стихи окликают тебя, говорят с тобой, увлекая в чащу неведомой речи», – так пишет о  поэзии Марии Марковой Михаил Айзенберг. И очень точно. Почти неуловимые сигналы мира поступают через ее строки, поэтесса как бы  не присутствует сама в реальности, она медиумична, прозрачна как вода, проницаема для идущего через ее душу тонкого потока недоступных для грубых  ушей сигналов-окликов мира природы и мира невидимого. Подборка Марии Марковой («Октябрь» – 7-2016)  это  подтверждает: «Проснулась и не узнаю/ ни комнату, ни жизнь свою. / Как будто я вошла без спроса, / полдня играла у окна, / смотрела фильм одноголосый/ про одиночество - одна, / а вечером нетерпеливо/ в стекло стучала ветка ивы, / и ветер бился, и вода, / холодной призрачной щекою/ к стеклу прижавшись, иногда/ заглядывала и гадала, / что происходит в темноте/ и почему не открывают/ деревьям, ветру и воде. / А ночью… что же было ночью, / куда смотрела ты тогда, / непрочная вода, проточная, / непостоянная вода?»

Поэт Григорий Вихров («Москва», 9-2016) не боится ни архаичной лексики, ни древних сюжетов: его поэзия архетипна, поскольку родственна сну, волхованию, заговору. Его собеседники – и куст, и голубь, и лист, упавший с дерева. Все одушевлено, это языческий поэтический пантеизм: «Аллея лакомится тенью, / Шагами, и не устаёшь/ Шептать чудесному растенью: / – Зачем же ты за мной идёшь? / Ответствует листва тугая, / Прохладный тополь, / Влажный ствол, / Слова забытые слагая: / – Зачем же ты ко мне пришёл?» Точка смыслового освещения его стихов – в сердце ассоциативной подсознательной  тьмы, в которой есть и поэтические кошмары, и ностальгические сны, и пророческие образы, но из точки света истекают легкие почти сказочные строки: «Последний кузнечик великого лета/ Бессменно чудит на груди у поэта. / На сердце возляжет, под локоть прыгнёт... / Последний кузнечик о счастье поёт». Визионер, он, точно во сне, путешествует по временам и видит свои отражения в зеркалах вечных образов – пророка, мага, пастуха и ведет рыцарский бой с современной историей за Прекрасную Даму из века девятнадцатого. «Драма истории, смахивающей в небытие прошедшие века, познается через бессилие покровов. Вихров, чья душа, можно сказать, соткана из страстей и сплочена из барьеров ХIХ века, ощущает это почти на ощупь», – написал о его стихах Лев Аннинский. Особенно хороши восточные мотивы в стихах Вихрова в журнале «Москва». Они  изящны и легки: черная тушь, немного акварели…

Китаянка эпохи Тан-

Нежный голос, девичий стан.

Китаянку эпохи Сун

Не забуду за девять Лун.

<...>

Тихой нежности Лотос дан.

Прожит день. 

И прощально юн.

И на тысячи лет подряд –

Мандарина тяжёлый взгляд.

Андрей Тавров – философ поэзии  тоже чувствует ее подземные воды. Подборка его («Дети Ра» 2016, 7 (141) отражает все направления его размышлений и вневременных путешествий – от Лао-цзы до  Платона и мифа. Главная цель их – сфокусировав интуитивные и мыслительные лучи, прожечь отверстие в словесной сфере для выхода к «неречевым первоосновам жизни» (Осип Мандельштам): «так у парашютиста в затяжном/ прыжке за телом шепчет тишина/ в которой спит/ вся будущая жизнь». Эта фокусировка у Таврова всегда метафорична. Метафоры нанизываются одна на другую по ассоциативному типу, каждая влечет за собой следующий слой метафор, которые или открывают смысл новый или, зачеркивая предыдущий, обрушивают читателя в пустоту – для катарсиса. Подборка, на мой взгляд, эклектична и неравноценна по уровню стихотворений. Сильными мне показались стихи: «Снигирь», «Сова», «Роща Эвменид («Эдип и Антигона в Колоне»): «как саксофон кровь тяжестью прогнута/ и в танкере ребро длиной не достает/ до горла серого и синего мазута/ до выпуклых глазниц где соловей поет/ олень опять выходит из оленя/ и пустота из пустоты в просторный сад/ царь из царя колено из колена/ из девы дева и из брата брат».

