Бальмонт константин дмитриевич лучшие стихи


Константин Бальмонт. Лучшие стихи Константина Бальмонта на портале ~ Beesona.Ru

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867 - 1942) - поэт-символист, переводчик, эссеист, один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века. Опубликовал 35 поэтических сборников, 20 книг прозы, переводил с многих языков.

НазваниеТемаДата
Безветрие
Фей Стихи о поэзии
В столице Стихи о природе, Стихи о родной природе, Стихи о березе
Колодец
Посвящение (Солнечной Нинике, с светлыми глазками ) 1905
Аромат Солнца
Колос велеса
О, только бы знать, что могу я молиться…
Вдали от земли
В башне
Отцвели
Морское дно Стихи о природе
Я ласкал ее долго, ласкал до утра
Что слышно в горах?
Три страны
Растение Стихи о природе, Стихи о цветах
К Бодлеру Стихи о поэзии
Голос заката Стихи о природе
Люби Стихи о любви
Пред картиной Греко (в музее Прадо, в Мадриде)
Вода
Хвала Илье Муромцу
Война
Альбатрос Стихи о природе
Рибейра
Зачарованный грот
Трубадур
Вечерний свет погас… Стихи о природе
Небесная роса Стихи о природе
Страна Исседонов
Узел
Проповедникам
Подневольность
Тайна сына и матери
Сны
Символ смерти, символ жизни, бьет полночный час…
Гавань спокойная Стихи о природе
Смена чар
Капли смолы Стихи о природе
Зарождающаяся жизнь
Глубинная книга
Август
Я мечтою ловил уходящие тени
Смешались дни и ночи…
Седой одуванчик Стихи о цветах
Безнадежность
Мне ненавистен гул гигантских городов… Стихи о природе
Намек
Глупенькая сказка Стихи о природе
Голубовато-белый и красновато-серый
Скандинавская песня
Горящий атом, я лечу…
В моем саду Стихи о природе
Ванда
Примета
Беспорядки у феи Стихи о цветах
Побледневшая ночь
По всходам
Гипербореи
Финская колыбельная песня
Норвежская девушка
Исландия
Мой друг, есть радость и любовь Стихи о любви
Зов («Я овеян дыханьями многих морей…») Стихи о природе
Один из итогов
Кошкин дом Стихи о природе, Стихи о животных
Пять пещер
Человечки
В молчаньи забывшейся ночи…
Ручеек Стихи о природе
Мертвые корабли
От последней улыбки луча…
Бальмонт К. Д. — Праздник лады
Солнце удалилось Стихи о природе
Чем выше образ твой был вознесен во мне…
Белый цветок
Заклинательница гроз Стихи о природе
В тюрьме
Два строя
Избраннику
Смех ребенка
Однодневка
Спящая Мадонна (Сассоферрато, в музее Брера, в Милане)
Скрижали
Радостный завет Стихи о поэзии
Ярило Стихи о цветах, Стихи про полевые цветы
Я люблю далекий след - от весла
Опять
Я не знаю, как же быть…
Я тебя закутаю…

www.beesona.ru

Бальмонт Константин Дмитриевич - стихи

Бальмонт Константин Дмитриевич

Литургия красоты
Стихийные гимны
1905



Вся земля - моя, и мне дано пройти по ней.
Аполлоний Тианский

* * *

Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть...

Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть,
Свет Луны они забыли, потеряли Млечный Путь.

Развенчав Царицу-Воду, отрекаясь от Огня,
Изменили всю Природу, замок Ночи, праздник Дня.

В тюрьмах дум своих, в сцепленье зданий-склепов, слов-могил
Позабыли о теченье Чисел, Вечности, Светил.

Но качнулось коромысло золотое в Небесах,
Мысли Неба, Звезды-Числа, брызнув, светят здесь в словах.

Здесь мои избрали строки, пали в мой журчащий стих,
Чтоб звенели в нем намеки всех колодцев неземных.

Чтоб к Стихиям людям бледным показал я светлый путь,
Чтобы вновь стихом победным в царство Солнца всех вернуть.

ТРИ СТРАНЫ

Строить здания, быть в гареме, выходить на львов,
Превращать царей соседних в собственных рабов,
Опьяняться повтореньем яркой буквой я, -
Вот, Ассирия, дорога истинно твоя.

Превратить народ могучий в восходящесть плит,
Быть создателем загадок, сфинксом пирамид,
И, достигши граней в тайнах, обратиться в пыль, -
О Египет, эту сказку ты явил как быль.

Мир опутан светлой тканью мыслей-паутин,
Слить душой жужжанье мошки с грохотом лавин,
В лабиринтах быть как дома, все понять, принять, -
Свет мой, Индия, святыня, девственная мать.

Много есть еще созданий в мире бытия,
Но прекрасна только слитность разных ты и я,
Много есть еще мечтаний, сладко жить в бреду, -
Но, уставши, лишь к родимой, только к ней приду.

САМОУТВЕРЖДЕНИЕ

Я знаю, что Брама умнее, чем все бесконечно-имянные боги.
Но Брама - индиец, - а я - славянин. Совпадают ли наши дороги?
О, Брама - индиец, а я - скандинав, а я - мексиканец жестокий,
Я - эллин влюбленный, я - вольный араб, я - жадный, безумный, стоокий.
Я - жадный, и жить я хочу без конца, не могу я насытиться лаской.
Не разум люблю я, а сердце свое, я пленен многозвучною сказкой.
Все краски люблю я, и свет белизны не есть для меня завершенье.
Люблю я и самые темные сны, и алый цветок преступленья.
Оранжевый, желтый и красный огонь мне желанен, как взор темно-синий.
Не знаю, что лучше: снега ли вершин, или вихри над желтой пустыней.
И стебель зеленый с душистым цветком - прекрасен, прекрасна минута.
Не странно ли было б цветку объявить, что он только средство к чему-то.
И если ты викинга счастья лишишь - в самом сердце Валгаллы рубиться,
Он скажет, что небо беднее земли, из Валгаллы он прочь удалится,
И если певцу из славянской страны ты скажешь, что ум есть мерило,
Со смехом он молвит, что сладко вино и песни во славу Ярила,

1904

К СЛАВЯНАМ

Славяне, вам светлая слава
За то, что вы сердцем открыты,
Веселым младенчеством нрава
С природой весеннею слиты.

К любому легко подойдете,
С любым вы смеетесь, как с братом,
И все, что чужого возьмете,
Вы топите в море богатом.

Враждуя с врагом поневоле,
Сейчас примириться готовы.
Но если на бранном вы поле -
Вы тверды и молча-суровы.

И, снова мечтой расцвечаясь,
Вы - где-то, забывши об узком,
И светят созвездья, качаясь,
В сознании польском и русском.

Звеня, разбиваются цепи,
Шумит, зеленея, дубрава,
Славянские души - как степи,
Славяне, вам светлая слава!

КОЛИБРИ

Тиуй! - Идем!
Мексиканское слово

Колибри, птичка-мушка, бесстрашная, хоть малая,
Которой властью солнца наряд цветистый дан,
Рубиновая фея, лазурная и алая,
Сманила смелых бросить родимый их Ацтлан.

Веселым пышным утром, когда весна багряная
Растит цветы, как солнца, как луны, меж ветвей,
Летунья щебетнула: "Тиуй, тиуй", - румяная,
Как бы цветочно-пьяная: "Тиуй, - идем, скорей!"

В тот миг жрецы молились, и пение жемчужное
Лазурно-алой феи услышали они,
Пошел народ бесстрашный все дальше, в царство Южное.
И красной лентой крови свои обвил он дни.

И Мексика возникла, виденье вдохновенное,
Страна цветов, и солнца, и плясок, и стихов,
Безжалостность и нежность, для грезы - сердце пленное,
Сын бога - жертва богу, земной - среди богов.

