Брэдбери рэй стихи


Стихотворения Рэя Брэдбери

С 31 августа по 3 сентября 1970 года в Японии проходил Первый Всемирный симпозиум по научной фантастике. Рэй Брэдбери не смог приехать на этот симпозиум. Он прислал в адрес симпозиума приветствие в виде поэмы. По этому произведению в Токио было поставлено театрализованное представление.

Поэма была напечатана в журнале «Техника — молодежи» (номер 1 за 1971 год) с незначительными сокращениями. С английского перевел Юрий Медведев.

«Они не видели звёзд» — на английском языке. Кратко, смысл стихотворения в том, что человека отличает от животных способность «видеть», то есть созерцать, осмыслять окружающий мир.

Стихотворение может послужить ключом к пониманию религиозных взглядов Брэдбери.

Пафосная, тяжеловесная поэма. При всей странности формы стих отражает вполне традиционные для Брэдбери взгяды на вопрос соотношения религии и интенсивного познания человечеством окружающего мира (в плане полётов в космос), разве что обычно осторожный в выборе выражений писатель неожиданно говорит языком ортодоксального христианина, что, впрочем, не особенно смягчает смелости идей. Поэма впервые была опубликована в 1969 году. Читайте также рассказы «Огненные шары», «Человек» и «Механизмы радости».

Стихотворение Рэя Брэдбери «They have not seen the stars» в переводе Александра Добровольского.

Стихотворение Рэя Брэдбери «Go Panther-Pawed Where All the Mined Truths Sleep» 1987 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «What I Do Is Me — For That I Came» 1977 года в переводе Ю. Качалкиной. Посвящается Джерарду Мэнли Хопкинсу.

Стихотворение Рэя Брэдбери «The Other Me» 1987 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «Troy» 1987 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «Go Not with Ruins in Your Mind» 1981 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «I Die, So Dies the World» 1977 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «Doing Is Being» 1980 года в переводе Ю. Качалкиной.

Стихотворение Рэя Брэдбери «We Have Our Arts So We Won’t Die of Truth» 1977 года в переводе Ю. Качалкиной.

raybradbury.ru

Рэй Брэдбери - Стихи читать онлайн

Рэй Брэдбери

Стихи

Вначале дело шло к тому, что на бумагу просто-напросто ляжет очередное стихотворение. Но потом Дэвид взял его в оборот, стал расхаживать по комнате и при этом бормотал себе под нос еще более истово, чем в прежние годы, удручавшие мизерными гонорарами. Он так самозабвенно шлифовал поэтические грани, что Лиза почувствовала себя забытой, ненужной, отодвинутой в сторону — ей оставалось только дожидаться, пока он закончит творить и снова обратит на нее внимание.

И вот наконец получилось.

На обороте старого конверта еще не высохли чернила, а Дэвид, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами, уже протягивал ей написанное. Она прочла.

— Дэвид… — прошептала она.

От сопереживания у нее тоже задрожали руки.

— Неплохо, верно? — вскричал он. — Чертовски хорошо!

Их скромный домишко закружился вокруг Лизы деревянным вихрем. Она вчитывалась в эти строки, и ей казалось, что слова плавятся и перетекают в живую природу. Бумажный прямоугольник превратился в залитое солнцем окно, за которым вставал незнакомый, ослепительный, янтарный мир! Мысли закачались, как невидимый маятник. Она испуганно вскрикнула и ухватилась за выступ этого окна, чтобы не рухнуть вниз головой в трехмерную невозможность!

— Дэвид, как свежо, как прекрасно… даже страшно.

У нее возникло такое чувство, будто ее сложенные пригоршней ладони держат столбик света: пройди его насквозь — и попадешь в необъятные просторы пения, красок, неизведанных ощущений. Каким-то чудом Дэвид поймал, стреножил и удержал реальность, субстанцию, атомы — взял их в бумажный плен одним росчерком пера!

Он поведал о влажной зелени долины, где тянется вверх эвкалиптовая роща и птицы раскачиваются на ветках. А в чашах цветов жужжат моторчики пчел.

— Блестяще, Дэвид. Лучшее из того, что ты написал!

В тот же миг ее захлестнула внезапная идея, от которой еще сильнее застучало сердце. Ей неудержимо захотелось спуститься в долину и сравнить это тихое место с тем, что описано в стихотворении. Она взяла Дэвида под руку:

— Милый, давай прогуляемся… прямо сейчас.

Окрыленный, Дэвид не стал спорить, и они вдвоем, оставив позади одиноко стоящий среди холмов домик, двинулись по дороге. На полпути она почему-то передумала и захотела вернуться, но прогнала эту мысль, тряхнув своей прекрасной, точеной головкой. В конце тропинки почему-то сгустился зловещий полумрак, неожиданный для этого времени суток. Чтобы скрыть тревогу, она старалась говорить непринужденным тоном:

— Ты так долго бился над этими великолепными стихами. Я всегда знала, что твои труды увенчаются успехом. Чувствую, этот момент настал.

— Благодаря терпению моей жены, — сказал он.

Тропа обогнула высокий утес, и на землю пурпурной завесой упали сумерки.

— Дэвид! — В непрошеной темноте она стиснула его руку и крепко прижалась к нему. — Что произошло? Куда подевалась долина?

— Да вот же она!

— Но почему здесь так темно?

— Хм… да… пожалуй… — Он растерялся.

— Цветы исчезли.

— Не может быть, я их видел сегодня утром!

— И описал в стихотворении. А где дикий виноград?

— Должен быть на месте. Еще и часу не прошло. А ведь и вправду темнеет. Давай-ка поворачивать к дому. — Он и сам оробел, вглядываясь в едва брезжущий свет.

— Я ничего не узнаю, Дэвид. Травы нет, деревья исчезли, и кусты, и лоза, все исчезло!

Она затихла, и тут на них обрушились неестественное молчание равнодушного пространства, непонятное безвременье, безветрие, тягостное и пугающее ощущение пустоты, словно вокруг кто-то прошелся гигантским пылесосом.

Дэвид чертыхнулся, но пустота не ответила эхом.

— Темно, хоть глаз выколи. Завтра утром разберемся.

— А вдруг все это никогда не вернется? — Ее бил озноб.

— Что на тебя нашло?

Она протянула ему старый конверт, исписанный стихами. От бумаги исходил теплый и чистый желтый свет, словно за нею ровно горела свеча.

— Твои стихи достигли совершенства. И даже чего-то большего. Вот что произошло. — Ее голос сделался монотонным и чужим.

Она перечла стихотворение. И похолодела.

— Долина теперь здесь. Читаешь — и будто распахиваешь ворота, идешь тропинкой по колено в траве, вдыхаешь аромат винограда, слушаешь пчел на золотистых воздушных волнах, видишь, как на ветру кувыркаются птицы. Бумага растворяется, перетекает в солнце и воду, в краски жизни. Она не в силах удержать буквы и слова, она оживает!

— Ну, знаешь, — возразил он, — это уж чересчур. Заумь какая-то.

Бок о бок они бежали по тропе. За пределами темного вакуума их встретил ветер.

Сидя у окна в своем скромном домишке, они смотрели в сторону долины. Вокруг по-прежнему царил послеполуденный свет. Не тусклый, не рассеянный, не пустой, как там, в чаше среди гор.

— Ерунда. Стихи не имеют такой силы, — сказал он.

— Слова — это символы. Из них рождаются образы.

— По-твоему, я пошел еще дальше? — язвительно спросил он. — Как же мне это удалось, скажи на милость? — Потрясая старым конвертом, он хмуро вглядывался в рукописные строчки. — Выходит, я создал нечто большее, чем символы — материю и энергию. Не ужели я сжал, спрессовал, сконцентрировал саму жизнь? Неужели материя проходит сквозь мое сознание, как лучи света через увеличительное стекло, чтобы превратиться в тонкий, ослепительный язычок пламени? Стало быть, я способен сделать отпечаток жизни, выжечь его на бумаге этим язычком огня? Боже правый, от таких мыслей недолго свихнуться!