Я бы согласилась с критиком Людмилой Вязмитиновой, которая отметила, говоря о стихах Бориса Кутенкова «клиповую фрагментарность». Вот характерный пример из подборки в журнале («Урал», 4-2016): «Девочка, скорлупка, недотрога, тяжкая, как обретённый Крым», однако есть «но», отличающее поэзию от внеконцептуальной или концептуальной версификационной мозаичности – это неповторимая интонация. И она у Кутенкова есть. Фрагменты, осколки, а точнее, цитаты, аллюзии, вписанные в контекст, нанизаны на интонационную нить, которая завораживает. Смысловой (можно его назвать и метапсихологический) конфликт в стихах Бориса Кутенкова – это конфликт ограничения судьбы лирического героя поэтическим кругом, что не дает выйти за пределы неким подсознательным образам, которые откликаются на сигналы-призывы пространства современности. Но этот замкнутый круг, с одной стороны, вызывает депрессивный оттенок («это яблоки смерти кружат как снаряды/ сквозь бокал отражаясь в осколочном блике лети/ и мертвец возвращается в тело/ вдоль дома и сада/ распрямляя остаток пути»), с другой, дает шанс (и возможность) выхода за пределы именно пространства современности в уже трансцендентальное пространство высших или, говоря скромнее, других категорий. И это самое ценное. В стихотворении «На побывку вернулся из смерти солдат» слышен отзвук Юрия Кузнецова, над остальными клубится облак дымный Мандельштама, где-то вдалеке вдруг прохрипит Высоцкий. Но поэтика Бориса Кутенкова изначально основана на впитывании иных поэтических знаков, переработку их, сплав и трансформацию в собственное поэтическое «я»: «Лес горит – прозрачным ли, золотым, / царь в отлучке - дачи ли, отпуска, – / человек сам себе наречённый дым / с торфяною музыкой у виска; / сам простреленный дерева тихий ствол, / танатос и хронос полупобед; / он искал дорогу – и не нашёл, / он хотел сегодня вернуть билет», / но над кассой вновь – невозврата знак, / хоть лети в астрал, хоть под землю лезь; / неприметный гость, постоять вот так, / на ветру докурить, потушить вот здесь; / как звезда во лбу – подступает ночь, / на окне табличка – ветшает речь, / повторяя сквозь дым: никому помочь, / никого вернуть, никогда сберечь».

«Сельский лирик» Виктор Коврижных  далек  от метафизических поисков Андрея Таврова так же, как деревня, в которой он живет, далека от Москвы, но близок и ему, и Марии Марковой, и Григорию Вихрову, и Борису Кутенкову  тем настоящим, неуловимым, что иногда мелькает в его лучших стихах. А вот подборка его («Наш современник», 2-2016) не очень удачна. Хотя и здесь встречаются обращающие на себя внимание строки: «На всплеск ведра во мгле колодца/ собачий лай взлетит ответно/ и цепью длинною прольется/ от крайних изб до сельсовета». В заключение скажу: авторы, о чьих стихах я написала, очень отличаются друг от друга, это поэты как бы из «разных семантических миров», однако все они обладают тем таинственным «неуловимым», которое и есть поэзия.

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Малознакомая страна Сибирь - Литературная газета

Мария Бушуева. Рудник. Сибирские хроники: Роман, повести. – М.: Вече, 2019.  – 320 с. – (Сибириада). – 2500 экз.

Сначала несколько слов о снискавшей заслуженную популярность у читателей серии издательства «Вече» «Сибириада», в которой вышла книга «Рудник». «Сибириада» открыта в 2006 году, и к 2019-му выпущено уже более 200 томов. Как понятно из названия, акцент изданий территориально-исторический. Связанная с историей Сибири серия известна как приключенческим колоритом, так и серьёзной прозой, ставшей классикой, в ней выходили книги В. Короленко, В. Арсеньева, В. Шишкова, Н. Зарубина, В. Шаламова, В. Астафьева, В. Распутина, К. Седых, П. Северного (фон-Ольбриха) и современных писателей: М. Тарковского, А. Байбородина, Г. Прашкевича, М. Щукина, А. Донских и многих других. Некоторые из авторов стали лауреатами, кроме известных премий, ещё и вручаемой с 2018 года премии им. В.Г. Распутина и вошли в «распутинскую серию» издательства. В рамках «Сибириады» существует и подсерия «Сибириада. Собрание сочинений», в которой уже представлены В. Шишков, С. Сартаков, Г. Федосеев, Н. Задорнов, В. Хайрюзов...

