Бродский рождественские стихи


Рождественские стихи Иосифа Бродского

“У меня была идея в свое время, когда мне было 24–25 лет… на каждое Рождество писать по стихотворению… У меня семь или восемь рождественских стихотворений… Это был 1972 год. В те времена я относился к этому более, так сказать, “систематически”…

Если хотите, это опять связано с Пастернаком. После его “стихов из романа” масса русской интеллигенции, особенно еврейские мальчики, очень воодушевились новозаветными идеями… за этим стоит совершенно замечательное культурное наследие… К этому можно еще добавить, что художественное произведение мешает вам удержаться в доктрине, в той или иной религиозной системе, потому что творчество обладает колоссальной центробежной энергией и выносит вас за пределы, скажем,того или иного религиозного радиуса. Простой пример: “Божественная комедия”, которая куда интереснее, чем то же самое у отцов церкви. То есть Данте сознательно удерживает себя в узде доктрины, но в принципе, когда вы пишете стихотворение, вы очень часто чувствуете, что можете выйти за пределы религиозной доктрины…”

И.Б.

Рождество 1963 года

Спаситель родился
в лютую стужу.
В пустыне пылали пастушьи костры.
Буран бушевал и выматывал душу
из бедных царей, доставлявших дары.
Верблюды вздымали лохматые ноги.
Выл ветер.
Звезда, пламенея в ночи,
смотрела, как трех караванов дороги
сходились в пещеру Христа, как лучи.

1963-1964
первая публикация — 1981, Нью-Йорк

Это первое стихотворение Бродского на рождественский сюжет. В последствии он почти на каждое Рождество будет писать по стихотворению, из которых составится книга «Рождественский стихи».

Рождество 1963

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Звезда светила ярко с небосвода.
Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
Шуршал песок. Костер трещал у входа.

Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
И тени становились то короче,
то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
что жизни счет начнется с этой ночи.

Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
Крутые своды ясли окружали.
Кружился снег. Клубился белый пар.
Лежал младенец, и дары лежали.

Январь 1964
первая публикация — 1981, Париж

В Рождество все немного волхвы…

V. S.

В Рождество все немного волхвы.
В продовольственных слякоть и давка.
Из-за банки кофейной халвы
Производит осаду прилавка
грудой свертков навьюченный люд:
каждый сам себе царь и верблюд.

Сетки, сумки, авоськи, кульки,
шапки, галстуки, сбитые набок.
Запах водки, хвои и трески,
мандаринов, корицы и яблок.
Хаос лиц, и не видно тропы
в Вифлеем из-за снежной крупы.

И разносчики скромных даров
в транспорт прыгают, ломятся в двери,
исчезают в провалах дворов,
даже зная, что пусто в пещере:
ни животных, ни яслей, ни Той,
над Которою — нимб золотой.

Пустота. Но при мысли о ней
видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
Знал бы Ирод, что чем он сильней,
тем верней, неизбежнее чудо.
Постоянство такого родства -
основной механизм Рождества.

То и празднуют нынче везде,
что Его приближенье, сдвигая
все столы. Не потребность в звезде
пусть еще, но уж воля благая
в человеках видна издали,
и костры пастухи разожгли.

Валит снег; не дымят, но трубят
трубы кровель. Все лица, как пятна.
Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
Кто грядет — никому непонятно:
мы не знаем примет, и сердца
могут вдруг не признать пришлеца.

Но, когда на дверном сквозняке
из тумана ночного густого
возникает фигура в платке,
и Младенца, и Духа Святого
ощущаешь в себе без стыда;
смотришь в небо и видишь — звезда.

24 декабря 1971

***
Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве.
В эту пору — разгул Пинкертонам,
и себя настигаешь в любом естестве
по небрежности оттиска в оном.
За такие открытья не требуют мзды;
тишина по всему околотку.
Сколько света набилось в осколок звезды,
на ночь глядя! как беженцев в лодку.
Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,
отщепенец, стервец, вне закона.
За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —
пар клубами, как профиль дракона.
Помолись лучше вслух, как второй Назорей,
за бредущих с дарами в обеих
половинках земли самозваных царей
и за всех детей в колыбелях.

1986

Рождественская звезда

В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь Матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была Звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях Ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
Звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

24 декабря 1987
первая публикация — 1988, Париж

Бегство в Египет

…погонщик возник неизвестно откуда.

В пустыне, подобранной небом для чуда,
по принципу сходства, случившись ночлегом,
они жгли костер. В заметаемой снегом
пещере, своей не предчувствуя роли,
младенец дремал в золотом ореоле
волос, обретавших стремительно навык
свеченья — не только в державе чернявых,
сейчас, но и вправду подобно звезде,
покуда земля существует: везде.

25 декабря 1988

***
Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
используй, чтоб холод почувствовать, щели
в полу, чтоб почувствовать голод — посуду,
а что до пустыни, пустыня повсюду.
Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
огонь, очертанья животных, вещей ли,
и — складкам смешать дав лицо с полотенцем -
Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.
Представь трех царей, караванов движенье
к пещере; верней, трех лучей приближенье
к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
(Младенец покамест не заработал
на колокол с эхом в сгустившейся сини).
Представь, что Господь в Человеческом Сыне
впервые Себя узнает на огромном
впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.

1989

***
Не важно, что было вокруг, и не важно,
о чем там пурга завывала протяжно,
что тесно им было в пастушьей квартире,
что места другого им не было в мире.

Во-первых, они были вместе. Второе,
и главное, было, что их было трое,
и всё, что творилось, варилось, дарилось
отныне, как минимум, на три делилось.

Морозное небо над ихним привалом
с привычкой большого склоняться над малым
сверкало звездою — и некуда деться
ей было отныне от взгляда младенца.

Костер полыхал, но полено кончалось;
все спали. Звезда от других отличалась
сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
способностью дальнего смешивать с ближним.

25 декабря 1990

Presepio (Ясли)

Младенец, Мария, Иосиф, цари,
скотина, верблюды, их поводыри,
в овчине до пят пастухи-исполины
— все стало набором игрушек из глины.

В усыпанном блестками ватном снегу
пылает костер. И потрогать фольгу
звезды пальцем хочется; собственно, всеми
пятью — как младенцу тогда в Вифлееме.

Тогда в Вифлееме все было крупней.
Но глине приятно с фольгою над ней
и ватой, розбросанной тут как попало,
играть роль того, что из виду пропало.

Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
теперь с недоступной для них высоты
— полночным прохожим в окошко конурки
из космоса смотришь на эти фигурки.

Там жизнь продолжается, так как века
одних уменьшают в объеме, пока
другие растут — как случилось с Тобою.
Там бьются фигурки со снежной крупою,

и самая меньшая пробует грудь.
И тянет зажмуриться, либо — шагнуть
в другую галактику, в гулкой пустыне
которой светил — как песку в Палестине.

Декабрь 1991

Колыбельная

Родила тебя в пустыне
я не зря.
Потому что нет в помине
в ней царя.

В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.

У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих -
весь песок.

Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.

Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.

Той звезде, на расстояньи
страшном, в ней
твоего чела сиянье,
знать видней.

Привыкай, сынок, к пустыне.
Под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.

В ней судьба открыта взору
за версту.
В ней легко узнаешь гору
по кресту.

Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.

Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.

Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайне
пустоте.

Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.

Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,

точно лампу жжет, о Сыне
в поздний час
вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
дольше нас.

Декабрь 1992

25.XII.1993

Что нужно для чуда? Кожух овчара,
щепотка сегодня, крупица вчера,
и к пригоршне завтра добавь на глазок
огрызок пространства и неба кусок.

И чудо свершится. Зане чудеса,
к земле тяготея, хранят адреса,
настолько добраться стремясь до конца,
что даже в пустыне находят жильца.

А если ты дом покидаешь — включи
звезду на прощанье в четыре свечи,
чтоб мир без вещей освещала она,
вослед тебе глядя, во все времена.

1993

Бегство в Египет (2)

В пещере (какой ни на есть, а кров!
Надежней суммы прямых углов!),
в пещере им было тепло втроем;
пахло соломою и тряпьем.

Соломенною была постель.
Снаружи молола песок метель.
И, вспоминая ее помол,
спросонья ворочались мул и вол.

Мария молилась; костер гудел.
Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
Младенец, будучи слишком мал,
чтоб делать что-то еще, дремал.

Еще один день позади — с его
тревогами, страхами; с «о-го-го»
Ирода, выславшего войска;
и ближе еще на один — века.

Спокойно им было в ту ночь втроем.
Дым устремлялся в дверной проем,
чтоб не тревожить их. Только мул
во сне (или вол) тяжело вздохнул.

Звезда глядела через порог.
Единственным среди них, кто мог
знать, что взгляд ее означал,
был Младенец; но Он молчал.