По дому, кружась, пролетел ветер.

— Если мы с тобой еще не свихнулись, — проговорила Лиза, обмирая от этого шороха, — есть только один способ проверить наши подозрения.

— Какой же?

— Поймать ветер.

— Поймать? Посадить в клетку? Обнести бумажно-чернильной стеной?

Она кивнула.

— Нет, я не стану себя дурачить. — Дэвид покачал головой.

Увлажнив губы, он долгое время сидел молча. Потом, проклиная себя за любопытство, перешел к столу и неловко подвинул поближе перо и чернильницу. Его взгляд упал на жену, потом на ветреный пейзаж за окном. Обмакнув перо, он начал выводить на бумаге ровный, таинственный след.

Вдруг наступило полное безветрие.

— Ветер, — промолвил он, — посажен в клетку. Чернила высохли.

Заглядывая ему через плечо, она читала стихи и погружалась в стремительные прохладные струи, отдавалась бризу далеких океанов, вдыхала запахи пшеничных акров и початков молодой кукурузы, а еще кирпично-цементный угар больших городов.


libking.ru

Неизвестный Рэй Брэдбери / Поэзия / magSpace.ru

Кантата во славу восьмого дня,
возвещающая наступление дня девятого (Перевод А. Молокина)

Раздался Глас средь Тьмы, и грянул Свет,
И странные на Свет летели твари,
И Землю постепенно заселяли,
Ее поля, пустыни и сады.
Все это нам с рождения известно,
Рукой Огня записаны в крови
Семь первых дней,
Семь долгих дней творенья…

И вот сейчас мы, дети этих дней,
Наследники Восьмого Дня,
Дня Бога,
Или, верней сказать,
Дня Человека,
На тающем снегу стоим, и Время
Бушует и под горло подступает.

Но птицы предрассветные поют,
И мы по-птичьи расправляем тело,
И тянемся к таким далеким звездам…
Мы вновь лететь готовы на Огонь.

И в это время Рождества Христова,
Мы славим День Восьмой —
День Человека,
Конец Восьмого Дня —
Конец Дня Бога,
Все миллионы миллионов лет,
Что тянутся от первого восхода,
Предел которым наш Исход кладет.

И наше тело — воплощенье Бога —
Изменится и в огненном полете
Сольется с ярым солнечным огнем.
И на Девятый День взойдет светило,
И различим мы в утреннем ознобе
Чуть слышный зов далекой новой тверди.
И устремимся в новые сады,
И в новых землях вновь себя узнаем,
И новые пустыни оживим.

Мы наугад себя швыряем в поиск.

Пока же мы стоим, на звезды глядя,
Летят сквозь тьму посланы Аполлона

Чтоб, во вселенной отыскав Иисуса,
Его спросить — что знает он о нас?

В глубинах тайных Бездны Мировой
Он шел, шагами меряя пространство.
Являлся ль он в немыслимых мирах,
Что нам не снились в снах внутриутробных?
Ступал ли на пустынный берег моря,
Как в Галилее в давние года?
Нашлись ли души праведные там,
Вобравшие весь свет его ученья?
Святые Девы? Нежные Хоралы?
Благословенья? Есть там Кара Божья?

И, наполняя мир дрожащим светом,
Одна среди несчитанных огней,
И ужасая и благословляя,
Светила ли чудесная звезда,
Подобная звезде над Вифлеемом,
В чужой, холодной, предрассветной мгле?

В мирах далеких от Земного мира
Встречали ли Волхвы седой рассвет
В парном дыханье блеющего хлева,
Что позже стал святынею для всех,
Чтобы взглянуть на чудного ребенка,
Так непохожего на Сына Человека?

Так сколько новых Вифлеемских звезд
Взошло меж Орионом и Кентавром?
И сколько раз безгрешное рожденье
Чудесно освятило их миры?

И Ирод тамошний, трясущейся рукою
Подписывая свой приказ безумный
И посылая извергов-солдат
На избиенье нелюдских младенцев,
Лелеял мысль о сохраненье царства
В безвестных землях, что от нас скрывает
Туманность Лошадиной Головы?

Конечно, это так и должно быть!

Ведь в этот день, во время Рождества,
Наш долгий день — уже восьмой по счету,
Мы видим свет, сияющий сквозь тьму,
А существа, взлетевшие над Тьмою,
Какой бы мир иль век не создал их,
Срывая ночь с полуокрепших крыльев,
Безудержно должны лететь на Свет.
Ведь дети всех миров неисчислимых
С рождения боятся темноты,
Что черной кровью пропитала воздух
И в души нам сочится сквозь зрачки.

Совсем неважно, на кого похожи
Те существа, что искорку души
Несут сквозь мрак и холод долгой ночи,
Им — обрести Спасение свое!

В мирах далеких злое лихолетье,
Глухая, беспросветная година
Кончается пречистым снегопадом,
Рождением чудесного ребенка!
Дитя?
Средь буйных радуг Андромеды?
Тогда какие у него глаза?
И сколько рук?
Вы сосчитайте пальцы!
Он человек?
Да разве это важно!

Пусть будет он сияньем бледно-синим,
Как тихая лагуна под луною,
Пускай играет весело в глубинах
Средь странных рыб, похожих на людей,
Пусть кровь его — чернила осьминогов,
Пусть едкие кислотные дожди
Чудовищной пылающей планеты —
Лишь ласка нежная его ребячьей коже.

Христос свободно ходит по Вселенной
И в звезды претворяет плоть свою.
Среди людей — во всем на нас похожий,
Привычный, как и мы, к земной стихии,
Он носит человеческое тело,
Что так обычно нашему уму.
В иных мирах — скользит, летит, струится,
У нас он ходит, словно человек.

Ведь каждый луч из звездных легионов
Несет в себе святой Библейский свиток,
Пространство наполняя Словом Божьим.
На миллионах разных языков
Вздыхают и тоскуют, внемлют, ждут,
Когда же явится Христос пред ними
С побагровевших грозовых небес.

Шагая над глубинами морей,
Вскипающими яростью звериной,
Вспухающими бешеной опарой,
Христос имеет множество имен.
Мы так его зовём,
Они — иначе,
Но сладко имя на любых устах.

Любому он дары свои приносит,
Вино и хлеб для жителей Земли,
Другим мирам — совсем другую пищу.
Но утренняя трапеза всегда
Обильна и щедра, как взрыв сверхновой,
Всегда скудна последняя вечеря,
Ведь там — одни надежды да мечты.
Так было и у нас давно когда-то,
Когда ещё он не взошел на крест.
У нас он мертв,
Но Там — ещё не умер.

Пока ещё несмелый, весь в сомненьях
Наш род земной. Но, напрягая разум,
Себя металлом прочным одевает
И возжигает искорку огня,
Чтоб в зеркале межзвездного пространства
Собою беззаботно любоваться.
И Человек, построивший ракеты,
Шагает горделиво и покорно
В бурлящее, огромное пространство,
Лишь одного боясь, что слишком рано,
Что спят еще бессчетные миры.

Мы, благодарные за высшее доверье,
Несем Вселенной плоть и кровь Христову,
Идем, чтоб предложить вино и хлеб
Далеким звездам и другим планетам.
Мы щедро дарим первое причастье
Пока что незнакомым чужеземцам,
Мы рассылаем ангелов небесных
Во все концы обширнейших миров,
Чтоб возвестить, что мы уже ступили
На воды бесконечного Пространства,
О тысячах Пришествий и Прощаний
Чудеснейшего Богочеловека,
Что, впаянный в свою стальную келью,
Шагает по приливному потоку
И берегам межзвездных океанов
Несет в себе святую Божью кровь.