Дабы в чертогах солнца избранник знал забвенье,
Ему исторгнут сердце агатовым ножом:
Разбей земные лютни, забудь напев мгновения,
Там в небе - Девы Солнца, Бог-Семицветник в нем.

Богиня Белой Жатвы, Богиня Звездотканости,
Бог-Пламя, Бог-Зеркальность, Богиня - Сердце Гор...
Колибри, птичка-мушка, в безжизненной туманности
Ты сердце научила знать красочный узор!

И НЕТ ПРЕДЕЛОВ

Ты создал мыслию своей
Богов, героев и людей,
Зажег несчетности светил
И их зверями населил.

От края к краю - зов зарниц,
И вольны в высях крылья птиц,
И звонко пенье вешних струй,
И сладко-влажен поцелуй.

А смерть возникнет в свой черед, -
Кто выйдет здесь, тот там войдет,
У жизни множество дверей,
И жизнь стремится все быстрей.

Все звери в страсти горячи,
И солнце жарко льет лучи,
И нет пределов для страстей
Богов, героев и людей.

БЫТЬ УТРОМ

Тот, кто хочет, чтобы тени, ускользая, пропадали,
Кто не хочет повторений и бесцельностей печали, -
Должен властною рукою бесполезность бросить прочь,
Должен сбросить то, что давит, должен сам себе помочь.

Мир - бездонность, ты - бездонность, в этом свойстве вы едины,
Только глянь орлиным оком, - ты достигнешь до вершины.
Мир есть пропасть, ты есть пропасть, в этом свойстве вы сошлись,
Только вздумай подчиниться, - упадешь глубоко вниз.

О, глубоко видит око! О, высоко ходят тучи!
Выше туч и глубже взоров свет сознания могучий.
Лишь пойми, скажи - и будет. Захоти сейчас, сейчас, -
Будешь светлым, будешь сильным, будешь утром в первый раз!

В БЕЛОМ

Я сидел с тобою рядом,
Ты была вся в белом.
Я тебя касался взглядом,
Жадным, но несмелым.

Я хотел в твой ум проникнуть
Грезой поцелуя.
Я хотел безгласно крикнуть,
Что тебя люблю я.

Но кругом сидели люди,
Глупо говорили.
Я застыл в жестоком чуде,
Точно был в могиле.

Точно был в гробу стеклянном,
Где-то там - другие.
Я - с своим виденьем странным -
В сказке летаргии.

И твои глаза горели
В непостижной дали.
Но мои сказать не смели,
Почему мерцали.

Ты - невеста, ты - чужая,
Ты и он - мечтанья.
Но застыл я, твердо зная,
Что любовь - страданье.

Вижу, вижу, как другого
Счастье ослепило.
Я утратил силу слова,
Но сильна могила.

Кто узнал с другим слиянье,
Тем не возродиться.
Я застыл, как изваянье,
Знаю, нам не слиться.

Смерть свои соткала сети,
Смерть непобедима.
Если есть любовь на свете,
Ты лишь мной любима!

ПРОНУНСИАМИЭНТО

Снова Тень, и снова Дьявол, снова Тень, и снова боги,
Снова тягость перекрестков и несчетные дороги.
Будет, будет. Надоело. Есть же мера наконец.
Если жалкую повторность ты не видишь, ты - глупец.

Или нужно в самом деле нам вздыхать, бледнеть всечасно?
Даже глупая ищейка устает искать напрасно.
И тогда ее хозяин прочь с собой ведет домой;
И не скажет: "Псу - усталость!" И не скажет:"
"Отдых - мой!"

Нет, собаку холит, кормит - кто идет за красной дичью.
Это только справедливость, тут и места нет величью.
Мы же, люди, кто мы? Кто мы? - Кто не слеп, тот сам суди:
Мы - охотник, мы - собака или зверь с копьем в груди?

Выбирайте. Только, братья, раз хотите вы лохмотий,
Я вам больше не товарищ, здесь, на этом повороте.
Брама, Вишну, Сива, Эа, Мирри-Дугга, Один, Тор,
Витцлипохтли, маски, маски - это все сплошной позор.

В лабиринтах ли индийских или в бешеной Валгалле,
На уступах пирамидных мексиканских теокалли,
Всюду - Демону в угоду - истязание умов,
Трепет вырванного сердца, темный праздник, темный ров.

Жертва, жертва, нож вонзенный, ужас взора, кровь из груди,
Растоптанье, оскверненье, одураченные люди.
Прочь, кошмары, Ночь провальна, прочь, Дракон, и
прочь, Змея,
Я люблю одну бездонность, это - Воля, это - Я.

Вера в Тени - это только мозговая паутина,
Призрак Дьявола - попутчик Привиденья-Исполина.
Против этих двух бактерий прибегаю я к лучу:
Нет их больше! Нет их больше! Больше чудищ не хочу!

МИРОВАЯ ТЮРЬМА

Когда я думаю, как много есть вселенных,
Как много было их и будет вновь и вновь, -
Мне небо кажется тюрьмой несчетных пленных,
Где свет закатности есть жертвенная кровь.

Опять разрушатся все спайки, склейки, скрепы,
Все связи рушатся, - и снова будет тьма,
Пляс жадных атомов, чудовищно-свирепый,
Циклон незримостей, стихийная чума.

И вновь сомкнет, скует водоворот спиральный
Звено упорное сложившихся планет,
И странной музыкой, безгласной и печальной,
В эфирных пропастях польется звездный свет.

И как в былые дни, чтоб прочным было зданье,
Под основание бывал живой зарыт, -
В блестящих звездностях есть бешенство страданья,
Лучист дворец небес, но он из тяжких плит.

ТЕНЬ ОТ ДЫМА

Мое несчастье несравнимо
Ни с чьим. О, подлинно! Ни с чьим.
Другие - дым, я - тень от дыма,
Я всем завидую, кто - дым.

Они горели, догорели
И, все отдавши ярким снам,
Спешат к назначенной им цели,
Стремятся к синим небесам.

Великим схвачены законом,
Покорно тают в светлой мгле.
А я, как змей, ползу по склонам,
Я опрокинут на земле.

И я хотел бы на вершины
Хоть бледным призраком дойти,
Они - для всех, они едины,
Но я цепляюсь по пути.

Увы, я сам себя не знаю
И от себя того я жду,
Что преградит дорогу к раю,
Куда так зыбко я иду.

ЧИТАТЕЛЬ ДУШ

Читатель душ людских, скажи нам, что прочел ты?
Страницы Юности? Поэмы Красоты?
- О нет, затасканы, истерты, темны, желты
В томах людской души несчетные листы.

Я долго их читал и в разные наречья
Упорно проникал внимательной мечтой,
Все думал в их строках нежданность подстеречь я,
Искал я тайны тайн за каждою чертой.

Я родился чтецом, и призрачные строки
Полуослепший взор волнуют, как всегда,
Я жажду островов, ищу, люблю намеки,
Их мало, и горька в морях души вода.

За днями странствия, усталый, истомленный,
В книгохранилище случайное зайду,
Перед чужой душой встаю, как дух бессонный,
И укоризненно беседы с ней веду.

Зачем так бледны вы, несмелые стремленья?
Зачем так гордости в вас мало, сны людей?
Я иногда хочу вам всем уничтоженья,
Во имя свежести нетронутых полей.

Не потому ль, храня незримую обиду,
Природа вольная замыслила потоп,
Прияла гневный лик и стерла Атлантиду,
Чтоб все повторности нашли свой верный гроб?

Нам быстрый час грозит. Есть мера повторенья.
Природа стережет и утра ждет от нас.
Сожжемте ж прошлое, сплетем в венок мгновенья,
Начнем свою весну, скорей, теперь, сейчас!