Декабрь 1995

www.ippo.ru

Рождественские стихи Иосифа Бродского

RSS Написать Карта сайта Eng
  • Новости
  • Мониторинг СМИ
  • Музеи
  • Библиотека
  • Видео
  • Инфографика
  • Партнёры
  • Ссылки
  • О проекте
  • Авторы
  • История
    • Появление русских учреждений на карте Востока
      • Дипломатические миссии
        • Деятельность
        • Дипломаты
        • Документы
      • Русская Духовная Миссия
        • Исторические обзоры
        • Начальники РДМ
        • Сотрудники РДМ
      • Русское общество пароходства и торговли (1856-1917)
        • Деятельность РОПиТ
        • РОПиТ в лицах
        • РОПиТ в фотографиях
      • Палестинский комитет и Палестинская комиссия (1859-1889)
        • Русский Иерусалим. Начало
        • У истоков русского дела в Палестине. Люди
      • Императорское Православное Палестинское Общество
      • Русская Палестина
        • Русский вклад в украшение Святой Земли
        • Недвижимости ИППО
        • Недвижимости РДМ
        • Русская Палестина после 1917 года
      • Школьная деятельность
        • Школы ИППО
        • Выпускники школ ИППО
      • ИППО в Бари
        • Предыстория: мирликийский вопрос
        • Барградский комитет
        • Послереволюционный период и возвращение подворья России
        • Русское подворье в Бари. Фотографии разных лет
    • Наука
      • Востоковедение
        • Академические учреждения
        • Научная деятельность ИППО
      • Археология
      • Нумизматика
        • Русские коллекционеры памятников нумизматики на православном Востоке (вторая половина XIX - начало XX века). В.В. Гурулева
        • Вклад архимандрита Антонина Капустина в формирование коллекции киевского церковно-археологического музея. В.В. Гурулева
      • Исследование монастырей и храмов
      • Исследователи Христианского Востока
        • Севастьянов П.И. (1811-1867)
        • Терновский Ф.А. (1838-1884)
        • Олесницкий А.А. (1842-1907)
        • Кондаков Н.П. (1844-1925)
        • Успенский Ф.И. (1845–1928)
        • Пападопуло-Керамевс А.И. (1856-1912)
        • Я.И. Смирнов в Петербургском университете: студент, магистрант, приват-доцент. И.Л. Тихонов
        • Тураев Б.А. (1868-1920)
        • Васильев А.А. (1867-1953)
        • Бенешевич В.Н. (1874-1938)
        • Пигулевская Н.В. (1894-1970)
        • Старкова К.Б. (1915-2000)
        • Юзбашян К.Н. (1927-2009)
    • Паломничество
      • Августейшие паломничества
        • Святая Земля
        • Афон
        • Царьград (Константинополь)
      • Путь паломника
        • Одесса
        • Константинополь
        • Описание паломничеств
      • Организационые аспекты
      • Русские паломники и праздники на Святой Земле
        • Праздник Св. Троицы на Сионской горе у Дуба Мамврийского в Хевроне. А.А. Дмитриевский
        • Преображение Господне на горе Фавор. А.А. Дмитриевский
        • Крещение Господне или праздник Богоявления. А.А. Дмитриевский
        • Церковные торжества на православном Востоке. А.А. Дмитриевский
        • Пасха на Афонской горе. К. Леонтьев
    • Святая Русь
      • ИППО в России
        • Отделы ИППО
        • Из документов
        • Просветительская деятельность ИППО
        • Недвижимости ИППО в России
      • Первые председатели ИППО
        • Великий князь СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ
        • Великая княгиня ЕЛИЗАВЕТА ФЁДОРОВНА
        • Паломничества вел.кн. Сергея Александровича и вел. кнг. Елизаветы Федоровны
        • Великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна: мир искусства
        • Великий князь Сергей Александрович и великая княгиня Елизавета Федоровна: фото разных лет
      • Основатели и подвижники ИППО
        • Члены-учредители ИППО
        • Должностные лица
        • Почетные члены
        • Действительные члены ИППО
        • Члены-сотрудники
      • Члены ИППО - святые
        • Лица духовного звания
        • Миряне
      • Благотворители
      • Члены ИППО из династии Романовых
        • Традиции православия
        • Благотворительность
        • Романовы и искусство
    • XXI век
      • Музейные экспозиции
        • Российские музеи
        • Зарубежные музеи
      • Проекты
        • Святая Земля
        • Россия
      • Научные мероприятия
        • Конференции и семинары
        • Научные центры
        • Конкурс научных проектов РФФИ (РГНФ) - ИППО
      • Юбилейные даты
        • 1000-летие русского монашества на Афоне
        • Юбилейные даты в истории Русской духовной миссии в Иерусалиме
        • Юбилейные даты в истории Императорского Православного Палестинского Общества
      • Важные даты года
      • In Memoriam
        • Памятники, мемориальные доски
        • Могилы членов ИППО

    ros-vos.net

    «Рождественские стихи» Иосифа Бродского. 12 тезисов о «христианине-заочнике»

    “Волхвы пришли. Младенец крепко спал. Звезда светила ярко с небосвода”.  Кого Иосиф Бродский считал своим учителем, как рождался один из самых необычных поэтических циклов - вспомним в день смерти поэта.

    1. Своим учителем Иосиф Бродский считал англо-американского поэта Уистена Хью Одена.

    В марте 1939 года Оден произнес фразу, ставшую вскоре афоризмом: «Poetry makes nothing happen». Эти слова можно перевести с разными оттенками: «Поэзия последствий не имеет», «Ничего в результате поэзии не происходит», даже просто «Ничего поэзия не делает!». Вслед за своим ментором Иосиф Бродский в поэзии видел не способ диалога с обществом, не трибуну для ярких лозунгов, а единственно возможную для себя форму жизни. «Если поэзия и была для него когда-нибудь вопросом амбиций, он прожил достаточно долго, чтобы она стала просто способом существования. – писал Бродский об Одене. –  Отсюда его независимость, здравомыслие, уравновешенность, ирония, отстраненность, словом, мудрость». Эти слова вполне приложимы и к самому Бродскому. «Все стихи мира и в мире не спасли ни одного еврея от газовой камеры», — заметил Оден после окончания Второй мировой. Бродский, принципиально не споря с этим тезисом и не приписывая «общественной» нагрузки поэзии, смысл ее видел главным образом в охране и поддержании душевного здоровья: «Читать [Одена] – это один из, а, возможно, единственный способ почувствовать себя человеком достойным».

    Уистен Хью Оден

    2. Бродский впервые открыл Библию в двадцать три года

    Погрузился в Вечную Книгу со свойственной ему скрупулезностью – и написал два рождественских стихотворения – «Спаситель родился в лютую стужу» и «Волхвы пришли. Младенец крепко спал». Так родился его рождественский цикл.

    Иосиф Бродский на балконе квартиры в доме Мурузи, 1956
    Фото: petersburglike.ru

    3. Ничего подобного рождественскому циклу Бродского в мировой поэзии нет

    Но можно отметить несколько «предпосылок», под впечатлением от которых этот цикл создавался. Прежде всего, это евангельские стихи Бориса Пастернака, вошедшие в его роман «Доктор Живаго». «У меня была идея в свое время, когда мне было 24 – 25 лет… на каждое Рождество писать по стихотворению… – говорил Бродский. – … Если хотите, это опять связано с Пастернаком. После его «стихов из романа» масса русской интеллигенции, особенно еврейские мальчики, очень воодушевились новозаветными идеями… за этим стоит совершенно замечательное культурное наследие… К этому можно еще добавить, что художественное произведение мешает вам удержаться в доктрине, в той или иной религиозной системе, потому что творчество обладает колоссальной центробежной энергией и выносит вас за пределы, скажем, того или иного религиозного радиуса. Простой пример: “Божественная комедия”, которая куда интереснее, чем то же самое у отцов церкви. То есть Данте сознательно удерживает себя в узде доктрины, но в принципе, когда вы пишете стихотворение, вы очень часто чувствуете, что можете выйти за пределы религиозной доктрины…». Во-вторых, значительное влияние на Бродского оказало творчество английского поэта XVII века Джона Донна. Бродский любил его поэзию, переводил на русский язык и даже посвятил ему свою знаменитую «Большую элегию Джону Донну» (1963). Бродский признавался, что многое почерпнул из цикла сонетов о жизни Христа, написанного Донном: «Мне ужасно понравился этот перевод небесного на земной… то есть перевод явлений бесконечных в язык конечный». Рождественские стихи Бродского с их совершенно обаятельной и уместной бытовой прорисованностью также переводят евангельский сюжет из категории неотмирной возвышенности в глубоко личное, даже родное событие.

    4. В рождественский цикл вошло двадцать одно стихотворение

    Временами стихи появлялись каждый год, временами рождественская тема не возникала много лет. Например, с 1972 года по декабрь 1980-го, с 1980-го по 1987-ой годы стихов, посвященных Рождеству, не было. С 1988 по 1995 они появлялись регулярно. В этом цикле так или иначе в отражается вся жизнь автора – его радости и горести, печали, разочарования и победы, ужас оставленности и одиночества, ссылка, травля, вынужденный отъезд в США, премия за лучшую прозу в Америке, Нобелевская премия, звание Поэта-Лауреата США.

    Фото: auction.ru

    5. Почему такое пристальное внимание поэта было приковано именно к Рождеству Христову?

    В интервью Петру Вайлю Бродский объяснял: «Рождество: точка отсчета»: «Прежде всего это праздник хронологический, связанный с определенной реальностью, с движением времени. В конце концов, что есть Рождество? День рождения Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, чем свой собственный». И далее он продолжает: «Каждый год к Рождеству <…> я стараюсь написать стихотворение для того, чтобы <…> поздравить Иисуса Христа с днем рождения. Это самый старый день рождения, который наш мир празднует».

    6. Отдельной книгой рождественские стихи были изданы в Москве, в 1993 году

    Даря книжку знакомым, Бродский подписывал ее: «От христианина-заочника». «Независимо от степени и характера религиозности в стихах Бродского, одно несомненно – именно он возвратил в русскую поэзию исчезнувший было из нее метафизический дискурс», – отмечал Л. Лосев. «Юный Бродский, не принадлежа ни к какой религии и не имея даже начатков религиозного воспитания, оперирует понятиями „душа“ и „Бог“, принимая религиозное мировоззрение, так сказать, „от противного“, поскольку атеизм для него неотделим от советского политического режима», – писал Лосев.

    7. К первым рождественским стихам Бродского подтолкнула картинка

    Поэт рассказывал: «Первые рождественские стихи я написал, по-моему, в Комарово. Я жил на даче. ( … ) И там из польского журнальчика – по-моему, «Пшекруя» – вырезал себе картинку. Это было «Поклонение волхвов», не помню автора. Я приклеил ее над печкой и смотрел довольно часто по вечерам. ( … ) Я смотрел-смотрел и решил написать стихотворение с этим сюжетом. То есть, – продолжает И. Бродский, – началось все не с религиозных чувств, не с Пастернака или Элиота, именно с картинки». Вот эти стихи:

    Рождество 1963 года

    Спаситель родился

    в лютую стужу.

    В пустыне пылали пастушьи костры.

    Буран бушевал и выматывал душу

    из бедных царей, доставлявших дары.

    Верблюды вздымали лохматые ноги.

    Выл ветер.

    Звезда, пламенея в ночи,

    смотрела, как трех караванов дороги

    сходились в пещеру Христа, как лучи.

    Рождество 1963

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.

    Звезда светила ярко с небосвода.

    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.

    Шуршал песок. Костер трещал у входа.

    Дым шел свечой, Огонь вился крючком.

    И тени становились то короче,

    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,

    что жизни счет начнется с этой ночи.

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.

    Крутые своды ясли окружали.

    Кружился снег. Клубился белый пар.

    Лежал младенец и дары лежали.

    В этих кратких строках поэт словно растворяется, исчезает – его место занимает свидетель описываемых событий. Повествование из художественного становится документальным: верблюды с лохматыми ногами, бушующий буран, цари, звезда, пещера, младенец – все это мы видим глазами очевидца и сами становимся частью этого события.

    Фото: auction.ru

    8. Тунеядец в тылу пролетариата

    С началом весны 1963 года наступило резкое похолодание внутри уже разошедшейся вовсю политической оттепели. Никите Сергеевичу вдруг показалось, что гайки как-то недостаточно закручены и пора бы вернуть некоторых ненадежных деятелей искусства в русло классовой идеологии. Одной из первых жертв «культурных репрессий» стал Иосиф Бродский. Обвинили его предсказуемо в тунеядстве, хотя справедливости ради поэт к тому времени честно перепробовал множество трудовых профессий. Заявить о себе как о профессиональном литераторе он тоже не смог. Судебную комиссию интересовало, на каком основании он считает себя поэтом, если даже бумаги, удостоверяющей получение соответствующего образования в ВУЗе, у него не имеется. Бродский возразил: «Я не думал, что это дается образованием». «Тогда чем же?» — недоумевал судья. Бродский ответил честно: «Я думаю, это от Бога».