Мы Чудо-рыб задумываем, строим,
Разбрасываем их металл по ветру,
Что веет в окружающем пространстве
И мчит в Ночи ночей без остановки.

Мы в небо, как архангелы, взлетаем,
В своих соборах, в тесных гнездах аспид,
Слепящим светом наполняя темень
Пустых межзвездных склепов и могил.

Христос не умер!
Бог нас не оставил!
Коль человек шагает сквозь пространство,
Шагает, чтобы заново воскреснуть
И в Воскресенье обрести Любовь.

Нам страшны безнадежные скитанья
По истощенной нами же планете.
Собрав зерно Земного урожая,
Мы новый сев ведем на новом поле,
Чтоб снять за урожаем урожай.
Так кончатся и Смерть,
И Ночь,
И Бренность,
И наша одинокая тоска.

Мы ищем место далеко в Плеядах,
Где человек с богоподобным телом
Совместно с существами, что как мы,
Когда-то преклонившими колени
Перед Земной Невинностью Святою,
Положит в Ясли чудное дитя.

Готовы Ясли новые и ждут,
Волхвы, на небо глядя, видят звезды
И ангелов, чье тело из металла,
Творящих вечной жизни письмена,
Что Бог скрепляет подписью своею.
Все ближе нам чужие небеса,
Все явственней в бездонном зимнем утре
Мы, спящие весь долгий-долгий путь,
Все десять миллиардов лет полета.
Настанет время возблагодарить,
Принять, понять, использовать во благо
Чудесный дар пульсирующей жизни,
Сжимающейся, как большое сердце,
Чтоб лечь, раскрывшись, Богу на ладонь.

И мы проснемся в дальнем далеке,
В затерянном в ночи кошмаре Зверя,
И вновь увидим вечную звезду,
Сияющую в небе на Востоке,
На всех Востоках всех небес Вселенной,
Над холодом сверкающих сугробов,
Что в Рождество насеялись со звезд.

Подумайте о предстоящем Утре,
Отбросьте страхи, слезы и сомненья,
Соблазны, суету, мольбы, рыданья!
Пускай все сгинет, все оцепенеет —
Вы возродитесь, слыша трубный глас,
Ракетный гром пронзит немое небо,
Звучащий не гордыней, но надеждой.

Внемлите все! Внемлите!
Это — утро!
Внемлите!
Начался Девятый День!
Христос вознесся!
Бог воскрес из мертвых!
Воспрянь, Вселенная! Взгляни — твои светила
В пространстве, полном радости и света,
Подобны чистым агнцам свежих пастбищ,
Над Андромедой светят высоко!

Так славься, славься Новое Рожденье,
Что вырвалось из тьмы и бездны Смерти,
Освобожденное от жадной мертвой хватки
Ее разверстой пасти ледяной.

Под бесконечно чуждым нам светилом,
О Иисус, о Бог, о Человек,
В невероятном теле воплощенный,
Спасителя Спаситель, пульс души
Ты! Ангел, поднятый на небо жаждой
Познать, понять, увидеть и коснуться,
И удивиться самому себе.

В День Рождества, живущие, готовьтесь,
Познать еще неведомых себя!
Над зыбкою бездонною Пучиной
Узрите вы Волхвов, дары несущих.
Чудесные дары — не что иное,
Как Жизнь, та, что нигде конца не знает!
Увидите летящие ракеты,
Как семена, хранящие Начало.
Вам суждено засеять ими Космос!
В День Рождества,
В День Рождества Святого
Люби Его, ты — Сын Его любимый!
Единственный? Или один из многих?
Сегодня все собрались к Одному.
Они пробудятся в тепле ночного хлева,
Что согревает спящего ребенка
И Вечную в него вдыхает Жизнь.

Ты должен сделать шаг в холодный Космос,
Сверкающий нездешнюю зимою,
Чтоб раствориться в простоте невинной
И там уснуть до Нового Рожденья.
О, Новое Святое Рождество!
О, Бог с рукой, простертою далеко!
О, Иисус в мильонах воплощений,
Покинь свою Земную колыбель!
Сам Бог тебе приказывает это,
Вперед шагая, пролагает путь
Для всех твоих грядущих возрождений.

В дни нового Святого Рождества,
Ты, Человек, не вопрошай, не медли,
Ты, Иисус, не медли, не тяни,
Ведь именно сейчас настало Время!
Уже настало Время Уходить.
Встань и иди!
Пришла пора родиться.
Приветствуй Дня Девятого рассвет!
Начни Исход!
Восславь за это Бога!
Воздай хвалу, ликуй и восхищайся
Девятым Днем и Новым Рождеством,
Которое есть Торжество Господне!

magspace.ru

Книжный мир: Рэй Брэдбери. Стихи.

(«The Other Me», 1987, перевод Ю. Качалкиной).

Другого Я мне сложно описать:
мне надо постоянно с ним сверяться.
Но стоит быстро повернуться
к нему лицом,
как он бежит за дверь.
Я сам давным-давно ее открыл.
И так и не закрыл с тех пор.
Порой он слышит мой призыв
и понимает: нужен, нужен!
Он нужен мне. Я — маска без лица.
Мое лицо принадлежит Другому.
У Бога нет к нему претензий. Потому
он к Богу ближе: вместе сочиняют
они большую оперу. А я —
фасад театра для премьеры.
Но вот я, весь бледнея, замираю,
пока его рука проходит сквозь мою:
сначала сквозь запястие, потом —
сквозь локоть, так — до самых пальцев.
Другой меня наденет как перчатку.
(и так же снимет, если надоем).
Его язык шевелится в моем,
Другой рассказывает мною миру
историю таинственной души
в таинственном ее движенье.
Он легок на подъем: легко берется
писать, потом легко бросает.
Играем в прятки с ним неделю за неделей.
Как тяжело мне брать и притворяться,
что если я Другого не найду,
я выживу без грусти и печали.
Я не умру.
Но я умру, когда Другой меня, играючи,
покинет. Где прячется Другой? В моих костях?
В крови? в трясине нервов? И оттуда
Выходит радужное чудо,
сияющий огромный зверь.
Я принимаю правила игры.
Пусть убегает мой Другой, бесценный,
а я прославлю бедного себя,
присвоив вещи беглеца навеки.
Вот шляпа дерзкого мальчишки, например.
Куда он только мог запрятать шляпу,
пока он был во мне?
Другой жесток, сам по себе всегда,
Он в плоть мою одет, но рвется прочь.
Пускай. Чихну и дам Другому волю.
Чихну от пыли первого Творенья,
Застывшей в Космосе (и у меня в носу).
Кто это написал стихотворенье?
Уже ли я, Рэй Брэдбери?
Что я несу!
Конечно — ОН! Другой, беспечный, хитрый,
веселый малый. Вы его зовите,
а Рэя Брэдбери уж нет как нет. «Делать – значит быть» («Doing Is Being», 1980, перевод Ю. Качалкиной).

Трудом — живу. А сделал все — уже томлюсь.
Весь цимес в том, чтоб делать постоянно
хоть что-нибудь. И каждый божий час
себя себе трудами подтверждать.
Когда шериф-закат пальнет в ружье,
окончу день с приятным ощущеньем,
что прожит он не зря.
Мы проявляемся в трудах.
Мы столько о себе не знаем,
пока не заняты и в праздности живем.
Меж тем у каждого внутри сокрыта
большая фабрика незавершенных дел.
Пусть даже дело — дрянь:
бежать и прыгать, кататься на велосипеде,
но и такое, извините, дело
полезнее бездействия вдвойне.
Ну или врем себе, что завтра (скоро!)
мы что-то обязательно начнем!
Довольно врать!
Пустые отговорки —
на завтра перекладывать дела.
Мы — мастера растягивать резину.
Тянуть кота за хвост. Баклуши бить.
Но если б в нас жила собака-непоседа,
она б давно баклушу перегрызла
(сейчас посмотрите внимательно в словарь:
баклуша — остов деревянной ложки).
Коту капризный хвост поднакрутила,
резину в две секунды порвала.
Воспитывай в себе такого пса.
Вернее друга нет у человека. «Проблем в дорогу не бери»  («Go Not with Ruins in Your Mind», 1981, перевод Ю. Качалкиной).