Книга Марии Бушуевой состоит из пяти самостоятельных произведений, связанных не только местом действия (оно, кстати, весьма обширно – сибирский размах), но и многими действующими лицами. Время действия – от середины XIX века до времён «развитого социализма», главным образом – конец позапрошлого и начало прошлого столетия. «Простонародья» в книге практически нет, главные персонажи – верхний слой тогдашнего общества, особенно церковнослужители. Это было очень сложное общество, сплав самых разнородных элементов. Как сказала одна из героинь книги, «Сибирь-матушка всех в русских переплавила, и много золотого народа оттого вышло, но и пустой породы немало, которая только дикость да грязь…»

Думаю, для многих проблемы, занимавшие (и мучившие) героев этих хроник, не очень знакомы, и потому информационная ценность книги очень велика. Но не информационность в ней главное. Все пять составляющих частей «Рудника» написаны превосходно – и по-разному. «Абыс» написан совсем в иной манере, нежели «Рудник», здесь Мария Бушуева проявила высокое литературное мастерство. Конечно, для одного читателя бульший интерес представляет одна повесть, для другого – другая. Для меня центром книги стала повесть «Юлия и Щетинкин». Она превосходно начинается: «В тринадцать лет Юлия спала с прищепкой на носу. Она хотела сделать его уже. Ночи стали мучительными… С полгода назад она услышала разговор матери с учительницей Кушниковой, сказавшей проникновенно и удивлённо: «У вас такая красивая старшая девочка и такая некрасивая младшая». Юлия, разумеется, была младшей». Увы, в жизни нередко так и бывает – походя брошенное слово становится зерном человеческой трагедии (особенно это касается, разумеется, женщин).

В этой повести писательница блестяще развернула идею генетического наследия. Мария Бушуева проводит фамильные черты через века, и не только черты – склонность к одним и тем же поступкам, их повторы через несколько поколений. Она прослеживает генетические линии своих героев до очень дальних колен. Вот пример: действие происходит в Сибири в начале ХХ века, у двух девушек, Юлии и Антониды, когда-то предки столкнулись на малороссийской земле. Теперь две девушки поссорились. В чём основа этого конфликта? Конфликт далёких предков, генетическая предопределённость поступков. И подобных примеров в книге немало.

Бушуева довела повествование до начала XXI века: одна её героиня после ареста мужа в советские годы «на всякий случай» даёт крошке-дочурке отчество отчима, своего второго мужа. Думаю, писательница делает очень большое дело, привлекая внимание людей к вопросам генеалогии.

В заключение считаю необходимым высказать претензию – нет, не автору, а издательству. В книге остро не хватает примечаний. Да, они есть – в рассказе «Абыс», где речь идёт о жизни «инородцев Минусинского края». Да и в нём не указано, о каком времени идёт речь. Требует пояснения и термин «татары». Как известно, это понятие менялось со временем. Скажем, ещё Алексей Толстой называл азербайджанцев татарами, как и все современные ему русские писатели. Многие читатели практически во всех разделах книги встретят немало слов и понятий, требующих пояснений. Начиная с географических названий (например – «Урянхайский край»). Вряд ли многие знают такую тонкость этнографии, как сагайцы, или такую тонкость земельных отношений, как чинш. Наверное, надо было пояснить слова автора, что за Болеслав Шостакович служил в Иркутске губернатором. Возможно, это вымышленный персонаж или однофамилец великого композитора, но уж, во всяком случае, не его дед, ссыльный, которого звали точно так же. Но это, повторю, претензии к оформлению издания, а не к автору этой интереснейшей, познавательной и стилистически изящной книги.

lgz.ru

Мария БУШУЕВА. «Почти десять лет бежит моя тень за тенью Родины»

О романе Николая Шипилова «Псаломщик»

 

Есть имена в литературе, пиар от которых, скорее, служит антирекламой для тех, чье творчество эти люди пропагандируют. И на писателя Николая Шипилова, который последние годы, до своего безвременного ухода, жил с семьей в Белоруссии, где они с женой-поэтессой Т. Дашкевич строили православный храм, имя восхваляющего его критика, партдамы Л.Г. Барановой-Гонченко только бросает тень. Н. Шипилов, скиталец и поэт-бард, с одной долей цыганской дедовской крови, равно был далек как от узкопартийности, так и от всего, из такой зауженности взглядов вытекающего: он просто был русским писателем, свободным человеком по духу, Одиссеем бесконечных жизненных морей.

Его роман «Псаломщик» - последний из им написанного - достоин не просто прочтения, но и особого пристального взгляда: это роман крепкого талантливого прозаика, мятущегося человека. В романе есть все: и свободная, ловкая, порой даже виртуозная стилевая игра, и характеры, и драйв, и закрученная интрига, и социальные реалии начала XXI века (пессимистически воспринимаемые автором), и юмор, шипиловский, удивительно близкий народному, но не опускающийся до плоской или грубо-вульгарной шутки. Есть и особая шипиловская ирония, вызывающая грустную улыбку: «Кто я теперь, когда непобедимая старость грозит мне в ночные окна?» Или: «Это была ночь незадолго до начала мэрских выборов. Мой бывший однокашник, инвалид по части совести, мэр Димка Шулепов баллотировался на второй срок».