    9. Уникальное переживание Рождества

    «Если искусство чему-то и учит (и художника — в первую голову), то именно частности человеческого существования (…). Оно вольно или невольно поощряет в человеке именно его ощущение индивидуальности, уникальности, отдельности — превращая его из общественного животного в личность», — сказал Бродский в своей знаменитой нобелевской речи. Несомненно, в его «Рождественских стихах» особенную ценность представляет как раз личный, а значит, — особый взгляд на давно известные всем события. Поэтому когда поэту грустно, неуютно в мире – и стихи о Рождестве получаются не торжественно-гимнографическими, а печальными и даже горькими. Таким стало стихотворение «1 января 1965 года», написанное в ссылке:

    Волхвы забудут адрес твой.

    Не будет звезд над головой.

    И только ветра сиплый вой

    расслышишь ты, как встарь.

    Первая строка, конечно, весьма вольная для ортодоксального христианина. Но постепенно все меняется.

    Что это? Грусть? Возможно, грусть.

    Напев, знакомый наизусть.

    Он повторяется. И пусть.

    Пусть повторится впредь.

    Пусть он звучит и в смертный час,

    как благодарность уст и глаз

    тому, что заставляет нас

    порою вдаль смотреть.

    Но чудо есть чудо. И оно совершается даже сквозь грусть и тоску:

    И, взгляд подняв свой к небесам,

    ты вдруг почувствуешь, что сам

    – чистосердечный дар.

    10. «24 декабря 1971 года» стало последним рождественским стихотворением, написанным Бродским на Родине

    Советские реалии, в которых трудовой народ, напрочь игнорируя Рождество, все мысли сосредотачивает на праздновании Нового года, смешиваются в стихотворении с событиями первого века:

    В Рождество все немного волхвы.

    В продовольственных слякоть и давка.

    Из-за банки кофейной халвы

    производит осаду прилавка

    грудой свертков навьюченный люд:

    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,

    шапки, галстуки, сбитые набок.

    Запах водки, хвои и трески,

    мандаринов, корицы и яблок.

    Хаос лиц, и не видно тропы

    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И пусть праздная суета буквально поглощает все и вся, чудо снова совершается несмотря ни на что – не как награда, но как дар:

    Пустота. Но при мысли о ней

    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.

    Знал бы Ирод, что чем он сильней,

    тем верней, неизбежнее чудо.

    Постоянство такого родства –

    основной механизм Рождества.

    Приходит живое осознание присутствия Вечности:

    Но когда на дверном сквозняке

    из тумана ночного густого

    возникает фигура в платке.

    И Младенца, и Духа Святого

    ощущаешь в себе без стыда:

    Смотришь в небо и видишь – звезда.

    В мае 1972 года Иосифа Бродского поставили перед выбором: немедленная эмиграция или «горячие денёчки». Поэт выбрал первый путь.

    Фото: auction.ru

    11. Первые 15 лет, проведенные в изгнании, Бродский не касался рождественской темы в своей поэзии

    Она вернулась лишь в 1987 году (год вручения Бродскому Нобелевской премии «за всеобъемлющее творчество, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью») С этого времени стихотворения в канун Рождества Христова стали появляться каждый год. В «Рождественской звезде» поэт возвращается к той мысли, которой окончился петербургский период: «…звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца». Каждое последующее стихотворение раскрывало тему прихода Спасителя в мир как бы с новой стороны: появляются мотивы победы христианства на земле («Бегство в Египет», 1988), страдания и неизбежности креста («Колыбельная», 1992), любви и умиротворения («Не важно, что было вокруг…», 1990), вечной жизни («В воздухе – сильный мороз и хвоя», 1994). 

    12. Последнее рождественское стихотворение «Бегство в Египет» было написано Иосифом Бродским в декабре 1995 года – за месяц до смерти

    Оно стало своеобразным итогом всего, что поэт написал на эту тему. Это своего рода его последний поэтический рождественский выдох – или наоборот вдох, полный жизни, веры и ощущения личной причастности к ключевому событию мировой истории.

    В пещере (какой ни на есть, а кров!

    Надёжней суммы прямых углов!),

    В пещере им было тепло втроём;

    пахло соломою и тряпьём.

    Соломенною была постель.

    Снаружи молола песок метель.

    И, припоминая его помол, 

    спросонья ворочались мул и вол.

    Мария молилась; костёр гудел.

    Иосиф, насупясь, в огонь глядел.

    Младенец, будучи слишком мал,

    чтоб делать что-то ещё, дремал.

    Ещё один день позади — с его

    тревогами, страхами; с «о-го-го»

    Ирода, выславшего войска;

    и ближе ещё на один — века.

    Спокойно им было в ту ночь втроём.

    Дым устремлялся в дверной проём,

    чтоб не тревожить их. Только мул

    во сне (или вол) тяжело вздохнул.

    Звезда глядела через порог.

    Единственным среди них, кто мог

    знать, что взгляд её означал,

    был Младенец; но он молчал.

    www.pravmir.ru

    50 великих стихотворений. Иосиф Бродский. Рождество

    Иосиф Бродский— 1 января 1965 года (Волхвы забудут адрес твой…)

    Бродский родился в Ленинграде. Мать будущего поэта была бухгалтером, отец — фотожурналистом. В 1955 году, окончив только восемь классов, Бродский пошел работать. Он сменил целый ряд профессий: работал фрезеровщиком, кочегаром, санитаром, матросом на маяке, участвовал в геологических экспедициях в Якутии, в Казахстане, на Тянь-Шане. Одновременно Бродский изучал польский и английский языки, занимался переводами.

    Иосиф Бродский (портрет у окна с видом на Спасо-Преображенский собор). 1956 г.

    Первые стихи он начал писать в 1957 году. Вскоре Бродский познакомился с Анной Ахматовой, которая высоко оценила его талант.

    К началу 1960-х гг. слава Бродского-поэта стремительно растет, его имя становится знаковым в литературной среде (особенно в ее неофициальных кругах).

    Вольность его стихов, противостояние обыденности, подчеркнутая аполитичность — все это побудило власть настороженно относиться к поэту. Писатель Сергей Довлатов так описал это явление: «Бродский создал неслыханную модель поведения. Он жил не в пролетарском государстве, а в монастыре собственного духа. Он не боролся с режимом. Он его не замечал. И даже нетвёрдо знал о его существовании».

    Иосиф Бродский — фотография времен ссылки

    В марте 1963 года состоялись чрезвычайно конфликтные встречи Хрущева с интеллигенцией. Ленинградские власти решили бороться с неблагонадежными представителями творческих профессий. В 1964 году одним из первых попал под удар Иосиф Бродский: он был обвинен в тунеядстве, несмотря на то, что к тому времени успел потрудиться в разных местах. Все его попытки заявить о себе как о профессиональном литераторе натыкались на формальные претензии суда.

    Когда его спросили, кто причислил его к поэтам — ведь он не обучался этому в вузе, Бродский сказал: «Я не думал, что это дается образованием». «Тогда чем же?» — спросил судья. Арестованный ответил: «Я думаю, это от Бога».

    Бродского сослали в Архангельскую область, в деревню Норенскую. Официально его не печатали. Произведения поэта распространялись только через самиздат. Это способствовало усилению внимания к его творчеству. Недаром великая Анна Ахматова заметила по поводу ссылки Бродского: «Какую биографию делают нашему рыжему».

    Бродский (справа) около гроба Анны Ахматовой. 1966 г.

    В 1965 году, пока Бродский находился в ссылке, за границей вышла его первая книга «Стихотворения и поэмы». Чуть позже, благодаря заступничеству все той же Ахматовой, Шостаковича, Чуковского, Маршака и многих других известных деятелей культуры, пятилетний срок ссылки Бродского был сокращен, и поэта освободили. Однако свободно заниматься литературой он не мог. В 1972 году он был вынужден покинуть страну.

    Бродский в аэропорту «Пулково» в день эмиграции — 4 июня 1972 г.

    С этих пор поэт жил и в США — он преподавал русскую литературу, выпускал поэтические сборники. В 1987 году Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию по литературе «за всеохватное авторство, исполненное ясности мысли и поэтической глубины». Бродский стал одним из самых молодых лауреатов главной литературной премии (он был удостоен ее в 47 лет) и пятым русским писателем, которому досталась награда имени Альфреда Нобеля.

    О религиозности Бродского

    Так как речь пойдет об уникальном рождественском цикле стихотворений, неизбежно встает вопрос о религиозности Иосифа Бродского.

    Церковным человеком поэт не был, но испытывал огромный интерес к религии, особенно к христианской. За год до своего ареста, в 23 года, он прочел Библию.

    Личность и подвиг Иисуса Христа поражали и восхищали поэта…

    Библейские образы, сюжеты, мотивы часты для его лирики. Но полностью посвящены этой теме только несколько стихотворений: «Исаак и Авраам» (1963 ) — единственное стихотворение, написанное Бродским на ветхозаветную тему, «Сретение» (1972), посвященное памяти Анны Ахматовой, и цикл «Рождественские стихи», аналога которому нет во всей мировой литературе.

    Произведение

    Стихотворение «Рождество» (1963) входит в авторский цикл Бродского «Рождественские стихи», включающий 23 поэтических текста.

    Сам поэт говорил: «У меня была идея в свое время, когда мне было 24-25 лет, на каждое Рождество писать по стихотворению». Эту идею Бродский воплотил в жизнь.

    Первым стихотворением цикла стал «Рождественский романс» (1962 год). В течение 10 лет (до 1972 года — года вынужденной эмиграции) Бродский регулярно писал рождественские стихи. Затем последовал перерыв. Рождественская тема вернулась в его творчество в 1987 году (год вручения Бродскому Нобелевской премии). С этих пор и до своей смерти в 1996 году поэт ежегодно создавал новые рождественские стихи. Последнее стихотворение «Бегство в Египет» было написано за месяц до смерти.

    Герард Давид. Поклонение волхвов. 1515—1523 гг. Лондонская национальная галерея, Лондон

    В интервью «Рождество: точка отсчета», которое Бродский дал в эмиграции журналисту Петру Вайлю, он рассказал о появлении первых рождественских стихотворений: «Все началось даже не с религиозных чувств, не с Пастернака или Элиота, а именно с картинки “Поклонение волхвов”». Эту картинку Бродский вырезал из одного польского журнала: «Я приклеил ее над печкой и смотрел довольно часто по вечерам <…> смотрел-смотрел и решил написать стихотворение с этим самым сюжетом».