ЖЕЛЕЗНЫЙ ШАР

Не говори мне! Шар земной, скажи точнее: Шар железный -
И я навеки излечусь от боли сердца бесполезной.
Да, Шар железный с круговым колодцем скрытого огня
И легким слоем верховым земли с полями ячменя.

С полями ржи, с лугами трав, с зелеными коврами леса,
С громадой гор, где между скал недвижных туч висит завеса,
И с этой плесенью людской, где ярче всех - кто всех старей,
Кто мозг свой жадный расцветил на счет умов других людей.

Я только должен твердо знать, что жёсток этот Шар железный.
И пусть, и пусть. Зачем же грусть? Мы с ним летим
воздушной бездной.
Зачем же мягким буду я в железный, в жесткий этот век?
Я меч беру - и я плыву - до устья пышных - пышных рек.

ПРОКЛЯТИЕ ЧЕЛОВЕКАМ

Мы, человеки дней последних, как бледны в жизни мы своей!
Как будто в мире нет рубинов, и нет цветов, и нет лучей.

Мы знаем золото лишь в деньгах, с остывшим бледным серебром,
Не понимаем мысли молний, не знаем, что поет нам гром.

Для нас блистательное солнце не бог, несущий жизнь и меч,
А просто желтый шар центральный, планет сферическая печь.

Мы говорим, что мы научны в наш бесподобный умный век.
Я говорю - мы просто скучны, мы прочь ушли от светлых рек.

Мы разорвали, расщепили живую слитность всех стихий,
И мы, живя одним убийством, бормочем лживо: "Не убий".

Я ненавижу человеков в цилиндрах, в мерзких сюртуках,
Исчадья вечно душных комнат, что могут видеть лишь в очках.

И видят - только пред собою, так прямо, ну, сажени две,
И топчут хилыми ногами, как звери, все цветы в траве.

Сказав - как звери, я унизил - зверей, конечно, не людей,
Лишь меж зверей еще возможна - жизнь, яркость жизни, без теней.

О человеки дней последних, вы надоели мне вконец.
Что между вас найти могу я, искатель кладов и сердец!

Вы даже прошлые эпохи наклейкой жалких слов своих
Лишили грозного величья, всех сил живых, размаха их.

Когда какой-нибудь ученый, сказать точнее - маниак,
Беседовать о прошлом хочет, начнет он бормотанье так:

То были дни ихтиозавров, плезиозавров... О, глупец!
Какие клички ты придумал! Дай не ярлык мне, - образец!

Дай мне почувствовать, что были пиры и хохот вещества,
Когда не знали страсти - тюрем и кровь живых - была жива.

Ихтиозавры, динозавры и птеродактили - суть бред,
Не бред стихий, а лепет мозга, который замкнут в кабинет.

Но если я скажу, что ящер влачился по земле как дом?
Был глыбистой летучей мышью, летел в надземности китом?

И мы при имени Дракона литературность ощутим:
Кто он? То Дьявол - иль Созвездье - китайский
символ - смутный дым?

Но если я скажу, что где-то многосаженный горный склон
Восколёбался, закачался и двинулся - и был дракон?

Лабораторная зачахлость! Ты смысл различья ощутил?
Иль нужно изъяснить понятней, что ты хромец, лишенный сил?

О, дни, когда был так несроден литературе человек,
Что, если закрепить хотел он, что слышал от морей и рек,

Влагал он сложные понятья - в гиероглифы, не в слова,
И панорама неба, мира в тех записях была жива.

То живопись была, слиянье зверей, людей и птиц в одно. -
Зачем, Изида возле сфинкса, под Солнцем быть мне не дано!

ЧЕЛОВЕЧКИ

Человечек современный, низкорослый, слабосильный,
Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин,
Весь трусливый, весь двуличный, косодушный, щепетильный,
Вся душа его, душонка - точно из морщин.

Вечно должен и не должен, то - нельзя, а это - можно;
Брак законный, спрос и купля, облик сонный, гроб сердец,
Можешь карты, можешь мысли передернуть - осторожно,
Явно грабить неразумно, но - стриги овец.

Монотонный, односложный, как напевы людоеда?
Тот упорно две-три ноты тянет-тянет без конца,
Зверь несчастный существует от обеда до обеда,
Чтоб поесть - жену убьет он, умертвит отца.

Этот ту же песню тянет, - только он ведь просвещенный,
Он оформит, он запишет, дверь запрет он на крючок.
Бледноумный, сыщик вольных, немочь сердца, евнух сонный, -
О, когда б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!

БЕДЛАМ НАШИХ ДНЕЙ

Delirant, vociferantur, rident,
plorant, ejulant, praelongam, aggerunt
linguam, obscena loquuntur

Врач об одержимых Лудинскими
дьяволами

Безумствуют, кричат, смеются,
Хохочут, бешено рыдают,
Предлинным языком болтают,
Слов не жалеют, речи льются
Многоглагольно и нестройно,
Бесстыдно, пошло, непристойно.

Внимают тем, кто всех глупее,
Кто долог в болтовне тягучей,
Кто, человеком быть не смея,
Но тварью быть с зверьми умея,
Раскрасит краскою линючей
Какой-нибудь узор дешевый,
Приткнет его на столб дубовый
И речью нудною, скрипучей
Под этот стяг сбирает стадо,
Где каждый с каждым может спорить,
Кто всех животней мутью взгляда,
Кто лучше сможет свет позорить.

О сердце, есть костры и светы,
Есть в блеск одетые планеты,
Но есть и угли, мраки, дымы
На фоне вечного горенья.
Поняв, щади свои мгновенья,
Ты видишь: эти - одержимы,
Беги от них, им нет спасенья,
Им радостно, что бес к ним жмется,
Который глупостью зовется,

Он вечно ищет продолженья, -
Чтоб корм найти, в хлевах он бродит, -
И безошибочно находит
Умалишенные виденья.
О сердце, глупый бес - как Лама,
Что правит душами в Тибете:
Один умрет - другой, для срама,
Всегда в запасе есть на свете.
Беги из душного Бедлама
И знай, что, если есть спасенье
Для прокаженных, - есть прозренье, -
И что слепцы судьбой хранимы, -
Глупцы навек неизлечимы.

ВОЙНА, НЕ ВРАЖДА

*

Мне странно подумать, что трезвые люди
Способны затеять войну.
Я весь - в созерцательном радостном чуде,
У ласковой мысли в плену.

Мне странно подумать, что люди враждуют
Я каждому рад уступить.
Мечты мне смеются, любовно колдуют
И ткут золотистую нить.

Настолько исполнен я их ароматом,
Настолько чужда мне вражда,
Что, если б в сражении был я солдатом,
Спокойно б стрелял я тогда.

Стрелял бы я метко, из честности бранной,
Но верил бы в жизнь глубоко.
Без гнева, без страха, без злобы обманной,
Убил бы и умер легко.

И знал бы, убивши, легко умирая,
Что все же мы братья сейчас,
Что это ошибка, ошибка чужая
На миг затуманила нас.

ТРОЙСТВЕННОСТЬ ДВУХ

*

"РАХ HOMINIBUS BONAE VOLUNTATIS" {*}.

Мир на земле, мир людям доброй воли.
Мир людям воли злой желаю я.
Мир тем, кто ослеплен на бранном поле,
Мир тем, в чьих темных снах живет змея.

О, слава солнцу пламенному в вышних,
О, слава небу, звездам и луне.
Но для меня нет в мире больше лишних,
С высот зову - и тех, кто там, на дне.

Все - в небесах, все - равны в разной доле,
Я счастлив так, что всех зову с собой.
Идите в жизнь, мир людям доброй воли,
Идите в жизнь, мир людям воли злой.
{* "Мир людям доброй воли" (лат.).}

ОГОНЬ

Не устану тебя восхвалять,
О внезапный, о страшный, о вкрадчивый,
На тебе расплавляют металлы,
Близ тебя создают и куют.