 Проблем в дорогу не бери,

готовясь в дальний край отчалить.
Лежит давно в руинах Рим,
зачем ему твои печали?
Хандришь? Тебе веселый гид
седым покажется Хароном.
Из комнаты отеля вид —
ужасным и односторонним.
Приехав в древний Колизей,
турист, остерегайся драмы;
фотографируй и глазей,
но соль не сыпь себе на раны.
Умерь воображенья пыл,
не представляй античных драк,
в которых ты бы всех убил.
(поверь, ты точно не Спартак).
С тобой могла стрястись беда:
болел, подруга изменила.
Но не езжай тогда сюда!
Найди в себе остаться силы!
Страданья множит красота
для впечатлительных натур.
Такие в Риме есть места, —
не хватит каждый день хлестать
успокоительных микстур.
Здесь каждый камень — друг Нерона,
а под ногами — пыль столетий.
Турист, дыши легко и ровно:
давно Нерона нет на свете.
Смотри, как трескается плоть
холодных статуй в полдень жаркий.
Турист, гони страданья прочь:
удел у этих статуй — жалкий.
Таков же будет твой удел.
Зачем, меланхоличный мой,
ты в Вечный город прилетел?
Скорей лети домой!

«Если я умираю, то со мной умирает весь мир»  («I Die, So Dies the World», 1977, перевод Ю. Качалкиной).
О, бедный мир наивный! Он не знает,
что с ним случится, если я умру!
Со мной уйдет так много человек,
что я их миллионами исчислю.
Я целый континент с собой возьму
в могилу. Пусть живут на нем
мечтатели, смешные смельчаки, —
у всех одна судьба: тонуть со мной,
когда я в Лету стану погружаться.
Безумный эгоист, я порчу все:
я пальцем ловко закрываю солнце.
Что толку в солнце, если нет меня?
Зачем оно другим свободно светит?
Я забираю целую Аляску!
Но с Францией я не определился:
там правил «солнечный» король Людовик,
он чем-то симпатичен мне сейчас.
Пусть Франция пока что остается.
Перерезаю горло Альбиону.
Россию-матушку легко свожу с ума.
Китай зазнавшийся толкаю с пьедестала.
Австралии кладу на грудь кирпич.
Даю пинка Японии. А греки?
Пускай затопит Грецию. Она
и так уже в руинах вся, красотка.
Руинами торгует для туристов!
Так пусть она со мной уйдет на дно.
Во сне потливом я перевернусь
и тут же очень сильно пожелаю
Испанию и Швецию забрать,
большие учинив там беспорядки.
(у Гойи красок нет — изобразить!).
Я так самонадеян, что могу
на небе звезды в свиток завернуть.
…так заворачивают «для собаки»
остаток ужина в кофейне за углом.
Цветы в полях — цинично изничтожить!
Ты, мир, подумай сам на этот счет.
Когда бы ты меня не презирал,
я мог бы взять с собой гораздо меньше.
Но если ты остался при своем,
я тоже, умирая, не струхну.
(Хотя в том случае, когда меня застрелят,
случайно и бесповоротно, я могу
уйти, себя не взяв в дорогу даже…)
Источник  

cb-rzhev.blogspot.com

Будет ласковый дождь (стихотворение) — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

«Будет ласковый дождь» (англ. There Will Come Soft Rains) — короткое (двенадцатистрочное) стихотворение американской лирической поэтессы Сары Тисдэйл, написанное в 1920 году.

Входит в сборник стихов «Flame and Shadow» («Пламя и тень», раздел VIII, стих 1).

Оригинал стихотворения на английском языке:

There will come soft rains and the smell of the ground,
And swallows circling with their shimmering sound;
And frogs in the pool singing at night,
And wild plum trees in tremulous white;
Robins will wear their feathery fire,
Whistling their whims on a low fence-wire;
And not one will know of the war, not one
Will care at last when it is done.
Not one would mind, neither bird nor tree,
If mankind perished utterly;
And Spring herself when she woke at dawn
Would scarcely know that we were gone.

Перевод на русский (цитируется из рассказа Рэя Брэдбери «Будет ласковый дождь», переведенного Львом Ждановым): Долгое время считалось, что этот перевод стихотворения принадлежит Юрию Вронскому, однако это оказалось неверным. Евгений Витковский в предисловии к книге избранного Сары Тисдейл «Реки, текущие к морю» доказывает это[1].

Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах.
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну —
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна… и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.

В книгу избранного Сары Тисдэйл включён другой перевод этого стихотворения (автор — Михаил Рахунов).

Будут сладкими ливни, будет запах полей,
И полёт с гордым свистом беспечных стрижей;
И лягушки в пруду будут славить ночлег,
И деревья в цветы окунутся, как в снег;
Свой малиновка красный наденет убор,
Запоёт, опустившись на низкий забор;
И никто, ни один, знать не будет о том,
Что случилась война, и что было потом.
Не заметят деревья и птицы вокруг,
Если станет золой человечество вдруг,
И весна, встав под утро на горло зимы,
Вряд ли сможет понять, что исчезли все мы.

Существует распространённое, но неверное мнение, будто стихотворение принадлежит перу самого Рэя Брэдбери[2][3].

  • По мотивам стихотворения Сары Тисдэйл была написана глава с тем же названием в постапокалиптическом жанре в сборнике «Марсианские хроники». В главе стихотворение цитируется полностью автоматической системой ухода за домом, которая выбрала его наудачу из своего архива, так как миссис Маклеллан не ответила, ибо её уже не было в живых после ядерной войны[4].
  • В одноимённом мультфильме по мотивам рассказа Рэя Брэдбери, снятом на студии Узбекфильм в 1984 году, сокращённый вариант стихотворения (в переводе Льва Жданова) декламирует голос за кадром в конце, пока идут титры.
  • В одной из локаций постапокалиптической компьютерной игры Fallout 3 можно найти заброшенный дом с роботом, который всё ещё верно служит своим давно погибшим хозяевам. При помощи компьютерного терминала, находящегося в подсобном помещении, роботу можно давать различные указания. Если его попросить почитать стихи детям, робот прочитает «Будет ласковый дождь» двум скелетам в кровати.[5]
  • Существуют песни по этому стихотворению на русском языке. Один вариант сочинила А. Кудрявцева, он звучит в исполнении Елены Камбуровой (альбом «Капли датского короля»)[6]. Другой вариант принадлежит казанскому композитору и автору-исполнителю Сергею Бальцеру[7].
  • Одно из малоизвестных исполнений песни принадлежит Василию Розумному — инженеру ЧАЭС, актёру и композитору. Её можно услышать в документальном фильме «Припять. Порог» 1988 года на 37-й минуте.
  • По мотивам стихотворения написана симфония Ефрема Подгайца «Будет ласковый дождь». В финале симфонии звучит стихотворение в исполнении певицы.
  • Также есть песенный вариант Александра Градского, записанный на студии «МЕЛОДИЯ» .
  • Первая строка стихотворения послужила основой для одноименной песни Веры Матвеевой, однако содержание песни не связано со стихотворением.
  • В фильме Лес призраков главная героиня Сара читает один из куплетов.

ru.wikipedia.org

Рэй Брэдбери - Стихи читать онлайн

Рэй Брэдбери

Стихи

Вначале дело шло к тому, что на бумагу просто-напросто ляжет очередное стихотворение. Но потом Дэвид взял его в оборот, стал расхаживать по комнате и при этом бормотал себе под нос еще более истово, чем в прежние годы, удручавшие мизерными гонорарами. Он так самозабвенно шлифовал поэтические грани, что Лиза почувствовала себя забытой, ненужной, отодвинутой в сторону — ей оставалось только дожидаться, пока он закончит творить и снова обратит на нее внимание.