    Именно под впечатлением от этой картинки с евангельским сюжетом появилось стихотворение «Рождество» (1963).

    Самиздатовское собрание стихотворений Иосифа Бродского, составленное Владимиром Марамзиным

    Здесь Бродский не выходит за рамки рождественского сюжета, строго следует библейскому повествованию. Он не стремится выразить личное, отношение к этой истории, а показывает значимость события Рождества Иисуса Христа для всего человечества. Здесь он творит в русле традиций литургической поэзии, гимнографии, т. е. отказывается от выражения и описания собственных мыслей и стремится передать атмосферу великой ночи Рождества, с которой начался «новый счет жизни».

    Обложка книжного обозрения «New York Times», посвященного Иосифу Бродскому

    «В конце концов, что есть Рождество? День рождения Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, чем свой собственный. <…> Каждый год к Рождеству <…> я стараюсь написать стихотворение для того, чтобы <…> поздравить Иисуса Христа с днем рождения. Это самый старый день рождения, который наш мир празднует», — говорил Бродский о великом празднике.

    В мировой поэзии нет аналогов «Рождественским стихам» Бродского

    Аналогов уникального рождественского цикла Бродского в мировой поэзии не найти. Однако существовало несколько поэтических предпосылок, которые стали отправной точкой для «Рождественских стихов».

    Во-первых, это евангельские стихи Бориса Пастернака, включенные в его роман «Доктор Живаго». Хоть Бродский сам и не отмечает влияние Пастернака на свои рождественские стихи, схожие мотивы и образы легко отыскиваются и читателями, и литературоведами.

    Английский поэт Джон Донн (1572-1631) — один из самых любимых авторов Бродского

    Во-вторых, у английского поэта XVII века Джона Донна есть венок религиозно-философских сонетов, в которых последовательно излагается жизнь Христа. Донн был одним из любимых поэтов Бродского, стихи которого он переводил и которому посвятил свою знаменитую «Большую элегию Джону Донну» (1963), где использует прием гипнотизирующего причисления предметов, вводящего читателя в состояние дремоты:

    Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье,
    среди бумаг, в столе, в готовой речи,
    в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле
    остывшего камина, в каждой вещи.

    В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях,
    за зеркалом, в кровати, в спинке стула,
    опять в тазу, в распятьях, в простынях,
    в метле у входа, в туфлях. Все уснуло.

    Уснуло все. Окно. И снег в окне.

    Бродский признавался, что многому научился у Донна и его цикла сонетов о жизни Христа: «Мне ужасно понравился этот перевод небесного на земной… то есть перевод явлений бесконечных в язык конечный». Рождественские стихи Иосифа Бродского — еще один прекрасный пример такого перевода.

     

    Отсылки к Библии

    В своем стихотворении Иосиф Бродский описывает один из значимых эпизодов истории о Рождестве Иисуса — поклонение волхвов.

    Волхвами называли восточных мудрецов, жрецов, занимавшихся наблюдениями за небесными светилами. Однажды волхвы заметили на небе необычную звезду. Они знали о древнем пророчестве: вскоре должен явиться миру Спаситель, о рождении Которого возвестит появление удивительной яркой звезды. И, когда звезда засияла на небосводе, волхвы, следуя за ней, отправились в путь, чтобы увидеть Сына Божия и поклониться Ему.

    Звезда привела мудрецов в город Вифлеем, где Иисус находился вместе с Богоматерью и Иосифом Обручником. Волхвы «пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф 2:11). Каждый из даров имел символическое значение.

    Золото было поднесено Иисусу как Царю Иудейскому. Такой драгоценный подарок указывал на то, что Младенец рожден, чтобы быть Царем.

    Второй дар, ладан, был подарен Младенцу как Богу. Ладан — ценная ароматическая древесная смола, которая традиционно используется в религиозных обрядах.

    Третий дар, смирна — это дорогое благовоние, применявшееся для бальзамирования тел при погребении. Смирна была поднесена Иисусу как Спасителю, Который стал Сыном Человеческим и Которому были предречены «многие страдания и погребение».

    Согласно преданиям, дары волхвов Богоматерь бережно хранила всю жизнь. Перед Своим Успением Она передала их Иерусалимской Церкви. Позже дары волхвов были перенесены в Константинополь, где их поместили в храме Святой Софии, а в XV веке дары волхвов попали на Афон, в монастырь Святого Павла, где хранятся более 500 лет. Золото представляет собой двадцать восемь небольших пластинок различной формы с разнообразным орнаментом. Ладан и смирна хранятся в виде небольших шариков, которых насчитывается около семидесяти.

     

    Непонятные слова

    Волхвы — мудрецы, обладавшие обширными знаниями тайных сил природы, занимавшиеся наблюдением за небесными светилами.

    Ася Занегина

    ФОМА

    pravlife.org

    Рождественские стихи Бродского: b_a_n_s_h_e_e — LiveJournal

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.

    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой,
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый Год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних,
    и пахнет сладкою халвою;
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый Год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.

    28 декабря 1961

    ***
    Спаситель родился
    в лютую стужу.
    В пустыне пылали пастушьи костры.
    Буран бушевал и выматывал душу
    из бедных царей, доставлявших дары.
    Верблюды вздымали лохматые ноги.
    Выл ветер.
    Звезда, пламенея в ночи,
    смотрела, как трех караванов дороги
    сходились в пещеру Христа, как лучи.

    1963

    ***
    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Звезда светила ярко с небосвода.
    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
    Шуршал песок. Костер трещал у входа.
    Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
    И тени становились то короче,
    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
    что жизни счет начнется с этой ночи.
    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Крутые своды ясли окружали.
    Кружился снег. Клубился белый пар.
    Лежал младенец, и дары лежали.

    1964

    ***
    В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
    чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
    младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
    мело, как только в пустыне может зимой мести.

    Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
    из воловьих ноздрей, волхвы -- Балтазар, Гаспар,
    Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
    Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.

    Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
    на лежащего в яслях ребенка издалека,
    из глубины Вселенной, с другого ее конца,
    звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца,

    24 декабря 1987

    ***

    24 декабря 1971 года

    V. S.

    В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
    Из-за банки кофейной халвы
    производит осаду прилавка
    грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
    Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
    Хаос лиц, и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
    исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
    ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою -- нимб золотой.

    Пустота. Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
    Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней, неизбежнее чудо.
    Постоянство такого родства --
    основной механизм Рождества.

    То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
    все столы. Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая
    в человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.

    Валит снег; не дымят, но трубят
    трубы кровель. Все лица, как пятна.
    Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
    Кто грядет -- никому непонятно:
    мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.

    Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
    возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
    ощущаешь в себе без стыда;
    смотришь в небо и видишь -- звезда.

    b-a-n-s-h-e-e.livejournal.com

    50 великих стихотворений. Иосиф Бродский. Рождественский романс

    В проекте 50 великих стихотворений мы с христианской точки зрения рассматриваем известные стихотворения русских поэтов. Кем, как и почему написаны эти стихотворения, которые мы считаем знаковыми.

    «У меня была идея в свое время, когда мне было 24-25 лет, на каждое Рождество писать по стихотворению». Эту свою идею Иосиф Бродский воплотил в жизнь. Он создал цикл рождественских стихотворений, который не имеет аналогов в мировой поэзии. В проекте «50 великих стихотворений» «Рождественский романс», который открывает этот цикл и является одним из самых загадочных рождественских стихотворений известного поэта.



    Рождественский романс

    Евгению Рейну, с любовью

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.

    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних
    и пахнет сладкою халвою,
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.

    1961

    Иосиф Бродский читает свое стихотворение «Рождественский романс»

    Автор

    Иосиф Александрович Бродский (1940–1996) входит в число самых популярных русскоязычных поэтов. Стихи Бродского широко известны за рубежом, его тексты переведены на множество языков. В 1987 году Бродскому была присуждена Нобелевская премия по литературе с формулировкой «за всеобъемлющую литературную деятельность, отличающуюся ясностью мысли и поэтической интенсивностью».

    Иосиф Бродский — лауреат Нобелевской премии по литературе 1987 года

    «Рождественский цикл» Бродского — уникальное явление в мировой поэзии

    «Рождественский романс» входит в авторский цикл Бродского «Рождественские стихи», включающий 23 поэтических текста. «Рождественский романс», посвященный близкому другу Бродского, ленинградскому поэту Евгению Рейну, стал первым стихотворением этого цикла. В течение 10 лет (до 1972 года — года вынужденной эмиграции) поэт регулярно писал рождественские стихи: «Я к каждому Рождеству пытался написать стихотворение — как поздравление с днем рождения». Затем был перерыв. Текстов, посвященных Рождеству, не было с 1972 года по декабрь 1980-го, с 1980-го по 1987-й годы. С этих пор и до своей смерти в 1996 году он ежегодно создавал новые поэтические рождественские послания. В интервью «Рождество: точка отсчета», которое Бродский дал в эмиграции журналисту Петру Вайлю, поэт рассказал о зарождении идеи стихотворного рождественского цикла: «Я помню первые рождественские стихи, которые я написал... Из какого-то журнальчика я вырезал себе картинку “Поклонение волхвов”, приклеил над печкой и смотрел довольно часто по вечерам. И решил написать стихотворение с этим сюжетом». Бродский определял Рождество следующим образом: «Рождество — это день рождения Иисуса Христа. Единственный человек или Богочеловек, чей день рождения я считаю своим долгом справлять».

    В мировой поэзии нет аналогов «рождественскому циклу» Бродского. В некоторой степени предшественниками можно считать стихи Бориса Пастернака на евангельские мотивы, включенные им в роман «Доктор Живаго», а также венок религиозно-философских сонетов английского поэта-метафизика XVII века Джона Донна. Донн — один из любимых поэтов Бродского — в своем лирическом религиозном цикле «Священные сонеты» обращается к главным событиям земной жизни Иисуса Христа. Бродский сам признавался, что цикл сонетов Донна повлиял на него: «Мне ужасно понравился этот перевод небесного на земной… то есть перевод явлений бесконечных в язык конечный».

    «Священные сонеты» Д. Донна (17 век)

    Религиозность Бродского

    Когда у поэта спросили, религиозен ли он, тот ответил: «Я не знаю. Иногда да, иногда нет». Свой рождественский цикл Бродский задумывал, как он сам признавался, «не по соображениям религиозного порядка, а, скорее, по соображениям эстетическим или психологическим». При этом, поэт всегда искренне воспринимал идею явления в мир Богочеловека (современниками поэта не раз отмечался настоящий «рождественский энтузиазм» поэта).