"Будем как солнце"
*

Огнепоклонником я прежде был когда-то,
Огнепоклонником останусь я всегда.
Мое индийское мышление богато
Разнообразием рассвета и заката,
Я между смертными - падучая звезда.

Средь человеческих бесцветных привидений,
Меж этих будничных безжизненных теней,
Я вспышка яркая, блаженство исступлений,
Игрою красочной светло венчанный гений,
Я праздник радости, расцвета и огней.

Как обольстительна в провалах тьмы комета!
Она пугает мысль и радует мечту.
На всем моем пути есть светлая примета,
Мой взор - блестящий круг, за мною - вихри света,
Из тьмы и пламени узоры я плету.

При разрешенности стихийного мечтанья,
В начальном хаосе, еще не знавшем дня,
Не гномом роющим я был средь мирозданья
И не ундиною морского трепетанья,
А саламандрою творящего Огня.

Под Гималаями, чьи выси - в блесках рая,
Я понял яркость дум, среди долинной мглы;
Горела в темноте моя душа живая,
И людям я светил, костры им зажигая,
И Агни светлому слагал свои хвалы.

С тех пор, как миг один, прошли тысячелетья,
Смешались языки, содвинулись моря,
Но все еще на свет не в силах не глядеть я,
И знаю явственно, пройдут еще столетья,
Я буду все светить, сжигая и горя.

О да, мне нравится, что бело так и ало
Горенье вечное земных и горних стран.
Молиться пламени сознанье не устало,
И для блестящего мне служат ритуала
Уста горячие, и солнце, и вулкан.

Как убедительна лучей растущих чара,
Когда нам солнце вновь бросает жаркий взгляд,
Неисчерпаемость блистательного дара!
И в красном зареве победного пожара
Как убедителен, в оправе тьмы, закат!

И в страшных кратерах - молитвенные взрывы!
Качаясь в пропастях, рождаются на дне
Колосья пламени, чудовищно-красивы,
И вдруг взметаются пылающие нивы,
Устав скрывать свой блеск в могучей глубине.

Бегут колосья ввысь из творческого горна,
И шелестенья их слагаются в напев,
И стебли жгучие сплетаются узорно,
И с свистом падают пурпуровые зерна,
Для сна отдельности в той слитности созрев.

Не то же ль творчество, не то же ли горенье,
Не те же ль ужасы, не та же красота
Кидают любящих в безумные сплетенья,
И заставляют их кричать от наслажденья,
И замыкают им безмолвием уста.

В порыве бешенства в себя принявши вечность,
В блаженстве сладостном истомной слепоты,
Они вдруг чувствуют, как дышит бесконечность,
И в их сокрытостях, сквозь ласковую млечность,
Молниеносные рождаются цветы.

Огнепоклонником судьба мне быть велела,
Мечте молитвенной ни в чем преграды нет.
Единым пламенем горят душа и тело,
Глядим в бездонность мы в узорностях предела,
На вечный праздник снов зовет безбрежный свет.

ВОДА

Влажная пропасть сольется
С бездной эфирных высот.
Таинство - небом дается,
Слитность - зеркальностью вод.

"Только любовь"
*

От капли росы, что трепещет, играя
Огнем драгоценных камней,
До бледных просторов, где, вдаль убегая,
Венчается пеною влага морская
На глади бездонных морей,
Ты - всюду, всегда, неизменно живая,
И то изумрудная, то голубая,
То полная красных и желтых лучей,
Оранжевых, белых, зеленых и синих
И тех, что рождаются только в пустынях,
В волненье и пенье безмерных зыбей,
Оттенков, что видны лишь избранным взорам,
Дрожаний, сверканий, мельканий, которым
Нельзя подыскать отражающих слов,
Хоть в слове бездонность оттенков блистает,
Хоть в слове красивом всегда расцветает
Весна многоцветных цветов.

Вода бесконечные лики вмещает
В безмерность своей глубины,
Мечтанье на зыбях различных качает,
Молчаньем и пеньем душе отвечает,
Уводит сознание в сны.
Богатыми были, богаты и ныне
Просторы лазурно-зеленой пустыни,
Рождающей мир островной.
И море - все море, но в вольном просторе
Различно оно в человеческом взоре
Качается грезой-волной.

В различных скитаньях,
В иных сочетаньях,
Я слышал сказания бурь -
И знаю, есть разность в мечтаньях.

Я видел Индийское море, лазурь,
В нем волн голубые извивы,
И Красное море, где ласков коралл,
Где розовой краскою зыбится вал,
И Желтое, водные нивы,
Зеленое море, Персидский залив,
И Черное море, где буен прилив,
И Белое, призрак красивый.
И всюду я думал, что всюду, всегда,
Различно-прекрасна вода.

ЗЕМЛЯ

Цвет расцветшей жизни, нежный изумруд.
"Горящие здания"

Звезда, на которой сквозь небо мерцает трава.
"Фага Моргана"

*

Земля, я неземной, но я с тобою скован
На много долгих дней, на бездну быстрых лет.
Зеленый твой простор мечтою облюбован,
Земною красотой я сладко заколдован,
Ты мне позволила, чтоб жил я как поэт.

Меж тысячи умов мой мозг образовала
В таких причудливых сплетеньях и узлах,
Что все мне хочется, "Еще" твержу я, "Мало",
И пытку я люблю, как упоенье бала,
Я быстрый альбатрос в безбрежных облаках.

Не страшны смелому безмерные усилья,
Шутя перелечу я из страны в страну,
Но в том весь ужас мой, что, если эти крылья
Во влаге омочу, исполненный бессилья,
Воздушный, неземной, я в море утону.

Я должен издали глядеть на эти воды,
В которых жадный клюв добычу может взять,
Я должен над землей летать не дни, а годы,
Но я блаженствую, я лучший сон природы,
Хоть как я мучаюсь - мне некому сказать.

И рыбы бледные, немые черепахи,
Быть может, знают мир, безвестный для меня,
Но мне так радостно застыть в воздушном взмахе,
В ненасытимости, в поспешности и страхе,
Над пропастью ночей и над провалом дня.

Земля зеленая, я твой, но я воздушный,
Сама велела ты, чтоб здесь я был таким,
Ты в пропастях летишь, и я лечу, послушный,
Я страшен, как и ты, я чуткий и бездушный,
Хотя я весь - душа, и мне не быть другим.

Зеленая звезда, планета изумруда,
Я так в тебе люблю безжалостность твою,
Ты не игрушка, нет, ты ужас, блеск и чудо,
И ты спешишь - туда, хотя идешь - оттуда,
И я тебя люблю, и я тебя пою.

В раскинутой твоей роскошной панораме,
В твоей, не стынущей и в декабрях, весне,
В вертепе, в мастерской, в тюрьме, в семье и в храме
Мне вечно чудится картина в дивной раме,
Я с нею, в ней и вне, и этот сон - во мне.

Сказал, и более я повторять не стану,
Быть может, повторю, я властен повторить?
Я предал жизнь мою лучистому обману,
Я в безднах мировых нашел свою Светлану
И для нее кручу блистающую нить.

Моя любовь - земля, я с ней сплетен - для пира,
Легендумы поем из звуковых примет.
В кошмарных звездностях, в безмерных безднах мира,
В алмазной плотности бессмертного эфира -│
Сон Жизни, Изумруд, Весна, Зеленый Свет!