И вот наконец получилось.

На обороте старого конверта еще не высохли чернила, а Дэвид, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами, уже протягивал ей написанное. Она прочла.

— Дэвид… — прошептала она.

От сопереживания у нее тоже задрожали руки.

— Неплохо, верно? — вскричал он. — Чертовски хорошо!

Их скромный домишко закружился вокруг Лизы деревянным вихрем. Она вчитывалась в эти строки, и ей казалось, что слова плавятся и перетекают в живую природу. Бумажный прямоугольник превратился в залитое солнцем окно, за которым вставал незнакомый, ослепительный, янтарный мир! Мысли закачались, как невидимый маятник. Она испуганно вскрикнула и ухватилась за выступ этого окна, чтобы не рухнуть вниз головой в трехмерную невозможность!

— Дэвид, как свежо, как прекрасно… даже страшно.

У нее возникло такое чувство, будто ее сложенные пригоршней ладони держат столбик света: пройди его насквозь — и попадешь в необъятные просторы пения, красок, неизведанных ощущений. Каким-то чудом Дэвид поймал, стреножил и удержал реальность, субстанцию, атомы — взял их в бумажный плен одним росчерком пера!

Он поведал о влажной зелени долины, где тянется вверх эвкалиптовая роща и птицы раскачиваются на ветках. А в чашах цветов жужжат моторчики пчел.

— Блестяще, Дэвид. Лучшее из того, что ты написал!

В тот же миг ее захлестнула внезапная идея, от которой еще сильнее застучало сердце. Ей неудержимо захотелось спуститься в долину и сравнить это тихое место с тем, что описано в стихотворении. Она взяла Дэвида под руку:

— Милый, давай прогуляемся… прямо сейчас.

Окрыленный, Дэвид не стал спорить, и они вдвоем, оставив позади одиноко стоящий среди холмов домик, двинулись по дороге. На полпути она почему-то передумала и захотела вернуться, но прогнала эту мысль, тряхнув своей прекрасной, точеной головкой. В конце тропинки почему-то сгустился зловещий полумрак, неожиданный для этого времени суток. Чтобы скрыть тревогу, она старалась говорить непринужденным тоном:

— Ты так долго бился над этими великолепными стихами. Я всегда знала, что твои труды увенчаются успехом. Чувствую, этот момент настал.

— Благодаря терпению моей жены, — сказал он.

Тропа обогнула высокий утес, и на землю пурпурной завесой упали сумерки.

— Дэвид! — В непрошеной темноте она стиснула его руку и крепко прижалась к нему. — Что произошло? Куда подевалась долина?

— Да вот же она!

— Но почему здесь так темно?

— Хм… да… пожалуй… — Он растерялся.

— Цветы исчезли.

— Не может быть, я их видел сегодня утром!

— И описал в стихотворении. А где дикий виноград?

— Должен быть на месте. Еще и часу не прошло. А ведь и вправду темнеет. Давай-ка поворачивать к дому. — Он и сам оробел, вглядываясь в едва брезжущий свет.

— Я ничего не узнаю, Дэвид. Травы нет, деревья исчезли, и кусты, и лоза, все исчезло!

Она затихла, и тут на них обрушились неестественное молчание равнодушного пространства, непонятное безвременье, безветрие, тягостное и пугающее ощущение пустоты, словно вокруг кто-то прошелся гигантским пылесосом.

Дэвид чертыхнулся, но пустота не ответила эхом.

— Темно, хоть глаз выколи. Завтра утром разберемся.

— А вдруг все это никогда не вернется? — Ее бил озноб.

— Что на тебя нашло?

Она протянула ему старый конверт, исписанный стихами. От бумаги исходил теплый и чистый желтый свет, словно за нею ровно горела свеча.

— Твои стихи достигли совершенства. И даже чего-то большего. Вот что произошло. — Ее голос сделался монотонным и чужим.

Она перечла стихотворение. И похолодела.

— Долина теперь здесь. Читаешь — и будто распахиваешь ворота, идешь тропинкой по колено в траве, вдыхаешь аромат винограда, слушаешь пчел на золотистых воздушных волнах, видишь, как на ветру кувыркаются птицы. Бумага растворяется, перетекает в солнце и воду, в краски жизни. Она не в силах удержать буквы и слова, она оживает!

— Ну, знаешь, — возразил он, — это уж чересчур. Заумь какая-то.

Бок о бок они бежали по тропе. За пределами темного вакуума их встретил ветер.

Сидя у окна в своем скромном домишке, они смотрели в сторону долины. Вокруг по-прежнему царил послеполуденный свет. Не тусклый, не рассеянный, не пустой, как там, в чаше среди гор.

— Ерунда. Стихи не имеют такой силы, — сказал он.

— Слова — это символы. Из них рождаются образы.

— По-твоему, я пошел еще дальше? — язвительно спросил он. — Как же мне это удалось, скажи на милость? — Потрясая старым конвертом, он хмуро вглядывался в рукописные строчки. — Выходит, я создал нечто большее, чем символы — материю и энергию. Не ужели я сжал, спрессовал, сконцентрировал саму жизнь? Неужели материя проходит сквозь мое сознание, как лучи света через увеличительное стекло, чтобы превратиться в тонкий, ослепительный язычок пламени? Стало быть, я способен сделать отпечаток жизни, выжечь его на бумаге этим язычком огня? Боже правый, от таких мыслей недолго свихнуться!

По дому, кружась, пролетел ветер.

— Если мы с тобой еще не свихнулись, — проговорила Лиза, обмирая от этого шороха, — есть только один способ проверить наши подозрения.

— Какой же?

— Поймать ветер.

— Поймать? Посадить в клетку? Обнести бумажно-чернильной стеной?

Она кивнула.

— Нет, я не стану себя дурачить. — Дэвид покачал головой.

Увлажнив губы, он долгое время сидел молча. Потом, проклиная себя за любопытство, перешел к столу и неловко подвинул поближе перо и чернильницу. Его взгляд упал на жену, потом на ветреный пейзаж за окном. Обмакнув перо, он начал выводить на бумаге ровный, таинственный след.

Вдруг наступило полное безветрие.

— Ветер, — промолвил он, — посажен в клетку. Чернила высохли.

Заглядывая ему через плечо, она читала стихи и погружалась в стремительные прохладные струи, отдавалась бризу далеких океанов, вдыхала запахи пшеничных акров и початков молодой кукурузы, а еще кирпично-цементный угар больших городов.


libking.ru

«Другой Я». Рэй Брэдбери.RU Рей Бредбери.RU

« Стихотворения  

Версия для печати


Стихотворение Рэя Брэдбери «The Other Me» 1987 года в переводе Ю. Качалкиной.

Другого Я мне сложно описать:
мне надо постоянно с ним сверяться.
Но стоит быстро повернуться
к нему лицом,
как он бежит за дверь.
Я сам давным-давно ее открыл.
И так и не закрыл с тех пор.
Порой он слышит мой призыв
и понимает: нужен, нужен!
Он нужен мне. Я — маска без лица.
Мое лицо принадлежит Другому.
У Бога нет к нему претензий. Потому
он к Богу ближе: вместе сочиняют
они большую оперу. А я —
фасад театра для премьеры.
Но вот я, весь бледнея, замираю,
пока его рука проходит сквозь мою:
сначала сквозь запястие, потом —
сквозь локоть, так — до самых пальцев.
Другой меня наденет как перчатку.
(и так же снимет, если надоем).
Его язык шевелится в моем,
Другой рассказывает мною миру
историю таинственной души
в таинственном ее движенье.
Он легок на подъем: легко берется
писать, потом легко бросает.
Играем в прятки с ним неделю за неделей.
Как тяжело мне брать и притворяться,
что если я Другого не найду,
я выживу без грусти и печали.
Я не умру.
Но я умру, когда Другой меня, играючи,
покинет.