    Несмотря на то, что с Евангелием Бродский познакомился позднее, чем начал писать рождественский цикл, религиозное начало было присуще его мировосприятию, что заметно уже в ранних стихах. В «Рождественском романсе» поэт, еще не открывший для себя Писание, все же ориентируется на дух Рождества, интуитивно ощущает его. Новый Завет Бродский прочтет в 1963 году, что, конечно, отразится и на его художественном видении, и на его мировоззрении. Воцерковленным человеком поэт так и не стал, но уважение к христианству в нем чувствовалось всегда.

    Иосиф Бродский в 1960-е годы

    Исторический контекст

    «Рождественский романс» был написан 21-летним Бродским в декабре 1961 года (однако некоторые исследователи литературы склонны относить текст к 1962 году), то есть до ареста и ссылки. Стихотворение со словом «Рождество» в заглавии писалось в то время, когда для большинства людей ключевым праздником сстал Новый год. Борьба с празднованием Рождества началась в 1920-е годы, его откровенно «запрещали» («Не сбивайте нас с толкуне делайте Рождества и елку!» — под подобными лозунгами в те годы выводили детей на антирождественские митинги), но люди продолжали отмечать Рождество, и к 1930-м годам была придумана более действенная схема борьбы: Рождество заместили Новым годом, утверждающим надежду на некую «новую» жизнь.

    Новый год стал символом ожидания чудесного нового мира, символом приближения к обществу всеобщего счастья и благосостояния. Атрибутика Рождества частично сохранялась, но вводилась в новый контекст. В итоге Новый год стал любимым всенародным праздником, само Рождество стало восприниматься как западная традиция, а церковный праздник (7 января) был почти забыт в отличие от Пасхи. Эти идейные манипуляции с вытеснением Рождества из сознания людей играют важную роль в понимании рождественских стихотворений Иосифа Бродского.

    Москва или Петербург?

    Уже в самом начале «Рождественского романса» мы сталкиваемся с загадкой. Где разворачивается действие? На первый взгляд все очевидно: в Замоскворечье и на прилегающих к нему улицах (более того, известно, что «Рождественский романс» Бродский написал в Москве). Упоминаются Александровский сад, Ордынка, автор пишет о «мгле замоскворецкой». Литературоведы также отмечают, что строка «пахнет сладкою халвою» указывает на «обонятельное впечатление»: рядом с Замоскворечьем была расположена кондитерская фабрика «Красный Октябрь».

    Москва в конце 1950-х-начале 1960-х

    Однако сквозь облик «ночной столицы» проступают черты другой, бывшей столицы — Петербурга. «Речные» и «корабельные» образы, «пчелиный хор сомнамбул, пьяниц», «желтая печальная лестница» — все это очень напоминает Петербург, каким он предстает в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского, Белого и Мандельштама. Также известно, что до 1918 года «Александровским» назывался еще и Адмиралтейский сад в Петербурге. Поэтому «кораблик негасимый», который плывет в первой строфе стихотворения над московской кремлевской стеной, — это не просто изысканная метафора луны, но и напоминание о «кораблике»-флюгере на шпиле Адмиралтейства.

    Тему взаимопроникновения настоящего и прошлого усиливает и строка «мертвецы стоят в обнимку с особняками». Исследователи творчества Бродского расшифровали, что мертвецами здесь названы новые дома, стоящие по соседству со старыми постройками. Тот же эффект создает и «такси с больными седоками» — словно машина времени, современный автомобиль перевозит пассажиров, названных устаревшим словом.

    Обе столицы в стихотворении как бы объединяются образом «полночного поезда», который символизирует наступление Рождества. По мнению исследователей, здесь имеется в виду знаменитая «Красная стрела», которая в полночь отправлялась в путь с Ленинградского вокзала в Москве и с Московского вокзала — в Ленинграде. Хотя «Рождественский романс» назван «рождественским», он и написан, и посвящен формально Новому году. Именно формально.

    О чем же «Рождественский романс»?

    Смещение пространства, времени, знакомые вещи, персонажи, явления, которые предстают в каком-то совершенно незнакомом, почти фантастическом виде, убаюкивающий (особенно а авторском исполнении) и одновременно чеканный, как у маятника, ритм — погружение в стихотворение Бродского сопоставимо с погружением в сон, в состояние, где в осколках реальности отражается иное, то, чего мы не можем назвать и объяснить. Здесь стираются границы между мирами: взрослым миром вечного повторения, обреченной на умирание повседневности, где слова «новый год» снова и снова обманывают человека напрасной надеждой на действительно новое, где мысль о будущем оборачивается приступом тоски, где эта тоска обволакивает как дышащих еще, но уже пьяных или больных, так и бездыханных созданий, мертвецов; и утраченным миром детства, не знающим смерти, не допускающим, а утверждающим возможность чуда, радостным миром, в котором ничто не повторяется, но все — в первый раз, словно непрекращающееся Рождество.

    Да, «Рождество» ни разу не упоминается в самом стихотворении. Но в этот странный сон оно то и дело прорывается, оставляет заблудившемуся между мирами печальному человеку свои приметы: снежинку на вагоне, мед огней, аромат халвы, сияние праздничного пирога и, наконец, — острое чувство непонятно откуда взявшейся надежды, которая изо всех сил бьется в трижды повторяющемся «как будто» в последней строфе. Доверится ли человек этим приметам, решится ли пойти по этим следам, очнется ли он ото сна в мире вечного Рождества, или же проснется обратно в свой тоскливый мир, по иронии судьбы называющий каждый год на пути к собственному умиранию «новым»? Бродский оставляет ответ на этот вопрос нам, читателям его сна.

    P.S.

    Через 10 лет, в 1971 году, Бродский напишет еще одно рождественское и очень известное стихотворение «В Рождество мы все немного волхвы». Действие там снова происходит на Новый год, и в этом стихотворении уже тридцатилетний поэт, много переживший за десятилетие, прочитавший Евангелие, совершенно забудет о «необъяснимой тоске», откажется от «как будто» в отношении чуда и совершенно иначе посмотрит на новогоднюю суету. Рождество станет для поэта единственной и подлинной реальностью, но об этом нам еще предстоит поговорить.

    Для подготовки статьи использованы материалы: Н. Богомолов «От Пушкина до Кибирова: Статьи о русской литературе, преимущественно о поэзии»; О. Лекманов «Книга об акмеизме и другие работы»; «Рождество: точка отсчета. Беседа Иосифа Бродского с Петром Вайлем»; И. Шишкина «Концептосфера рождественских стихотворений И. Бродского»; Т. Гай «Иосиф Бродский. Рождественский цикл»; О. Лекманов, А. Сергеева-Клятис «“Рождественские стихи” Иосифа Бродского»; Е. Айзенштейн «Рождественские стихи Бродского»; Б. Янгфельдт «Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском»

    Читайте также:

    foma.ru

    Рождественские стихи Иосифа Бродского: falyosa — LiveJournal

    С Рождеством!

    Рождественский романс

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.
    [Spoiler (click to open)]
    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой,
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый Год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних,
    и пахнет сладкою халвою;
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый Год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.

    28 декабря 1961

    Рождество 1963 года

    Спаситель родился
    в лютую стужу.
    В пустыне пылали пастушьи костры.
    Буран бушевал и выматывал душу
    из бедных царей, доставлявших дары.
    Верблюды вздымали лохматые ноги.
    Выл ветер.
    Звезда, пламенея в ночи,
    смотрела, как трех караванов дороги
    сходились в пещеру Христа, как лучи.

    1963 -- 1964

    Рождество 1963

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Звезда светила ярко с небосвода.
    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
    Шуршал песок. Костер трещал у входа.
    Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
    И тени становились то короче,
    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
    что жизни счет начнется с этой ночи.
    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Крутые своды ясли окружали.
    Кружился снег. Клубился белый пар.
    Лежал младенец, и дары лежали.

    январь 1964

    ***

    В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
    Из-за банки кофейной халвы
    Производит осаду прилавка
    грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
    Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
    Хаос лиц, и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
    исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
    ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою - нимб золотой.

    Пустота. Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
    Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней, неизбежнее чудо.
    Постоянство такого родства -
    основной механизм Рождества.

    То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
    все столы. Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая
    в человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.

    Валит снег; не дымят, но трубят
    трубы кровель. Все лица, как пятна.
    Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
    Кто грядет - никому непонятно:
    мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.

    Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
    возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
    ощущаешь в себе без стыда;
    смотришь в небо и видишь - звезда.

    24 декабря 1971 года.

    Рождественская звезда

    В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
    чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
    младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
    мело, как только в пустыне может зимой мести.
    Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
    из воловьих ноздрей, волхвы - Балтазар, Гаспар,
    Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
    Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
    Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
    на лежащего в яслях ребенка, издалека,
    из глубины Вселенной, с другого ее конца,
    звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

    24 декабря 1987

    Бегство в Египет

    ...погонщик возник неизвестно откуда.

    В пустыне, подобранной небом для чуда,
    по принципу сходства, случившись ночлегом,
    они жгли костер. В заметаемой снегом
    пещере, своей не предчувствуя роли,
    младенец дремал в золотом ореоле
    волос, обретавших стремительно навык
    свеченья - не только в державе чернявых,
    сейчас, но и вправду подобно звезде,
    покуда земля существует: везде.

    25 декабря 1988

    Бегство в Египет (2)

    В пещере (какой ни на есть, а кров!
    Надежней суммы прямых углов!)
    в пещере им было тепло втроем;
    пахло соломою и тряпьем.
    Соломенною была постель.
    Снаружи молола песок метель.
    И, вспоминая ее помол,
    спросонья ворочались мул и вол.
    Мария молилась; костер гудел.
    Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
    Младенец, будучи слишком мал
    чтоб делать что-то еще, дремал.
    Еще один день позади — с его
    тревогами, страхами; с «о-го-го»
    Ирода, выславшего войска;
    и ближе еще на один — века.
    Спокойно им было в ту ночь втроем.
    Дым устремлялся в дверной проем,
    чтоб не тревожить их. Только мул
    во сне (или вол) тяжело вздохнул.
    Звезда глядела через порог.
    Единственным среди них, кто мог
    знать, что взгляд ее означал,
    был Младенец; но он молчал.

    Декабрь 1995

    ***

    Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
    используй, чтоб холод почувствовать, щели
    в полу, чтоб почувствовать голод - посуду,
    а что до пустыни, пустыня повсюду.

    Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
    огонь, очертанья животных, вещей ли,
    и - складкам смешать дав лицо с полотенцем -
    Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.

    Представь трех царей, караванов движенье
    к пещере; верней, трех лучей приближенье
    к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
    (Младенец покамест не заработал
    на колокол с эхом в сгустившейся сини).
    Представь, что Господь в Человеческом Сыне
    впервые Себя узнает на огромном
    впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.