*

Земля, ты так любви достойна за то, что ты всегда иная,
Как убедительно и стройно все в глуби глаз, вся жизнь земная.
Поля, луга, долины, степи, равнины, горы и леса,
Болота, прерии, мареммы, пустыни, море, небеса.
Улыбки, шепоты и ласки, шуршанье, шелест, шорох, травы,
Хребты безмерных гор во мраке, как исполинские удавы,
Кошмарность ходов под землею, расселин, впадин и пещер,
И храмы в страшных подземельях, чей странен сказочный размер.
Дремотный блеск зарытых кладов, целебный ключ в тюрьме гранита,
И слитков золота сокрытость, что будет смелыми отрыта.
Паденье в пропасть, в мрак и ужас, в рудник, где раб - как властелин,
И горло горного потока, и ряд оврагов меж стремнин.
В глубоких безднах океана - дворцы погибшей Атлантиды,
За сном потопа - вновь под солнцем - ковчег Атлантов, пирамиды,
Землетрясения, ужасность - тайфуна, взрытости зыбей,
Успокоительная ясность вчера лишь вспаханных полей.

Дополнение

ГОРОД ЗОЛОТЫХ ВОРОТ

Сон волшебный. Мне приснился древний Город Вод,
Что иначе звался - Город Золотых Ворот.

В незапамятное время, далеко от нас,
Люди Утра в нем явили свой пурпурный час.

Люди Утра, Дети Солнца, Духи Страсти, в нем
Обвенчали Деву-Воду с Золотым Огнем.

Деву-Воду, что, зачавши от лучей Огня,
Остается вечно-светлой, девственность храня.

Дети страсти это знали, строя Город Вод,
Воздвигая стройный Город Золотых Ворот.

Яркость красок, мощность зданий, вал, над валом вал,
Блеск цветов, глядящих в воду, в эту глубь зеркал.

Город-Сказка. С ним в сравненьи людный Вавилон
Был не так похож на пышный предрассветный сон.

С ним в сравнении Афины, Бенарес, и Рим
Взор души не поражают обликом своим.

Это - сказки лет позднейших, отрезвленных дней,
Лет, когда душа бледнеет, делаясь умней.

В них не чувствуешь нежданных очертаний сна,
Уж не сердце в них, а разум, лето, не весна.

В них не чувствуешь безумья утренней мечты,
Властелинской, исполинской, первой красоты.

В тех забытых созиданьях царствовала страсть,
Ей, желанной, предается, вольно, все во власть

Оттого-то Дети Солнца, в торжестве своем,
Башней гордою венчали каждый храм и дом.

Оттого само их имя - золото и сталь,
Имя гордое Атланта - Тольтек, Рмоагаль.

В будни жизнь не превращая, мир любя, они
Яркой краской, жарким чувством наполняли дни.

До монет не унижая золото, они
Из него ковали входы в царственные дни.

Вход Огнем обозначался в древний Город Вод,
Что иначе звался - Город Золотых Ворот.

БЕЗГЛАГОЛЬНОСТЬ

Есть в Русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, -
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далеко-далеко.
Во всем утомленье, глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, -
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны.
И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно-больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

ОСЕНЬ

Осень. Мертвый простор.
Углубленные грустные дали.
Завершительный ропот шуршащих листвою ветров.
Для чего не со мной ты, о, друг мой,
в ночах, в их печали?
Столько звезд в них сияет,
в предчувствии зимних снегов.

Я сижу у окна. Чуть дрожат беспокойные ставни.
И в трубе, без конца, без конца, звуки чьей-то мольбы.
На лице у меня поцелуй, -
о, вчерашний, недавний.
По лесам и полям протянулась дорога Судьбы

Далеко, далеко, по давнишней пробитой дороге,
Заливаясь, поет колокольчик, и тройка бежит
Старый дом опустел.
Кто-то бледный стоит на пороге,
Этот плачущий - кто он?
Ах, лист пожелтелый шуршит.

Этот лист, этот лист... Он сорвался, летит, упадает...
Бьются ветки в окно.
Снова ночь. Снова день. Снова ночь.
Не могу я терпеть.
Кто же там так безумно рыдает?
Замолчи. О, молю! Не могу, не могу я помочь.

Это ты говоришь? Сам с собой - и себя отвергая?
Колокольчик, вернись.
С привиденьями страшно мне быть.
О, глубокая ночь! О, холодная осень! Немая!
Непостижность Судьбы: -
Расставаться, страдать, и любить.

МАЛО КРИКОВ

Мало криков. Нужно стройно
Гармонически рыдать.
Надо действовать спокойно
И красивый лик создать.

Мало искренних мучений,
Ты же в Мире не один.
Если ты разумный гений,
Дай нам чудо звонких льдин.

Силой мерного страданья
Дай нам храмы изо льда.
И тогда твои рыданья
Мы полюбим навсегда.

Дополнение 2

ПРАЗДНИК СЕРДЦА

Каждое утро, душа, ты найдешь у двери
своего дома весь мир.

Диего де Эстелья

МОЙ ЗАВЕТ

Я не устану быть живым,
Ручей поет, я вечно с ним,
Заря горит, она - во мне,
Я в вечно творческом Огне.

Затянут в свет чужих очей,
Я - в нежном золоте лучей,
Но вдруг изменится игра,
И нежит лунность серебра.

А Ночь придет, а Ночь темна, -
В душе есть светлая страна,
И вечен светоч золотой
В стране, зовущейся Мечтой.

Мечта рождает Красоту,
Из нежных слов я ткань плету,
Листок восходит в лепесток,
Из легких строк глядит цветок.

Мгновений светлый водопад
Нисходит в мой цветущий сад,
Живите ж все, любите сон, -
Прекрасен он, кто в Жизнь влюблен.

ЙОНИ-ЛИНГАМ

Напряженно-могучий Лингам,
Восприимчиво-влажная Йони,
Эта песня лелейная - вам,
Жизнь и свет на немом небосклоне,
Завлекательно-жадная Йони,
Безыстомно-горячий Лингам.

Вы - отрада зверям и богам,
Вы - заветная радость людская,
Вы дарите гирлянды векам,
И родятся созвездья, сверкая,
Жизнь - все та же, и вечно - другая,
Нераздельны в ней Йони-Лингам.

Вы подобны пьянящим цветкам,
Вы растете в далеком Тибете,
Вы влечете к чужим берегам,
Это вы - Афродита в расцвете,
Адонис в упоительном лете,
И Милитта, о, Йони-Лингам.

Вы подобны бессмертным цветкам,
Вы светло зажигаете взоры,
И Венера идет по волнам,
Будит Пан задремавшие горы,
И в зеленых пещерах Эллоры
Обнимаются Йони-Лингам.

И Изида - добыча мечтам,
И в Истар загорелись порывы,
Стон идет по холмам и лесам,
И глаза так безумно-красивы
У него, андрогинного Сивы,
Сочетавшего Йони-Лингам.

ПРИЗЫВ

Братья, посмотрите ясно,
Скорбь о невнятном бесплодна,
Девушки, утро прекрасно,
Женщина, будь же свободна.

Что нам скитаться по мыслям,
Что нам блуждать по идеям?
Мы Красоту не исчислим,
Жизнь разгадать не сумеем.

Пусть. Нам рассудок не нужен, -
Чувства горят необманно,
Нить зыбкоцветных жемчужин
Без объяснений желанна.

Эти воздушные нити,
Братья, смотрите, повсюду,
Девушки, вы полюбите,
Радостно ввериться чуду.

ВИНО МИНУТ

"Охраняй врата всех чувств" - завет Готамы
"Умертви себя - ты внидешь в царство Брамы".
Но раскрыл я все закрытые врата,
Мне желанна боль, и с болью - Красота.
И в раскрытости, в разорванности чувства
Дышат бури, светят молнии Искусства,
Смех и пляски, красный цвет и там и тут,
Страх развязки, звук рыданий, звон минут.

"Бойся жизни" - нам грозит иное слово.
Говорят мне: - "В том веление Христово".
О, неправда! Это голос не Христа,
Нет, в Христе была живая Красота.
Он любил, Он Вечность влил в одно мгновенье,
Дал нам хлеб, и дал вино, и дал забвенье,
Боль украсил, Смерть убил, призвав на суд.
Будем жить, и будем пить вино минут!