Где прячется Другой? В моих костях?
В крови? в трясине нервов? И оттуда
Выходит радужное чудо,
сияющий огромный зверь.
Я принимаю правила игры.
Пусть убегает мой Другой, бесценный,
а я прославлю бедного себя,
присвоив вещи беглеца навеки.
Вот шляпа дерзкого мальчишки, например.
Куда он только мог запрятать шляпу,
пока он был во мне?
Другой жесток, сам по себе всегда,
Он в плоть мою одет, но рвется прочь.
Пускай. Чихну и дам Другому волю.
Чихну от пыли первого Творенья,
Застывшей в Космосе (и у меня в носу).
Кто это написал стихотворенье?
Уже ли я, Рэй Брэдбери?
Что я несу!
Конечно — ОН! Другой, беспечный, хитрый,
веселый малый. Вы его зовите,
а Рэя Брэдбери уж нет как нет.

raybradbury.ru

Рэй Брэдбери - Стихи » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Дэвид — поэт. Однажды он обнаружил, что всё о чём он напишет, пропадает из реальной жизни и оказывается в его стихах — трава, цветы, ветер… От этого его стихи становятся по-настоящему живыми. Дэвид начал писать стихи о животных, потом о людях… Окончательно уверовав в свою гениальность, он собрался написать стихотворение о Вселенной…

Рэй Брэдбери

Стихи

Вначале дело шло к тому, что на бумагу просто-напросто ляжет очередное стихотворение. Но потом Дэвид взял его в оборот, стал расхаживать по комнате и при этом бормотал себе под нос еще более истово, чем в прежние годы, удручавшие мизерными гонорарами. Он так самозабвенно шлифовал поэтические грани, что Лиза почувствовала себя забытой, ненужной, отодвинутой в сторону — ей оставалось только дожидаться, пока он закончит творить и снова обратит на нее внимание.

И вот наконец получилось.

На обороте старого конверта еще не высохли чернила, а Дэвид, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами, уже протягивал ей написанное. Она прочла.

— Дэвид… — прошептала она.

От сопереживания у нее тоже задрожали руки.

— Неплохо, верно? — вскричал он. — Чертовски хорошо!

Их скромный домишко закружился вокруг Лизы деревянным вихрем. Она вчитывалась в эти строки, и ей казалось, что слова плавятся и перетекают в живую природу. Бумажный прямоугольник превратился в залитое солнцем окно, за которым вставал незнакомый, ослепительный, янтарный мир! Мысли закачались, как невидимый маятник. Она испуганно вскрикнула и ухватилась за выступ этого окна, чтобы не рухнуть вниз головой в трехмерную невозможность!

— Дэвид, как свежо, как прекрасно… даже страшно.

У нее возникло такое чувство, будто ее сложенные пригоршней ладони держат столбик света: пройди его насквозь — и попадешь в необъятные просторы пения, красок, неизведанных ощущений. Каким-то чудом Дэвид поймал, стреножил и удержал реальность, субстанцию, атомы — взял их в бумажный плен одним росчерком пера!

Он поведал о влажной зелени долины, где тянется вверх эвкалиптовая роща и птицы раскачиваются на ветках. А в чашах цветов жужжат моторчики пчел.

— Блестяще, Дэвид. Лучшее из того, что ты написал!

В тот же миг ее захлестнула внезапная идея, от которой еще сильнее застучало сердце. Ей неудержимо захотелось спуститься в долину и сравнить это тихое место с тем, что описано в стихотворении. Она взяла Дэвида под руку:

— Милый, давай прогуляемся… прямо сейчас.

Окрыленный, Дэвид не стал спорить, и они вдвоем, оставив позади одиноко стоящий среди холмов домик, двинулись по дороге. На полпути она почему-то передумала и захотела вернуться, но прогнала эту мысль, тряхнув своей прекрасной, точеной головкой. В конце тропинки почему-то сгустился зловещий полумрак, неожиданный для этого времени суток. Чтобы скрыть тревогу, она старалась говорить непринужденным тоном:

— Ты так долго бился над этими великолепными стихами. Я всегда знала, что твои труды увенчаются успехом. Чувствую, этот момент настал.

— Благодаря терпению моей жены, — сказал он.

Тропа обогнула высокий утес, и на землю пурпурной завесой упали сумерки.

— Дэвид! — В непрошеной темноте она стиснула его руку и крепко прижалась к нему. — Что произошло? Куда подевалась долина?

— Да вот же она!

— Но почему здесь так темно?

— Хм… да… пожалуй… — Он растерялся.

— Цветы исчезли.

— Не может быть, я их видел сегодня утром!

— И описал в стихотворении. А где дикий виноград?

— Должен быть на месте. Еще и часу не прошло. А ведь и вправду темнеет. Давай-ка поворачивать к дому. — Он и сам оробел, вглядываясь в едва брезжущий свет.

— Я ничего не узнаю, Дэвид. Травы нет, деревья исчезли, и кусты, и лоза, все исчезло!

Она затихла, и тут на них обрушились неестественное молчание равнодушного пространства, непонятное безвременье, безветрие, тягостное и пугающее ощущение пустоты, словно вокруг кто-то прошелся гигантским пылесосом.

Дэвид чертыхнулся, но пустота не ответила эхом.

— Темно, хоть глаз выколи. Завтра утром разберемся.

— А вдруг все это никогда не вернется? — Ее бил озноб.

— Что на тебя нашло?

Она протянула ему старый конверт, исписанный стихами. От бумаги исходил теплый и чистый желтый свет, словно за нею ровно горела свеча.

— Твои стихи достигли совершенства. И даже чего-то большего. Вот что произошло. — Ее голос сделался монотонным и чужим.

Она перечла стихотворение. И похолодела.

— Долина теперь здесь. Читаешь — и будто распахиваешь ворота, идешь тропинкой по колено в траве, вдыхаешь аромат винограда, слушаешь пчел на золотистых воздушных волнах, видишь, как на ветру кувыркаются птицы. Бумага растворяется, перетекает в солнце и воду, в краски жизни. Она не в силах удержать буквы и слова, она оживает!

— Ну, знаешь, — возразил он, — это уж чересчур. Заумь какая-то.

Бок о бок они бежали по тропе. За пределами темного вакуума их встретил ветер.

Сидя у окна в своем скромном домишке, они смотрели в сторону долины. Вокруг по-прежнему царил послеполуденный свет. Не тусклый, не рассеянный, не пустой, как там, в чаше среди гор.

— Ерунда. Стихи не имеют такой силы, — сказал он.

— Слова — это символы. Из них рождаются образы.

— По-твоему, я пошел еще дальше? — язвительно спросил он. — Как же мне это удалось, скажи на милость? — Потрясая старым конвертом, он хмуро вглядывался в рукописные строчки. — Выходит, я создал нечто большее, чем символы — материю и энергию. Не ужели я сжал, спрессовал, сконцентрировал саму жизнь? Неужели материя проходит сквозь мое сознание, как лучи света через увеличительное стекло, чтобы превратиться в тонкий, ослепительный язычок пламени? Стало быть, я способен сделать отпечаток жизни, выжечь его на бумаге этим язычком огня? Боже правый, от таких мыслей недолго свихнуться!