    1989

    ***

    Не важно, что было вокруг, и не важно,
    о чем там пурга завывала протяжно,
    что тесно им было в пастушьей квартире,
    что места другого им не было в мире.

    Во-первых, они были вместе. Второе,
    и главное, было, что их было трое,
    и всё, что творилось, варилось, дарилось
    отныне, как минимум, на три делилось.

    Морозное небо над ихним привалом
    с привычкой большого склоняться над малым
    сверкало звездою - и некуда деться
    ей было отныне от взгляда младенца.

    Костер полыхал, но полено кончалось;
    все спали. Звезда от других отличалась
    сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
    способностью дальнего смешивать с ближним.

    25 декабря 1990

    ***

    Младенец, Мария, Иосиф, цари,
    скотина, верблюды, их поводыри,
    в овчине до пят пастухи-исполины
    - все стало набором игрушек из глины.

    В усыпанном блестками ватном снегу
    пылает костер. И потрогать фольгу
    звезды пальцем хочется; собственно, всеми
    пятью - как младенцу тогда в Вифлееме.

    Тогда в Вифлееме все было крупней.
    Но глине приятно с фольгою над ней
    и ватой, розбросанной тут как попало,
    играть роль того, что из виду пропало.

    Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
    теперь с недоступной для них высоты
    - полночным прохожим в окошко конурки
    из космоса смотришь на эти фигурки.

    Там жизнь продолжается, так как века
    одних уменьшают в объеме, пока
    другие растут - как случилось с Тобою.
    Там бьются фигурки со снежной крупою,

    и самая меньшая пробует грудь.
    И тянет зажмуриться, либо - шагнуть
    в другую галактику, в гулкой пустыне
    которой светил - как песку в Палестине.

    Декабрь 1991

    Колыбельная

    Родила тебя в пустыне
    я не зря.
    Потому что нет в помине
    в ней царя.

    В ней искать тебя напрасно.
    В ней зимой
    стужи больше, чем пространства
    в ней самой.

    У одних - игрушки, мячик,
    дом высок.
    У тебя для игр ребячьих -
    весь песок.

    Привыкай, сынок, к пустыне
    как к судьбе.
    Где б ты ни был, жить отныне
    в ней тебе.

    Я тебя кормила грудью.
    А она
    приучила взгляд к безлюдью,
    им полна.

    Той звезде, на расстояньи
    страшном, в ней
    твоего чела сиянье,
    знать видней.

    Привыкай, сынок, к пустыне.
    Под ногой,
    окромя нее, твердыни
    нет другой.

    В ней судьба открыта взору
    за версту.
    В ней легко узнаешь гору
    по кресту.

    Не людские, знать, в ней тропы!
    Велика
    и безлюдна она, чтобы
    шли века.

    Привыкай, сынок, к пустыне,
    как щепоть
    к ветру, чувствуя, что ты не
    только плоть.

    Привыкай жить с этой тайной:
    чувства те
    пригодятся, знать, в бескрайне
    пустоте.

    Не хужей она, чем эта:
    лишь длинней,
    и любовь к тебе - примета
    места в ней.

    Привыкай к пустыне, милый,
    и к звезде,
    льющей свет с такою силой
    в ней везде,

    точно лампу жжет, о Сыне
    в поздний час
    вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
    дольше нас.

    Декабрь 1992

    25. XII.1993

    Что нужно для чуда? Кожух овчара,
    щепотка сегодня, крупица вчера,
    и к пригоршне завтра добавь на глазок
    огрызок пространства и неба кусок.

    И чудо свершится. Зане чудеса,
    к земле тяготея, хранят адреса,
    настолько добраться стремясь до конца,
    что даже в пустыне находят жильца.

    А если ты дом покидаешь - включи
    звезду на прощанье в четыре свечи,
    чтоб мир без вещей освещала она,
    вослед тебе глядя, во все времена.

    1993
    Рождественские стихи Иосифа Бродского

    falyosa.livejournal.com

    Рождественские стихи Иосифа Бродского: tiina — LiveJournal

    С Рождеством!

    Рождественский романс

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.
    [Spoiler (click to open)]
    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой,
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый Год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних,
    и пахнет сладкою халвою;
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый Год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.

    28 декабря 1961

    Рождество 1963 года

    Спаситель родился
    в лютую стужу.
    В пустыне пылали пастушьи костры.
    Буран бушевал и выматывал душу
    из бедных царей, доставлявших дары.
    Верблюды вздымали лохматые ноги.
    Выл ветер.
    Звезда, пламенея в ночи,
    смотрела, как трех караванов дороги
    сходились в пещеру Христа, как лучи.

    1963 -- 1964

    Рождество 1963

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Звезда светила ярко с небосвода.
    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
    Шуршал песок. Костер трещал у входа.
    Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
    И тени становились то короче,
    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
    что жизни счет начнется с этой ночи.
    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Крутые своды ясли окружали.
    Кружился снег. Клубился белый пар.
    Лежал младенец, и дары лежали.

    январь 1964

    ***

    В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
    Из-за банки кофейной халвы
    Производит осаду прилавка
    грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
    Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
    Хаос лиц, и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
    исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
    ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою - нимб золотой.

    Пустота. Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
    Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней, неизбежнее чудо.
    Постоянство такого родства -
    основной механизм Рождества.

    То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
    все столы. Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая
    в человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.

    Валит снег; не дымят, но трубят
    трубы кровель. Все лица, как пятна.
    Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
    Кто грядет - никому непонятно:
    мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.

    Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
    возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
    ощущаешь в себе без стыда;
    смотришь в небо и видишь - звезда.

    24 декабря 1971 года.

    Рождественская звезда

    В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
    чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
    младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
    мело, как только в пустыне может зимой мести.
    Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
    из воловьих ноздрей, волхвы - Балтазар, Гаспар,
    Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
    Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
    Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
    на лежащего в яслях ребенка, издалека,
    из глубины Вселенной, с другого ее конца,
    звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.

    24 декабря 1987

    Бегство в Египет

    ...погонщик возник неизвестно откуда.

    В пустыне, подобранной небом для чуда,
    по принципу сходства, случившись ночлегом,
    они жгли костер. В заметаемой снегом
    пещере, своей не предчувствуя роли,
    младенец дремал в золотом ореоле
    волос, обретавших стремительно навык
    свеченья - не только в державе чернявых,
    сейчас, но и вправду подобно звезде,
    покуда земля существует: везде.

    25 декабря 1988

    Бегство в Египет (2)

    В пещере (какой ни на есть, а кров!
    Надежней суммы прямых углов!)
    в пещере им было тепло втроем;
    пахло соломою и тряпьем.
    Соломенною была постель.
    Снаружи молола песок метель.
    И, вспоминая ее помол,
    спросонья ворочались мул и вол.
    Мария молилась; костер гудел.
    Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
    Младенец, будучи слишком мал
    чтоб делать что-то еще, дремал.
    Еще один день позади — с его
    тревогами, страхами; с «о-го-го»
    Ирода, выславшего войска;
    и ближе еще на один — века.
    Спокойно им было в ту ночь втроем.
    Дым устремлялся в дверной проем,
    чтоб не тревожить их. Только мул
    во сне (или вол) тяжело вздохнул.
    Звезда глядела через порог.
    Единственным среди них, кто мог
    знать, что взгляд ее означал,
    был Младенец; но он молчал.

    Декабрь 1995

    ***

    Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере,
    используй, чтоб холод почувствовать, щели
    в полу, чтоб почувствовать голод - посуду,
    а что до пустыни, пустыня повсюду.

    Представь, чиркнув спичкой, ту полночь в пещере,
    огонь, очертанья животных, вещей ли,
    и - складкам смешать дав лицо с полотенцем -
    Марию, Иосифа, сверток с Младенцем.

    Представь трех царей, караванов движенье
    к пещере; верней, трех лучей приближенье
    к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал
    (Младенец покамест не заработал
    на колокол с эхом в сгустившейся сини).
    Представь, что Господь в Человеческом Сыне
    впервые Себя узнает на огромном
    впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.

    1989

    ***

    Не важно, что было вокруг, и не важно,
    о чем там пурга завывала протяжно,
    что тесно им было в пастушьей квартире,
    что места другого им не было в мире.

    Во-первых, они были вместе. Второе,
    и главное, было, что их было трое,
    и всё, что творилось, варилось, дарилось
    отныне, как минимум, на три делилось.

    Морозное небо над ихним привалом
    с привычкой большого склоняться над малым
    сверкало звездою - и некуда деться
    ей было отныне от взгляда младенца.

    Костер полыхал, но полено кончалось;
    все спали. Звезда от других отличалась
    сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним,
    способностью дальнего смешивать с ближним.

    25 декабря 1990

    ***

    Младенец, Мария, Иосиф, цари,
    скотина, верблюды, их поводыри,
    в овчине до пят пастухи-исполины
    - все стало набором игрушек из глины.

    В усыпанном блестками ватном снегу
    пылает костер. И потрогать фольгу
    звезды пальцем хочется; собственно, всеми
    пятью - как младенцу тогда в Вифлееме.

    Тогда в Вифлееме все было крупней.
    Но глине приятно с фольгою над ней
    и ватой, розбросанной тут как попало,
    играть роль того, что из виду пропало.

    Теперь Ты огромней, чем все они. Ты
    теперь с недоступной для них высоты
    - полночным прохожим в окошко конурки
    из космоса смотришь на эти фигурки.

    Там жизнь продолжается, так как века
    одних уменьшают в объеме, пока
    другие растут - как случилось с Тобою.
    Там бьются фигурки со снежной крупою,

    и самая меньшая пробует грудь.
    И тянет зажмуриться, либо - шагнуть
    в другую галактику, в гулкой пустыне
    которой светил - как песку в Палестине.

    Декабрь 1991

    Колыбельная

    Родила тебя в пустыне
    я не зря.
    Потому что нет в помине
    в ней царя.

    В ней искать тебя напрасно.
    В ней зимой
    стужи больше, чем пространства
    в ней самой.

    У одних - игрушки, мячик,
    дом высок.
    У тебя для игр ребячьих -
    весь песок.

    Привыкай, сынок, к пустыне
    как к судьбе.
    Где б ты ни был, жить отныне
    в ней тебе.

    Я тебя кормила грудью.
    А она
    приучила взгляд к безлюдью,
    им полна.

    Той звезде, на расстояньи
    страшном, в ней
    твоего чела сиянье,
    знать видней.

    Привыкай, сынок, к пустыне.
    Под ногой,
    окромя нее, твердыни
    нет другой.

    В ней судьба открыта взору
    за версту.
    В ней легко узнаешь гору
    по кресту.

    Не людские, знать, в ней тропы!
    Велика
    и безлюдна она, чтобы
    шли века.