ВЕСНА

Вот и белые березы,
Развернув свои листы,
Под дождем роняют слезы
Освеженной красоты.

Дождь идет, а Солнце светит,
Травы нежные блестят,
Эту нежность их заметит,
И запомнит зоркий взгляд.

Видя радость единенья
Солнца, влаги, и стеблей,
Дух твой будет как растенье,
Взор засветится светлей.

И войдет в твои мечтанья
Свежесть пышной новизны.
Это - счастие, свиданье,
Праздник Солнца и Весны!

РАСТЕНИЕ

Зародыш, в малом виде, есть полное растенье,
В нем корень, стебель, листья возможно различить,
Едва заметно семя, но жажда наслажденья
Зеленую, из мрака, исторгнет к свету нить.

Корень вниз растет, а стебель кверху убегает.
Но различность устремленья разве расторгает?
Если б не было деленья этих двух стремлений,
Мы не знали бы цветенья красочных растений.

Главный корень - вечно вниз,
А другие - всюду,
Вправо, влево расползлись,
Выше, ниже, но впились
В почвенную груду, -
В эту толщу, где они
Слышать ночь, и слышать дни,
И доныне искони
Все стремятся к Чуду.
Прорастают каждый час,
И совсем не тяготясь
Тьмою и неволей,
Кормят верхние листки, -
И довольны долей
Корневые волоски,
Чрез которые ростки
Пьют растворы солей,
Капли влаги жадно пьют,
И для зренья создают
Пышный цвет магнолий.

Но корни есть также иные,
Воздушные корни бывают, не только земные,
И корни есть также, что тянутся смело в воде.
В Природе царит разновидность везде.
Различны узоры резные
Листов и травинок, что дышат, ища.
Воздушные корни плюща
Впиваются в камни стенные,
А корни пшеницы, ветвистой семьей,
Блаженствуют мирно в земле полевой,
И вольно растенья другие
Плодятся, качаясь во влаге живой.
Но так иль иначе, а стебель прямой,
Иль стебель изогнутый, листья лелеет,
И тайная греза растенья, весной,
Иль пламенным летом,
Алеет,
Венчаясь невестой со светом,
Обручаясь с воздушною теплой волной,
Золотится цветок, голубеет,
Многоцветностью млеет,
Ощущенья свои расстилает цветной пеленой, -
В каждом месте ином освеженно-иные,
О, цветы, о, соцветья земные!
Да, есть созвездья, - есть соцветья,
Есть разветвления стеблей.
Прекрасен праздник однолетья,
Когда роскошные соцветья
Роятся в пышности своей.
На стержне колос получается,
На нем сидячие цветки.
Цветочки нежные качаются,
Дыханьем в воздухе встречаются, -
Просторы света широки.
У злаков, полных мудрой сложности,
Взамен цветочков - колоски,
Восторг исчерпанной возможности;
И незабудки - знак неложности -
В однусторонность завитки.
Растут различности безгласные;
Как фей немые корабли,
Под ветром зыблются, согласные,
С волны к волне блестят, прекрасные,
Вот тут, вон там, вблизи, вдали.
О, светом, воздухом вспоенные,
И всем, что в почве взять могли,
Живые мысли в жизнь влюбленные,
Созвездья зиждущей Земли!

ТЕМНОМУ БРАТУ

Не верь, мой темный брат,
Внушениям вражды.
Созвездия горят,
Взгляни, о, сын Звезды.

Мы - дети ярких звезд,
Мы в них вовлечены.
Нам к ним сплетают мост
Узывчивые сны.

Не помни, позабудь
О том, что сделал злой,
Ты сам чужую грудь
Не раз пронзил стрелой.

Лишь помни мой намек,
Завет цветов: Гори.
Смотри, любой цветок
Раскрылся - изнутри.

Когда ты помнишь зло,

antrio.ru

Известные стихи Константина Бальмонта - Бальмонт - Стихи

Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора, -
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далёко-далёко.
Во всем утомленье - глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, -
Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.

Я люблю тебя

Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение,
Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле.
Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления,
Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле.

Я тебя полюбил неожиданно, сразу, нечаянно,
Я тебя увидал - как слепой вдруг расширит глаза.
И, прозрев, поразится, что в мире изваянность спаяна,
Что избыточно вниз, в изумруд, излилась бирюза.

Помню. Книгу раскрыв, ты чуть-чуть шелестела страницами.
Я спросил: "Хорошо, что в душе преломляется лед?"
Ты блеснула ко мне, вмиг узревшими дали, зеницами.
И люблю - и любовь - о любви - для любимой — поет.

Завет бытия

Я спросил у свободного ветра,
Что мне сделать, чтоб быть молодым.
Мне ответил играющий ветер:
«Будь воздушным, как ветер, как дым!»

Я спросил у могучего моря,
В чем великий завет бытия.
Мне ответило звучное море:
«Будь всегда полнозвучным, как я!»

Я спросил у высокого солнца,
Как мне вспыхнуть светлее зари.
Ничего не ответило солнце,
Но душа услыхала: «Гори!»

Выше, выше

Я коснулся душ чужих,
Точно струн, но струн моих.
Я в них чутко всколыхнул
Тихий звон, забытый гул.

Все обычное прогнал,
Легким стоном простонал,
Бросил с неба им цветы,
Вызвал радугу мечты.

И по облачным путям,
Светлым преданный страстям,
Сочетаньем звучных строк
За собою их увлек.

Трепетаньем звонких крыл
Отуманил, опьянил,
По обрывам их помчал,
Забаюкал, закачал.

Выше, выше, все за мной,
Насладитесь вышиной,
Попадитесь в сеть мою,
Я пою, пою, пою.

Лебедь

Заводь спит. Молчит вода зеркальная.
Только там, где дремлют камыши,
Чья-то песня слышится, печальная,
Как последний вздох души.

Это плачет лебедь умирающий,
Он с своим прошедшим говорит,
А на небе вечер догорающий
И горит и не горит.

Отчего так грустны эти жалобы?
Отчего так бьется эта грудь?
В этот миг душа его желала бы
Невозвратное вернуть.

Все, чем жил с тревогой, с наслаждением,
Все, на что надеялась любовь,
Проскользнуло быстрым сновидением,
Никогда не вспыхнет вновь.

Все, на чем печать непоправимого,
Белый лебедь в этой песне слил,
Точно он у озера родимого
О прощении молил.

И когда блеснули звезды дальние,
И когда туман вставал в глуши,
Лебедь пел все тише, все печальнее,
И шептались камыши.

Не живой он пел, а умирающий,
Оттого он пел в предсмертный час,
Что пред смертью, вечной, примиряющей,
Видел правду в первый раз.

О, женщина, дитя, привыкшее играть
И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,
Я должен бы тебя всем сердцем презирать,
А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя!
Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю,
Живу одной тобой в моих терзаньях страстных,
Для прихоти твоей я душу погублю,
Все, все возьми себе — за взгляд очей прекрасных,
За слово лживое, что истины нежней,
За сладкую тоску восторженных мучений!
Ты, море странных снов, и звуков, и огней!
Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!

Фата Моргана,
Замки, узоры, цветы и цвета,
Сказка, где каждая краска, черта
С каждой секундой — не та,
Фата Моргана
Явственно светит лишь тем, кто, внимательный, рано,
Утром, едва только солнце взойдет,
Глянет с высокого камня, на море,
К солнцу спиной над безгранностью вод,
С блеском во взоре,
К солнцу спиной,
Правда ль тут будет, неправда ль обмана,
Только роскошной цветной пеленой
Быстро возникнет пред ним над волной
Фата Моргана.

Минута

Хороша эта женщина в майском закате,
Шелковистые пряди волос в ветерке,
И горенье желанья в цветах, в аромате,
И далекая песня гребца на реке.