По дому, кружась, пролетел ветер.

— Если мы с тобой еще не свихнулись, — проговорила Лиза, обмирая от этого шороха, — есть только один способ проверить наши подозрения.

— Какой же?

— Поймать ветер.

— Поймать? Посадить в клетку? Обнести бумажно-чернильной стеной?

Она кивнула.

— Нет, я не стану себя дурачить. — Дэвид покачал головой.

Увлажнив губы, он долгое время сидел молча. Потом, проклиная себя за любопытство, перешел к столу и неловко подвинул поближе перо и чернильницу. Его взгляд упал на жену, потом на ветреный пейзаж за окном. Обмакнув перо, он начал выводить на бумаге ровный, таинственный след.

Вдруг наступило полное безветрие.

— Ветер, — промолвил он, — посажен в клетку. Чернила высохли.

Заглядывая ему через плечо, она читала стихи и погружалась в стремительные прохладные струи, отдавалась бризу далеких океанов, вдыхала запахи пшеничных акров и початков молодой кукурузы, а еще кирпично-цементный угар больших городов.

mybrary.ru

Рэй Брэдбери - Стихи » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

Дэвид — поэт. Однажды он обнаружил, что всё о чём он напишет, пропадает из реальной жизни и оказывается в его стихах — трава, цветы, ветер… От этого его стихи становятся по-настоящему живыми. Дэвид начал писать стихи о животных, потом о людях… Окончательно уверовав в свою гениальность, он собрался написать стихотворение о Вселенной…1.0 — создание файла

Рэй Брэдбери

Стихи

Вначале дело шло к тому, что на бумагу просто-напросто ляжет очередное стихотворение. Но потом Дэвид взял его в оборот, стал расхаживать по комнате и при этом бормотал себе под нос еще более истово, чем в прежние годы, удручавшие мизерными гонорарами. Он так самозабвенно шлифовал поэтические грани, что Лиза почувствовала себя забытой, ненужной, отодвинутой в сторону — ей оставалось только дожидаться, пока он закончит творить и снова обратит на нее внимание.

И вот наконец получилось.

На обороте старого конверта еще не высохли чернила, а Дэвид, лихорадочно поблескивая воспаленными глазами, уже протягивал ей написанное. Она прочла.

— Дэвид… — прошептала она.

От сопереживания у нее тоже задрожали руки.

— Неплохо, верно? — вскричал он. — Чертовски хорошо!

Их скромный домишко закружился вокруг Лизы деревянным вихрем. Она вчитывалась в эти строки, и ей казалось, что слова плавятся и перетекают в живую природу. Бумажный прямоугольник превратился в залитое солнцем окно, за которым вставал незнакомый, ослепительный, янтарный мир! Мысли закачались, как невидимый маятник. Она испуганно вскрикнула и ухватилась за выступ этого окна, чтобы не рухнуть вниз головой в трехмерную невозможность!

— Дэвид, как свежо, как прекрасно… даже страшно.

У нее возникло такое чувство, будто ее сложенные пригоршней ладони держат столбик света: пройди его насквозь — и попадешь в необъятные просторы пения, красок, неизведанных ощущений. Каким-то чудом Дэвид поймал, стреножил и удержал реальность, субстанцию, атомы — взял их в бумажный плен одним росчерком пера!

Он поведал о влажной зелени долины, где тянется вверх эвкалиптовая роща и птицы раскачиваются на ветках. А в чашах цветов жужжат моторчики пчел.

— Блестяще, Дэвид. Лучшее из того, что ты написал!

В тот же миг ее захлестнула внезапная идея, от которой еще сильнее застучало сердце. Ей неудержимо захотелось спуститься в долину и сравнить это тихое место с тем, что описано в стихотворении. Она взяла Дэвида под руку:

— Милый, давай прогуляемся… прямо сейчас.

Окрыленный, Дэвид не стал спорить, и они вдвоем, оставив позади одиноко стоящий среди холмов домик, двинулись по дороге. На полпути она почему-то передумала и захотела вернуться, но прогнала эту мысль, тряхнув своей прекрасной, точеной головкой. В конце тропинки почему-то сгустился зловещий полумрак, неожиданный для этого времени суток. Чтобы скрыть тревогу, она старалась говорить непринужденным тоном:

— Ты так долго бился над этими великолепными стихами. Я всегда знала, что твои труды увенчаются успехом. Чувствую, этот момент настал.

— Благодаря терпению моей жены, — сказал он.

Тропа обогнула высокий утес, и на землю пурпурной завесой упали сумерки.

— Дэвид! — В непрошеной темноте она стиснула его руку и крепко прижалась к нему. — Что произошло? Куда подевалась долина?

— Да вот же она!

— Но почему здесь так темно?

— Хм… да… пожалуй… — Он растерялся.

— Цветы исчезли.

— Не может быть, я их видел сегодня утром!

— И описал в стихотворении. А где дикий виноград?

— Должен быть на месте. Еще и часу не прошло. А ведь и вправду темнеет. Давай-ка поворачивать к дому. — Он и сам оробел, вглядываясь в едва брезжущий свет.

— Я ничего не узнаю, Дэвид. Травы нет, деревья исчезли, и кусты, и лоза, все исчезло!

Она затихла, и тут на них обрушились неестественное молчание равнодушного пространства, непонятное безвременье, безветрие, тягостное и пугающее ощущение пустоты, словно вокруг кто-то прошелся гигантским пылесосом.

Дэвид чертыхнулся, но пустота не ответила эхом.

— Темно, хоть глаз выколи. Завтра утром разберемся.

— А вдруг все это никогда не вернется? — Ее бил озноб.

— Что на тебя нашло?

Она протянула ему старый конверт, исписанный стихами. От бумаги исходил теплый и чистый желтый свет, словно за нею ровно горела свеча.

— Твои стихи достигли совершенства. И даже чего-то большего. Вот что произошло. — Ее голос сделался монотонным и чужим.

Она перечла стихотворение. И похолодела.

— Долина теперь здесь. Читаешь — и будто распахиваешь ворота, идешь тропинкой по колено в траве, вдыхаешь аромат винограда, слушаешь пчел на золотистых воздушных волнах, видишь, как на ветру кувыркаются птицы. Бумага растворяется, перетекает в солнце и воду, в краски жизни. Она не в силах удержать буквы и слова, она оживает!

— Ну, знаешь, — возразил он, — это уж чересчур. Заумь какая-то.

Бок о бок они бежали по тропе. За пределами темного вакуума их встретил ветер.

Сидя у окна в своем скромном домишке, они смотрели в сторону долины. Вокруг по-прежнему царил послеполуденный свет. Не тусклый, не рассеянный, не пустой, как там, в чаше среди гор.

— Ерунда. Стихи не имеют такой силы, — сказал он.

— Слова — это символы. Из них рождаются образы.

— По-твоему, я пошел еще дальше? — язвительно спросил он. — Как же мне это удалось, скажи на милость? — Потрясая старым конвертом, он хмуро вглядывался в рукописные строчки. — Выходит, я создал нечто большее, чем символы — материю и энергию. Не ужели я сжал, спрессовал, сконцентрировал саму жизнь? Неужели материя проходит сквозь мое сознание, как лучи света через увеличительное стекло, чтобы превратиться в тонкий, ослепительный язычок пламени? Стало быть, я способен сделать отпечаток жизни, выжечь его на бумаге этим язычком огня? Боже правый, от таких мыслей недолго свихнуться!

По дому, кружась, пролетел ветер.

— Если мы с тобой еще не свихнулись, — проговорила Лиза, обмирая от этого шороха, — есть только один способ проверить наши подозрения.

— Какой же?

— Поймать ветер.

— Поймать? Посадить в клетку? Обнести бумажно-чернильной стеной?

Она кивнула.