    Привыкай, сынок, к пустыне,
    как щепоть
    к ветру, чувствуя, что ты не
    только плоть.

    Привыкай жить с этой тайной:
    чувства те
    пригодятся, знать, в бескрайне
    пустоте.

    Не хужей она, чем эта:
    лишь длинней,
    и любовь к тебе - примета
    места в ней.

    Привыкай к пустыне, милый,
    и к звезде,
    льющей свет с такою силой
    в ней везде,

    точно лампу жжет, о Сыне
    в поздний час
    вспомнив, Тот, Кто сам в пустыне
    дольше нас.

    Декабрь 1992

    25. XII.1993

    Что нужно для чуда? Кожух овчара,
    щепотка сегодня, крупица вчера,
    и к пригоршне завтра добавь на глазок
    огрызок пространства и неба кусок.

    И чудо свершится. Зане чудеса,
    к земле тяготея, хранят адреса,
    настолько добраться стремясь до конца,
    что даже в пустыне находят жильца.

    А если ты дом покидаешь - включи
    звезду на прощанье в четыре свечи,
    чтоб мир без вещей освещала она,
    вослед тебе глядя, во все времена.

    1993
    Рождественские стихи Иосифа Бродского

    tiina.livejournal.com

    Иосиф Бродский. Рождественский цикл

    Иосиф Бродский написал двадцать три стихотворения, посвященных Рождеству и Новому году. Их обычно объединяют в один Рождественский цикл, но по времени он все-таки разделен на два периода.

    Первый - ранний, советский (1961-1973 гг), в котором значительно меньше стихотворений, всего семь; второй – поздний, американский (1987-1995 гг), включающий основной корпус стихов этого уникального цикла, аналогов которому в русской поэзии не существует.

    В первом много личных переживаний и эмоций Иосифа Бродского,  его включенности в жизнь, в которой много горечи, одиночества и пустоты.

    Во втором - от стихотворений веет холодной вечностью, в них почти нет личных эмоций, есть некая отстраненность, словно поэт смотрит на жизнь как молчаливый и посторонний наблюдатель.

    В первом больше - о том, что происходит рядом с Рождеством и по его поводу, во втором - о самом Рождестве, о чуде появления Богочеловека.  В ранних стихах – тоска, грусть, тягостная атмосфера, наполненная ожиданием худшего. В поздних - повседневность уходит в тень, затухая и исчезая в событии, свершившемся в далеком Вифлееме. Тема вечности становится определяющей.

    Говорят, что цикл появился в результате обсуждения с Анной Андреевной Ахматовой, как переложить библейскую историю в стихи, но так, чтобы они были не хуже пастернаковского  цикла, а с другой - стала бы понятной  простому человеку сама Священная история.

    Но в одном из интервью Иосиф Бродский рассказывает, что цикл вырос из простой картинки "Поклонение волхвов", которую он вырезал из журнала и повесил на стенку. Он часто и подолгу смотрел на нее и однажды ему захотелось написать стихи на эту тему.

    Фра Анджелико. Поклонение волхвов

    А еще он переводил цикл «La corona» английского поэта Джона Донна XVII века, состоящий из семи сонетов  на евангельскую историю, включавшую ее основные вехи: Благовещение, Рождество, Храм, Распятие, Воскресение, Вознесение.

    Это, видимо, был прообраз того цикла, который Бродский сумел реализовать в Рождественской теме. У Джона Донна Бродский научился еще одному: переводу небесного на язык земного. Рождественский цикл  фактически и есть такой перевод.

    Исследователи видят  влияние на цикл  Блока и других русских поэтов. Но Иосиф Бродский так сумел синтезировать русскую традицию XX века, что соединил в себе все: и серебряный век, и шестидесятые годы, давшие на мгновение ощущения свободы, и конец  XX века. Поэзия Иосифа Бродского сама стала итогом  века двадцатого.

    Вифлеемская звезда

    Рождественский цикл вырастал постепенно в течение всей жизни поэта: каждый год по одному стихотворению за исключением десятилетнего перерыва между жизнью в Советском Союзе и жизнью в эмиграции. И все - на одну тему. Цикл рассказывает скорее о самом поэте, вехах его становления, развития, настроениях и  мыслях.

    Начинается цикл с "Рождественского романса", а заканчивается "Бегством в Египет" (2). Из ранних стихов цикла самое страшное и наиболее сильное впечатление  производит на меня стихотворение  "Новый год на Канатчиковой даче". Канатчикова дача -  московская психиатрическая больница, известная в народе больше как Кащенко.

    Бродский с ужасом вспоминает как его накачивали транквилизаторами, потом ночью будили, опускали в ванну с ледяной  водой, окутывали мокрыми простынями и заталкивали между двумя батареями. Простыни высыхали и впивались в тело. Это была такая пытка.

    Рождественский гусь

    Человек был распят между двумя батареями и одновременно был похож на рождественского гуся. Вот от имени такого "рождественского гуся" и идет рассказ. Психиатрическая больница, хуже тюрьмы, потому что в тюрьме есть конец, дальний или близкий, а в психиатричке конца нет. Человек совершенно бесправен и без всякой надежды выйти из нее когда-нибудь.

    Стихотворение - это монолог пациента, который пытается убежать от реальности в сон, спрятать голову и себя от ужаса реальности. Но есть здесь и другой смысл. Рождественский гусь - это сам поэт,который везде чужой и годится только как жертва, приготовленная к праздничному столу. И в этой участи он похож на Спасителя.

    Спать, рождественский гусь,
    отвернувшись к стене,
    с темнотой на спине,
    разжигая, как искорки бус,
    свой хрусталик во сне.

    Ни волхвов, ни осла,
    ни звезды, ни пурги,
    что Младенца от смерти спасла,
    расходясь, как круги
    от удара весла.

    Расходясь будто нимб
    в шумной чаще лесной
    к белым платьицам нимф,
    и зимой, и весной
    разрезать белизной
    ленты вздувшихся лимф
    за больничной стеной.

    Спи, рождественский гусь.
    Засыпай поскорей.
    Сновидений не трусь
    между двух батарей,
    между яблок и слив
    два крыла расстелив,
    головой в сельдерей.

    Это песня сверчка
    в красном плинтусе тут,
    словно пенье большого смычка,
    ибо звуки растут,
    как сверканье зрачка
    сквозь большой институт.

    «Спать, рождественский гусь,
    потому что боюсь
    клюва — возле стены
    в облаках простыни,
    рядом с плинтусом тут,
    где рулады растут,
    где я громко пою
    эту песню мою».

    Нимб пускает круги
    наподобье пурги,
    друг за другом вослед
    за две тысячи лет,
    достигая ума,
    как двойная зима:
    вроде зимних долин
    край, где царь — инсулин.

    Здесь, в палате шестой,
    встав на страшный постой
    в белом царстве спрятанных лиц,
    ночь белеет ключом
    пополам с главврачом
    ужас тел от больниц,
    облаков — от глазниц,
    насекомых — от птиц.
    январь 1964

    Другое стихотворение, "Рождественский романс", которым открывается Рождественский цикл, не такое страшное, как предыдущее, но тоже наполнено безысходностью, безнадежностью и печалью, потому что в той стране, где он жил,  не было ни Рождества, который заменялся суетливым Новым годом, ни Бога, Которого заменил сплошной и поголовный атеизм, ни надежд на изменения.

    Иосиф Бродский

    Но стихотворение наполнено преображениями, обыденность, подчиняясь праздничному волшебству, становится колеблющейся и неузнаваемой, и эти знаки надо еще разгадывать.

    Что за столица здесь описывается - первая или вторая, а может быть  ни та и ни другая, но и та и другая одновременно? Что за  «ночной кораблик негасимый» - кораблик с Адмиралтейского шпиля Ленинграда или Луна?

    Что за «полночный поезд новобрачный»? "Красная стрела"? И "желтая лестница печальная" - лестница синагоги? Стихотворение - сплошная загадка.

    Город плывет, то ли по Москва-реке, то ли по Неве, но  там и там он плывет  в тоске необъяснимой, или во мгле, или в холодном ветре, пронизывающем все стихотворение.

    Во всем и на всех лицах печаль: певец печальный, дворник печальный, иностранец делает печальный снимок. И Рождество  только усиливает печаль и тоску. В конце, подводя итог, поэт кажется, что дает надежду, но она  столь же призрачна, как и все остальное.  Иллюзорность надежды звучит в главных словах  последней строфы  "как будто", которые повторяются трижды.

    Печальный конец печального Рождественского праздника, подмененного Новым годом.

    Рождественский романс

    Евгению Рейну, с любовью

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.

    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой,
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый Год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних,
    и пахнет сладкою халвою;
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый Год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.
    28 декабря 1961

    И той же тоской пронизано следующее стихотворение

    1 января 1965года.
     Волхвы забудут адрес твой.
    Не будет звёзд над головой.
    И только ветра сиплый вой
    расслышишь ты, как встарь.

    Ты сбросишь тень с усталых плеч,
    задув свечу пред тем, как лечь,
    поскольку больше дней, чем свеч
    сулит нам календарь.

    Что это? Грусть? Возможно, грусть.
    Напев знакомый наизусть.
    Он повторяется. И пусть.
    Пусть повторится впредь.

    Пусть он звучит и в смертный час,
    как благодарность уст и глаз
    тому, что заставляет нас
    порою вдаль смотреть.

    И молча глядя в потолок,
    поскольку явно пуст чулок,
    поймёшь, что скупость - лишь залог
    того, что слишком стар.

    Что поздно верить чудесам
    и, взгляд подняв свой к небесам,
    ты вдруг почувствуешь, что сам -
    чистосердечный дар.
    1965

    Наконец, последнее, самое суетливое, самое узнаваемое, и по-настоящему дающее надежду на спасение, потому что в конце звучит не иллюзорное "как будто", а настоящее ощущение в себе  Младенца и Святого Духа, а в небе горит настоящая Звезда.

    24 декабря 1971
    В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
    Из-за банки кофейной халвы
    Производит осаду прилавка
    грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
    Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
    Хаос лиц, и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
    исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
    ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою — нимб золотой.

    Пустота. Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
    Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней, неизбежнее чудо.
    Постоянство такого родства -
    основной механизм Рождества.

    То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
    все столы. Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая
    в человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.

    Валит снег; не дымят, но трубят
    трубы кровель. Все лица, как пятна.
    Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
    Кто грядет — никому непонятно:
    мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.

    Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
    возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
    ощущаешь в себе без стыда;
    смотришь в небо и видишь — звезда.