Хороша эта дикая вольная воля;
Протянулась рука, прикоснулась рука,
И сковала двоих - на мгновенье, не боле,-
Та минута любви, что продлится века.

Умей творить

Умей творить из самых малых крох.
Иначе для чего же ты кудесник?
Среди людей ты божества наместник,
Так помни, чтоб в словах твоих был бог.

В лугах расцвел кустом чертополох,
Он жесток, но в лиловом он — прелестник.
Один толкачик — знойных суток вестник.
Судьба в один вместиться может вздох.

Маэстро итальянских колдований
Приказывал своим ученикам
Провидеть полный пышной славы храм

В обломках камней и в обрывках тканей.
Умей хотеть — и силою желаний
Господень дух промчится по струнам.

Венчание

Над невестой молодою
Я держал венец.
Любовался, как мечтою,
Этой нежной красотою,
Этой легкою фатою,
Этим светлым "Наконец!"

Наконец она сумела
Вызвать лучший сон.
Все смеялось в ней и пело,
А с церковного придела,
С высоты на нас глядела
Красота немых окон.

Мы вошли в лучах привета
Гаснущей зари.
В миг желанного обета,
Нас ласкали волны света,
Как безгласный звук завета: -
"Я горю, и ты гори!"

И в руке у новобрачной
Теплилась свеча.
Но за ней, мечтою мрачной,
Неуместной, неудачной,
Над фатой ее прозрачной,
Я склонялся, у плеча.

Вкруг святого аналоя
Трижды путь пройден.
Нет, не будет вам покоя,
Будут дни дождей и зноя,
Я пою, за вами стоя: -
"Дух кружиться присужден!"

Да, я знаю сладость, алость,
Нежность влажных губ.
Но еще верней усталость,
Ожиданье, запоздалость,
Вместо страсти - только жалость,
Вместо ласки - с трупом труп.

Вот, свершен обряд венчальный,
И закат погас.
Точно хаос изначальный,
В церкви сон и мрак печальный,
Ты вошла с зарей прощальной,
Ты выходишь в темный час.

Костры

Да, и жгучие костры
Это только сон игры.
Мы играем в палачей.
Чей же проигрыш? Ничей.

Мы меняемся всегда.
Нынче «нет», а завтра «да».
Нынче я, а завтра ты.
Всё во имя красоты.

Каждый звук — условный крик.
Есть у каждого двойник.
Каждый там глядит как дух,
Здесь — телесно грезит вслух.

И пока мы здесь дрожим,
Мир всемирный нерушим.
Но в желаньи глянуть вниз
Все верховные сошлись.

Каждый любит, тень любя,
Видеть в зеркале себя.
И сплетенье всех в одно
Глубиной повторено.

Но, во имя глубины,
Мы страдаем, видя сны.
Все мы здесь, наоборот,
Повторяем небосвод.

Свет оттуда — здесь как тень,
День - как ночь, и ночь - как день.
Вечный творческий восторг
Этот мир, как крик, исторг.

Мир страданьем освящен.
Жги меня - и будь сожжен.
Нынче я, а завтра ты,
Всё во имя красоты.

Я ненавижу человечество,
Я от него бегу спеша.
Мое единое отечество —
Моя пустынная душа.

С людьми скучаю до чрезмерности,
Одно и то же вижу в них.
Желаю случая, неверности,
Влюблен в движение и в стих.

О, как люблю, люблю случайности,
Внезапно взятый поцелуй,
И весь восторг — до сладкой крайности,
И стих, в котором пенье струй.

Песня без слов

Ландыши, лютики. Ласки любовные.
Ласточек лепет. Лобзанье лучей.
Лес зеленеющий. Луг расцветающий.
Светлый свободный журчащий ручей.
День догорает. Закат загорается.
Шепотом, ропотом рощи полны.
Новый восторг воскресает для жителей
Сказочной светлой свободной страны.

Ветра вечернего вздох замирающий.
Полной луны переменчивый лик.
Радость безумная. Грусть непонятная.
Миг невозможного. Счастия миг.

Белладонна

Счастье души утомленной —
Только в одном:
Быть как цветок полусонный
В блеске и шуме дневном,
Внутренним светом светиться,
Все позабыть и забыться,
Тихо, но жадно упиться
Тающим сном.

Счастье ночной белладонны —
Лаской убить.
Взоры ее полусонны,
Любо ей день позабыть,
Светом луны расцвечаться,
Сердцем с луною встречаться,
Тихо под ветром качаться,
В смерти любить.

Друг мой, мы оба устали.
Радость моя!
Радости нет без печали.
Между цветами — змея.
Кто же с душой утомленной
Вспыхнет мечтой полусонной,
Кто расцветет белладонной —
Ты или я?

stihi-poetov.3dn.ru

Русский язык — Бальмонт. Полный текст стихотворения — Русский язык

Язык, великолепный наш язык.
Речное и степное в нем раздолье,
В нем клекоты орла и волчий рык,
Напев, и звон, и ладан богомолья.

В нем воркованье голубя весной,
Взлет жаворонка к солнцу — выше, выше.
Березовая роща. Свет сквозной.
Небесный дождь, просыпанный по крыше.

Журчание подземного ключа.
Весенний луч, играющий по дверце.
В нем Та, что приняла не взмах меча,
А семь мечей в провидящее сердце.

И снова ровный гул широких вод.
Кукушка. У колодца молодицы.
Зеленый луг. Веселый хоровод.
Канун на небе. В черном — бег зарницы.

Костер бродяг за лесом, на горе,
Про Соловья-разбойника былины.
«Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре.
В саду осеннем красный грозд рябины.

Соха и серп с звенящею косой.
Сто зим в зиме. Проворные салазки.
Бежит савраска смирною рысцой.
Летит рысак конем крылатой сказки.

Пастуший рог. Жалейка до зари.
Родимый дом. Тоска острее стали.
Здесь хорошо. А там — смотри, смотри.
Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали.

Чу, рог другой. В нем бешеный разгул.
Ярит борзых и гончих доезжачий.
Баю-баю. Мой милый. Ты уснул?
Молюсь. Молись. Не вечно неудачи.

Я снаряжу тебя в далекий путь.
Из тесноты идут вразброд дороги.
Как хорошо в чужих краях вздохнуть
О нем — там, в синем — о родном пороге.

Подснежник наш всегда прорвет свой снег.
В размах грозы сцепляются зарницы.
К Царь-граду не ходил ли наш Олег?
Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы?

И ты пойдешь дорогой Ермака,
Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!»
Тебя потопит льдяная река,
Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге.

Поняв, что речь речного серебра
Не удержать в окованном вертепе,
Пойдешь ты в путь дорогою Петра,
Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи.

Гремучим сновиденьем наяву
Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре,
Венчая полноводную Неву
С Янтарным морем в вечном договоре.

Ты клад найдешь, которого искал,
Зальешь и запоешь умы и страны.
Не твой ли он, колдующий Байкал,
Где в озере под дном не спят вулканы?

Добросил ты свой гулкий табор-стан,
Свой говор златозвонкий, среброкрылый,
До той черты, где Тихий океан
Заворожил подсолнечные силы.

Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог,
Как радуга над нашим водоемом.
Ты в черный час вместишься в малый вздох.
Но Завтра — встанет! С молнией и громом!

www.culture.ru

Бальмонт, Константин Дмитриевич — Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Бальмонт.

Константи́н Дми́триевич Бальмо́нт[6][7] (3 [15] июня 1867, деревня Гумнищи, Шуйский уезд, Владимирская губерния, Российская империя — 23 декабря 1942, Нуази-ле-Гран, Франция) — русский поэт-символист, переводчик и эссеист, один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века. Опубликовал 35 поэтических сборников, 20 книг прозы, переводил с многих языков (Уильям Блейк, Эдгар Аллан По, Перси Биш Шелли, Оскар Уайльд, Альфред Теннисон, Герхарт Гауптман, Шарль Бодлер, Герман Зудерман; испанские песни, словацкий, грузинский эпос, югославская, болгарская, литовская, мексиканская, японская поэзия). Автор автобиографической прозы, мемуаров, филологических трактатов, историко-литературных исследований и критических эссе[8][9]. Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе (1923)[10].