— Нет, я не стану себя дурачить. — Дэвид покачал головой.

Увлажнив губы, он долгое время сидел молча. Потом, проклиная себя за любопытство, перешел к столу и неловко подвинул поближе перо и чернильницу. Его взгляд упал на жену, потом на ветреный пейзаж за окном. Обмакнув перо, он начал выводить на бумаге ровный, таинственный след.

Вдруг наступило полное безветрие.

— Ветер, — промолвил он, — посажен в клетку. Чернила высохли.

Заглядывая ему через плечо, она читала стихи и погружалась в стремительные прохладные струи, отдавалась бризу далеких океанов, вдыхала запахи пшеничных акров и початков молодой кукурузы, а еще кирпично-цементный угар больших городов.

mybrary.ru

«Если я умираю, то со мной умирает весь мир». Рэй Брэдбери.RU Рей Бредбери.RU

« Стихотворения  

Версия для печати


Стихотворение Рэя Брэдбери «I Die, So Dies the World» 1977 года в переводе Ю. Качалкиной.

О, бедный мир наивный! Он не знает,
что с ним случится, если я умру!
Со мной уйдет так много человек,
что я их миллионами исчислю.
Я целый континент с собой возьму
в могилу. Пусть живут на нем
мечтатели, смешные смельчаки, —
у всех одна судьба: тонуть со мной,
когда я в Лету стану погружаться.
Безумный эгоист, я порчу все:
я пальцем ловко закрываю солнце.
Что толку в солнце, если нет меня?
Зачем оно другим свободно светит?
Я забираю целую Аляску!
Но с Францией я не определился:
там правил «солнечный» король Людовик,
он чем-то симпатичен мне сейчас.
Пусть Франция пока что остается.
Перерезаю горло Альбиону.
Россию-матушку легко свожу с ума.
Китай зазнавшийся толкаю с пьедестала.
Австралии кладу на грудь кирпич.
Даю пинка Японии. А греки?
Пускай затопит Грецию. Она
и так уже в руинах вся, красотка.
Руинами торгует для туристов!
Так пусть она со мной уйдет на дно.
Во сне потливом я перевернусь
и тут же очень сильно пожелаю
Испанию и Швецию забрать,
большие учинив там беспорядки.
(у Гойи красок нет — изобразить!).
Я так самонадеян, что могу
на небе звезды в свиток завернуть.
…так заворачивают «для собаки»
остаток ужина в кофейне за углом.
Цветы в полях — цинично изничтожить!
Ты, мир, подумай сам на этот счет.
Когда бы ты меня не презирал,
я мог бы взять с собой гораздо меньше.
Но если ты остался при своем,
я тоже, умирая, не струхну.
(Хотя в том случае, когда меня застрелят,
случайно и бесповоротно, я могу
уйти, себя не взяв в дорогу даже…)

raybradbury.ru

Поэма «Плыви, Человек!». Рэй Брэдбери.RU Рей Бредбери.RU

Едва настанет ночь, он выплывает
Из сумрачных глубин воспоминаний
И плещется в безмолвных волнах сна.
Как древо многоцветное, маячит
Его фонтан тяжелый...

Белый Кит,
Забытый всеми Моби Дик великий.

Я с ним плыву, ныряю, обретаю
Подводные виденья,
Я брожу
Средь грохота бесшумного проливов,
Приливов и отливов,
Средь течений
Неведомых,
Смерчей, водоворотов
Диковинных...
И медленно к рассвету
За мной вослед всплывает Моби Дик.
И бледными, печальными глазами
В меня он вглядывается,
Как будто
В намеренье изречь:
"Душа твоя
в извечном противостоянье с плотью,
А плоть твоя в извечном противленьи
Стихии океанской...
Пусть навеки
Канатами железных волн прикручен,
Прикован к суше дикий океан, -
Он весь мои владенья,
А земля
Тебе принадлежит.
Противоборство
Земли и моря,
Противостоянье
Волны и берега
Воистину являют
Издревле, с незапамятных времен
Волшебную картину мирозданья,
Гармонии вселенской торжество.

Сколь долго ты был немощен, ничтожен:
Морскою тварью был, тритоном, рыбой,
Но, следуя неведомому зову,
Покинул лоно моря
И поплыл
По воздуху -
Между холмов, деревьев,
Снегов и радуг,
И - о чудеса! -
Нарек себя на суше человеком,
Став продолженьем Белого Кита.

Я, Моби Дик великий, завершенье
Круговорота бытия.
Я эхо,
Последний выдох тленья, увяданья.
Ты первый вздох начала всех начал,
Цветенье нескончаемое жизни.

Я сверстник моря.
Борозды судьбы
Начертаны на лбу моем покатом.
Издревле, с незапамятных времен
Я вкраплен в сумрак океана синий
И обречен на странствия -
В проливах,
В приливах и отливах.
Ты свободен!
Ты волен воспарить, как луч, иль птица,
Иль облако,
Ты властен заскользить
На крыльях над Землей.
Ты раздуваешь
В горниле пламень голубой,
И вмиг
Железный зверь
Тебя вздымает в небо,
В объятия вселенной.
Ты, дыша,
Несешься средь просторов бездыханных,
Космических,
Сквозь пустоту пространств.
Сквозь бездны, бездны ты летишь в ракете,
Обличьем столь похожий на меня,
На Белого Кита.
Твой звездный Моби Дик -
Весь средоточье пламени, и воли,
И кожи металлической,
Столь дивно
Фосфоресцирующей в недрах мрака,
Подобно океану пред грозой.

Плыви же, звездный Человек!
Плыви,
Пока вдали Земля не засияет
Звездой на манускрипте первозданном,
Раскрученном задолго до того,
Как раскрутились волны океана,
Задолго до того, как воспылали
Светила первобытного лучи
В глубинах первобытного горнила,
Дабы согреть невидимые руки.
Плыви же, Человек!
Я остаюсь.

Плыви и помни:
Старый мудрый Ной
Был брат мой, друг, собрат, единоверец.
(Забудь все сказки про его ковчег)
Ты заложи основы звездной жизни,
Стань праотцом ее,
Создай для странствий
Фосфоресцирующего Кита.
Проплавай сорок дней,
Иль сорок лет,
Иль сорок тысяч лет со звездным Моби
(Ты назовешь его Левиафаном!) -
И замерцает средь кромешной тьмы
Твоей мечты обетованный остров.
Сойди на берег,
Оплодотвори
Нетронутую почву,
Потом.
Кровью,
Слезами ороси ее,
Засей
Земными семенами
И колосья
По осени сожни на тучной ниве.
Живи! Расти могучих сыновей
И дочерей,
Что зачаты когда-то
В нетленных водах матери-Земли...

Плыви же,
Воплоти,
Восчеловечь
Бесчувственное, мертвое, слепое,
Сойди на берег,
Оплодотвори
Песок и камень...

Рано или поздно
Стихия, пробужденная тобой,
Родит героя,
Странника,
Скитальца
Средь звездных обиталищ беспредельных,
Взрастит собрата Белого Кита.

Плыви же, Человек!
И помни Моби,
Его тоску, мечту, любовь, страданья,
Светила первобытного лучи
В глубинах первобытного горнила.

Я умираю.
На костях моих
Взрастут цветы невиданных мечтаний.
Слова мои заплещут, как форель,
Поднявшаяся на холмы вселенной
Выметывать в потоках серебристых
Фосфоресцирующую икру.

Плыви!
И безымянные планеты
Земными именами нареки.

Плодись!
Расти могучих сыновей
И дочерей,
Что зачаты когда-то
В нетленных водах матери-Земли.
Пусть огласят их молодые крики
Десятки, сотни, тысячи парсек.

Отчаливай на звездном Моби Дике,
О Человек!"

Перевел с английского Юрий Медведев.

raybradbury.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.