В романе дан удивительно чистый женский образ - жены главного героя - Анны, принявшей всем сердцем православную веру, - такой свет негасимой свечи, ведущий героя во тьме его собственных душевных творческих метаний - к порогу родного дома.

Есть страницы, на которых откликается вдруг собственное шипиловское детство - окликнутое писательским воображением: «Взрослые рано, по гудку, уходили на работу. Отец на свой экскаватор «Воронеж», а мама – на грохота в камнедробилку. Вечером приходили, смеялись чему-то, внимательно слушали радио, патефон, вой ветра в печной трубе и засыпали под скрип одинокой сосны на огороде. Перед сном они о чем-то думали и шептались, как рябина с дубом».

В стихах Николая Шипилова тонко переплетены литературный опыт и фольклорный наив, метафоре предпочтено олицетворение, а маленький человек вдруг способен вырасти, благодаря своему огромному чувству, до образа былинного богатыря. Так и в его прозе - простой по душе герой может преобразиться так, что станет равен русскому пространству-времени, - отрывок, в котором дан портрет деревенского святого старца Спиридона, достоин того, чтобы быть процитирован целиком:

«А с вершины холма смотрел на меня пустой дом еще живого блаженного Спири. Он казался мне бородатым великаном. При этом он по-детски не выговаривал «эр». В его тяжелую ладонь вошла бы моя голова с ушами вместе. Лицо его было розовым и неоглядным, как цветущее поле гречи. Лицо блаженного было таким розовым и неоглядным потому, что стлалось широко, далеко, переходило в лысину и лишь у самой спириной потылицы, как гречишное поле, обрывалось. При этом оно окаймлялось зеленой, как мох, опушкой седины. Синие студеные озерца-близнецы – это Спирины глаза. Таков был богатырский мир его лица. Дом блаженного и колодец с журавлем стояли за речкой, на отшибе поселка. Одинокая береза, которая изогнулась стволом, как латунный подсвечник, в его ограде.

– Бабушка, он кто: колдун? – спросил Петя как-то перед своими страшными снами, которые шли возрастной полосой.

– Э-эх ты! Читака-писака! – огорчилась бабушка. – Колду-у-ун! Старец Спиридон – сын богатых родителей! Все, что ему оставили батюшка с матушкой, он роздал бедным! И жизнию своей голубиной старец Спиридон так угодил Господу Богу, что Господь открыл ему будущие времена и каждое сердце человеческо!»

Вообще Николай Шипилов точно и быстро выхватывал из тьмы непроявленного главные черты своих героев. Вот еще один портрет:

«Возьмись художник живописать Эрастова, он извел бы много красок, а что в итоге? Лицо на портрете могло получиться похожим на июньское марево: пар – не пар, дым – не дым, вода – не вода, а туман в распадке. Лицо это, впрочем, имело все свойства воды: оно могло быть ледяным, текучим и газообразным».

Вспоминается Николай Гоголь? Возможно. Но Гоголь создатель своего особого мира, гений-кукловод, а Шипилов все-таки в чем-то репортер, фиксатор мимолетного, сиюминутного. Это особо заметно в его диалогах и полилогах, виртуозно построенных, точно писатель запускает юлу, которая начинает вертеться уже сама, без помощи руки, что ее завела, и диалог-полилог исчезает тоже сам вместе с прекращением ее кружения-танца.

Есть в» Псаломщике» - романе, полном сложного, противоречивого, живого восприятия современной церковности, еще один поразительно теплый и душевный образ - священника отца Глеба, бывшего фронтовика, старого, честного и чистого человека, настоящего пастыря своих духовных чад. Душа этого простого и мудрого человека не знает сомнений, которые терзают демоническими фантомами разум главного героя, который все-таки тоже, преодолев сомнения, выберет в конце романа путь веры.

Иногда ткань текста преподносит сюрпризы: сюжет закручивается и как бы рвется, одни герои исчезают, появляются другие, даже сам рассказчик как-то преображается, точно провалившись в другое время, в другой свой опыт и в другое свое «я» - этих «я» несколько: наблюдательный умный сатирик и эмоциональный, даже несколько сентиментальный порой, поэт, любящий верный муж, православный христианин и нищий король пьяной богемы, вечный скиталец-артист со своей гитарой... Видимо, так широка была душа и самого писателя, знавшего о себе что-то такое, глубинное, подлинное, что не названо им в романе, никак не обозначено, но именно это подлинное и глубинное, просвечивая сквозь текст, дает основание думать, что писатель Николай Шипилов будет когда-нибудь заново открыт и заново прочитан.

moloko.ruspole.info


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.