    (Окончание здесь)

    Тина Гай

    Related posts

    coded by nessus

    sotvori-sebia-sam.ru

    Ом Саи Рам!: Иосиф Бродский «Рождественские стихи»



    Рождественская Звезда из Петербурга
    Иосиф Бродский

    «Рождественские стихи»

    «У меня была идея в свое время, когда мне было 24-25 лет,
    на каждое Рождество писать по стихотворению…»
    (Иосиф Бродский)

    Цикл Иосифа Бродского «Рождественские стихи» начался из юношеского интереса к Библии.

    К 1972 году стихотворений было семь или восемь. После изгнания из страны рождественская тема практически уходит из поэзии Бродского, но, начиная с 1987 года и до конца жизни, он опять каждый год пишет по одному стихотворению накануне Рождества. Открывает «цикл в цикле» «Рождественская звезда». Последним же стало «Бегство в Египет» (2), написанное в декабре 1995 года, за месяц до смерти. Полный цикл стихотворений можно прочитать на сайте, посвященном Иосифу Бродскому.

    РОЖДЕСТВО 1963 ГОДА

    Спаситель родился
    в лютую стужу.
    В пустыне пылали пастушьи костры.
    Буран бушевал и выматывал душу
    из бедных царей, доставлявших дары.
    Верблюды вздымали лохматые ноги.
    Выл ветер.
    Звезда, пламенея в ночи,
    смотрела, как трех караванов дороги
    сходились в пещеру Христа, как лучи.
    1963-1964

    РОЖДЕСТВО 1963

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Звезда светила ярко с небосвода.
    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
    Шуршал песок. Костер трещал у входа.
    Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
    И тени становились то короче,
    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
    что жизни счет начнется с этой ночи.
    Волхвы пришли. Младенец крепко спал,
    Крутые своды ясли окружали.
    Кружился снег. Клубился белый пар.
    Лежал Младенец, и дары лежали.
    Январь 1964

    24 ДЕКАБРЯ 1971 ГОДА

    V.S
    В Рождество все немного волхвы.
    В продовольственных слякоть и давка.
    Из-за банки кофейной халвы
    производит осаду прилавка
    грудой свертков навьюченный люд:
    каждый сам себе царь и верблюд.

    Сетки, сумки, авоськи, кульки,
    шапки, галстуки, сбитые набок.
    Запах водки, хвои и трески,
    мандаринов, корицы и яблок.
    Хаос лиц, и не видно тропы
    в Вифлеем из-за снежной крупы.

    И разносчики скромных даров
    в транспорт прыгают, ломятся в двери,
    исчезают в провалах дворов,
    даже зная, что пусто в пещере:
    ни животных, ни яслей, ни Той,
    над Которою — нимб золотой.

    Пустота. Но при мысли о ней
    видишь вдруг как бы свет ниоткуда.
    Знал бы Ирод, что чем он сильней,
    тем верней, неизбежнее чудо.
    Постоянство такого родства —
    основной механизм Рождества.

    То и празднуют нынче везде,
    что Его приближенье, сдвигая
    все столы. Не потребность в звезде
    пусть еще, но уж воля благая в
    человеках видна издали,
    и костры пастухи разожгли.

    Валит снег; не дымят, но трубят
    трубы кровель. Все лица, как пятна.
    Ирод пьет. Бабы прячут ребят.
    Кто грядет — никому непонятно:
    мы не знаем примет, и сердца
    могут вдруг не признать пришлеца.

    Но, когда на дверном сквозняке
    из тумана ночного густого
    возникает фигура в платке,
    и Младенца, и Духа Святого
    ощущаешь в себе без стыда;
    смотришь в небо и видишь — звезда.

    ***

    Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве.
    В эту пору — разгул Пинкертонам,
    и себя настигаешь в любом естестве
    по небрежности оттиска в оном.
    За такие открытья не требуют мзды;
    тишина по всему околотку.
    Сколько света набилось в осколок звезды,
    на ночь глядя! как беженцев в лодку.
    Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,
    отщепенец, стервец, вне закона.
    За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —
    пар клубами, как профиль дракона.
    Помолись лучше вслух, как второй Назорей,
    за бредущих с дарами в обеих
    половинках земли самозваных царей
    и за всех детей в колыбелях.
    1986

    РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА

    В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
    чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
    Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти;
    мело, как только в пустыне может зимой мести.
    Ему все казалось огромным; грудь матери, желтый пар
    из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар,
    Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
    Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
    Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
    на лежащего в яслях ребенка издалека,
    из глубины Вселенной, с другого ее конца,
    звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
    24 декабря 1987

    БЕГСТВО В ЕГИПЕТ (2)

    В пещере (какой ни на есть, а кров!
    Надежней суммы прямых углов!)
    в пещере им было тепло втроем;
    пахло соломою и тряпьем.
    Соломенною была постель.
    Снаружи молола песок метель.
    И, вспоминая ее помол,
    спросонья ворочались мул и вол.
    Мария молилась; костер гудел.
    Иосиф, насупясь, в огонь глядел.
    Младенец, будучи слишком мал
    чтоб делать что-то еще, дремал.
    Еще один день позади — с его
    тревогами, страхами; с «о-го-го»
    Ирода, выславшего войска;
    и ближе еще на один — века.
    Спокойно им было в ту ночь втроем.
    Дым устремлялся в дверной проем,
    чтоб не тревожить их. Только мул
    во сне (или вол) тяжело вздохнул.
    Звезда глядела через порог.
    Единственным среди них, кто мог
    знать, что взгляд ее означал,
    был Младенец; но он молчал.
    Декабрь 1995


    Рождественский романс

    Плывет в тоске необъяснимой
    среди кирпичного надсада
    ночной кораблик негасимый
    из Александровского сада,
    ночной фонарик нелюдимый,
    на розу желтую похожий,
    над головой своих любимых,
    у ног прохожих.


    Плывет в тоске необъяснимой
    пчелиный хор сомнамбул, пьяниц.
    В ночной столице фотоснимок
    печально сделал иностранец,
    и выезжает на Ордынку
    такси с больными седоками,
    и мертвецы стоят в обнимку
    с особняками.

    Плывет в тоске необъяснимой
    певец печальный по столице,
    стоит у лавки керосинной
    печальный дворник круглолицый,
    спешит по улице невзрачной
    любовник старый и красивый.
    Полночный поезд новобрачный
    плывет в тоске необъяснимой.

    Плывет во мгле замоскворецкой,
    пловец в несчастие случайный,
    блуждает выговор еврейский
    на желтой лестнице печальной,
    и от любви до невеселья
    под Новый Год, под воскресенье,
    плывет красотка записная,
    своей тоски не объясняя.

    Плывет в глазах холодный вечер,
    дрожат снежинки на вагоне,
    морозный ветер, бледный ветер
    обтянет красные ладони,
    и льется мед огней вечерних,
    и пахнет сладкою халвою;
    ночной пирог несет сочельник
    над головою.

    Твой Новый Год по темно-синей
    волне средь моря городского
    плывет в тоске необъяснимой,
    как будто жизнь начнется снова,
    как будто будет свет и слава,
    удачный день и вдоволь хлеба,
    как будто жизнь качнется вправо,
    качнувшись влево.

    28 декабря 1961

    ombhagavan.blogspot.com

    Отзывы к книге «Рождественские стихи» Бродский Иосиф Александрович

    Сейчас только прочла отзыв Вениамина о книге "Рождественские стихи" Иосифа Бродского... Замечательный,
    лаконичный комментарий. Только почему, Вениамин, в стихах не с нами говорит поэт? Разговаривая с Господом,
    прославляя Рождество Богочеловека, конечно же, поэт говорит и с нами, ибо мы все - частичка Его творения,
    все рабы Божьи...

    Вспоминая об истории написания этих стихов, сам Бродский говорил: “У меня была идея в свое время, когда
    мне было 24–25 лет… на каждое Рождество писать по стихотворению… В конце концов, что есть Рождество?
    День рождения Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, чем свой собственный".
    Впоследствии он почти на каждое Рождество Господне писал по стихотворению, из которых составилась книга
    «Рождественский стихи», в которой набралось пятьдесят стихотворений...

    Почти весь цикл этих прекрасных рождественских стихов исполнен восторгом и ощущением чуда Рождества
    Христова ( Богоявления) и Света Вифлеемской звезды... В них переплетаются умилительные бытовые мотивы,
    что-то личное и обаятельное с евангельскими сюжетами, возвышенными, глубокими и таинственными...

    Рождество 1963 года

    Спаситель родился
    в лютую стужу.
    В пустыне пылали пастушьи костры.
    Буран бушевал и выматывал душу
    из бедных царей, доставлявших дары.
    Верблюды вздымали лохматые ноги.
    Выл ветер.
    Звезда, пламенея в ночи,
    смотрела, как трех караванов дороги
    сходились в пещеру Христа, как лучи.

    1963-1964;
    Первая публикация — 1981, Нью-Йорк.
    Это самое первое стихотворение Бродского на рождественский сюжет.

    А вот следующее - "Рождество 1963":

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Звезда светила ярко с небосвода.
    Холодный ветер снег в сугроб сгребал.
    Шуршал песок. Костер трещал у входа.

    Дым шел свечой. Огонь вился крючком.
    И тени становились то короче,
    то вдруг длинней. Никто не знал кругом,
    что жизни счет начнется с этой ночи.

    Волхвы пришли. Младенец крепко спал.
    Крутые своды ясли окружали.
    Кружился снег. Клубился белый пар.
    Лежал младенец, и дары лежали.

    Январь, 1964,
    первая публикация — 1981, Париж

    Хотя церковным человеком Бродский не был, но испытывал огромный интерес к религии, особенно к христианской:
    личность и жертвенный подвиг Иисуса Христа во имя Любви поражали и восхищали поэта… Думаю, что это была одна
    из причин, по которой поэт был арестован (в 1964 году его ссылали в Архангельскую область, в деревню Норенскую).
    А за год до своего ареста, в 23 года, он прочел всю Библию...

    В декабре 1995 года в Нью-Йорке, за месяц до смерти, им было написано последнее рождественское стихотворение
    «Бегство в Египет», которое стало своеобразным итогом всего, что поэт написал на эту тему. Образно говоря,
    эти стихи стали его прощальным рождественским поэтическим выдохом, а может быть, наоборот, - вдохом,
    полным жизни, веры и ощущения личной причастности к ключевому событию мировой истории - к Рождеству Бога:

    "В пещере (какой ни на есть, а кров!
    Надёжней суммы прямых углов!),
    В пещере им было тепло втроём;
    пахло соломою и тряпьём.
    Соломенною была постель.
    Снаружи молола песок метель.
    И, припоминая его помол,
    спросонья ворочались мул и вол.
    Мария молилась; костёр гудел.
    Иосиф, насупясь, в огонь глядел..."

    Хочется надеяться, что за свою любовь к Господу, к Его Рождеству... поэт удостоился Царствия Небесного...

    www.chitalnya.ru


    Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.