Константин Бальмонт родился 3 (15) июня 1867 года в селе Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии[4], третьим из семерых сыновей. Известно, что дед поэта был морским офицером[9]. Отец Дмитрий Константинович Бальмонт (1835—1907) служил в Шуйском уездном суде и земстве: сначала мировым судьёй, затем — председателем уездной земской управы[11]. Мать Вера Николаевна, урождённая Лебедева, происходила из семьи полковника, в которой любили литературу и занимались ею профессионально[9]; она выступала в местной печати, устраивала литературные вечера, любительские спектакли[12]. Мать оказала сильное влияние на мировоззрение будущего поэта, введя его в мир музыки, словесности, истории[11], первой научив постигать «красоту женской души»[13]. Вера Николаевна хорошо знала иностранные языки, много читала и «не была чужда некоторого вольнодумства»: в доме принимали «неблагонадёжных» гостей[14]. Именно от матери Бальмонт, как сам он писал, унаследовал «необузданность и страстность», весь свой «душевный строй»[8].

Детские годы[править | править код]

К. Д. Бальмонт в 1880-е годы

Читать будущий поэт научился самостоятельно в пять лет, подсматривая за матерью, которая обучала грамоте старшего брата. Растроганный отец подарил Константину по этому случаю первую книжку, «что-то о дикарях-океанийцах»[15]:9. Мать познакомила сына с образцами лучшей поэзии. «Первые поэты, которых я читал, были народные песни, Никитин, Кольцов, Некрасов и Пушкин. Из всех стихов в мире я больше всего люблю „Горные вершины“ Лермонтова (не Гёте, Лермонтова)»[16], — писал позже поэт. Вместе с тем, — «…Моими лучшими учителями в поэзии были — усадьба, сад, ручьи, болотные озерки, шелест листвы, бабочки, птицы и зори»[17], — вспоминал он в 1910-х годах. «Красивое малое царство уюта и тишины»[18], — так писал он позже о деревушке с десятком изб, при которой находилась скромная усадьба — старый дом, окруженный тенистым садом[15]:8. Гумнищи и родной край, где прошли первые десять лет его жизни, поэт вспоминал всю свою жизнь и всегда описывал с огромной любовью[19].

Когда пришло время отдавать старших детей в школу, семья переехала в Шую. Переезд в город не означал отрыва от природы: дом Бальмонтов, окружённый обширным садом, стоял на живописном берегу реки Тезы; отец, любитель охоты, часто выезжал в Гумнищи, и Константин сопровождал его чаще других[14]. В 1876 году Бальмонт поступил в подготовительный класс Шуйской гимназии, которую позже называл «гнездом декадентства и капиталистов, чьи фабрики портили воздух и воду в реке»[15]:9. Сначала мальчик делал успехи, но вскоре ученье ему наскучило, и успеваемость снизилась. Под впечатлением от прочитанного он в возрасте десяти лет сам начал писать стихи. «В яркий солнечный день они возникли, сразу два стихотворения, одно о зиме, другое о лете»[16], — вспоминал он. Эти поэтические начинания, однако, были раскритикованы матерью, и мальчик не пытался повторить свой поэтический эксперимент в течение шести лет[20].

Из седьмого класса в 1884 году Бальмонт вынужден был уйти из-за принадлежности к нелегальному кружку, который состоял из гимназистов, заезжих студентов и учителей, а занимался тем, что печатал и распространял в Шуе прокламации исполнительного комитета партии «Народная воля»[16]. Подоплёку этого своего раннего революционного настроя поэт впоследствии объяснял так: «…Я был счастлив, и мне хотелось, чтобы всем было так же хорошо. Мне казалось, что, если хорошо лишь мне и немногим, это безобразно»[21].

Усилиями матери Бальмонт был переведён в гимназию города Владимир. Но здесь жить ему пришлось на квартире у учителя греческого языка, который ревностно исполнял обязанности «надзирателя». В конце 1885 года состоялся литературный дебют Бальмонта. Три его стихотворения были напечатаны в популярном петербургском журнале «Живописное обозрение» (2 ноября — 7 декабря)[22]. Это событие не было замечено никем, кроме наставника, который запретил Бальмонту печататься вплоть до завершения учёбы в гимназии. К этому времени относится знакомство юного поэта с В. Г. Короленко. Известный писатель, получив от товарищей Бальмонта по гимназии тетрадь с его стихами, отнёсся к ним серьёзно и написал гимназисту обстоятельное письмо — благожелательный наставнический отзыв. «Он писал мне, что у меня много красивых подробностей, успешно выхваченных из мира природы, что нужно сосредоточивать своё внимание, а не гоняться за каждым промелькнувшим мотыльком, что никак не нужно торопить своё чувство мыслью, а надо довериться бессознательной области души, которая незаметно накопляет свои наблюдения и сопоставления, и потом внезапно всё это расцветает, как расцветает цветок после долгой невидной поры накопления своих сил»[23], — вспоминал Бальмонт. «Если вы сумеете сосредоточиться и работать, мы услышим от вас со временем нечто незаурядное»[16], — так заканчивалось письмо Короленко, которого поэт называл впоследствии своим «крестным отцом»[15]:10. Курс Бальмонт окончил в 1886 году[9], по собственным словам, «прожив, как в тюрьме, полтора года»[16][24]:376. «Гимназию проклинаю всеми силами. Она надолго изуродовала мою нервную систему», — писал впоследствии поэт. Подробно детские и юношеские годы были описаны им в автобиографическом романе «Под новым серпом» (Берлин, 1923)[8][25]. В семнадцатилетнем возрасте Бальмонт испытал и первое литературное потрясение: роман «Братья Карамазовы», как вспоминал он позже, дал ему «больше, чем какая-либо книга в мире»[9].

В 1886 году Константин Бальмонт поступил на юридический факультет Московского университета[26], где сблизился с П. Ф. Николаевым, революционером-шестидесятником[25]. Но уже в 1887 году за участие в беспорядках (связанных с введением нового университетского устава, который студенты считали реакционным), Бальмонт был исключён, арестован и посажен на трое суток в Бутырскую тюрьму[14], а затем без суда выслан в Шую. Бальмонт, который «в юности больше всего увлекался общественными вопросами», до конца своей жизни считал себя революционером и бунтарём, мечтавшим «о воплощении человеческого счастья на земле». Поэзия в интересах Бальмонта возобладала лишь позже; в юные годы он порывался стать пропагандистом и «уйти в народ»[16].

Литературный дебют[править | править код]

В 1888 году Бальмонт вернулся в университет[27], но из-за сильного нервного истощения учиться не смог — ни там, ни в ярославском Демидовском лицее юридических наук, куда поступил в 1889 году. В сентябре 1890 года он был отчислен из лицея и на этом оставил попытки получить «казённое образование»[8]. «…Я не смог себя принудить <заниматься юридическими науками>, зато жил истинно и напряжённо жизнью своего сердца, а также пребывал в великом увлечении немецкой литературой»[25][28], — писал он в 1911 году. Своими знаниями в области истории, философии, литературы и филологии Бальмонт был обязан себе самому и старшему брату, страстно увлекавшемуся философией[29].

В 1889 году Бальмонт женился на Ларисе Михайловне Гарелиной, дочери иваново-вознесенского купца. Год спустя в Ярославле на собственные средства он издал свой первый «Сборник стихотворений»[30]; некоторые юношеские произведения, вошедшие в книгу, были опубликованы ещё в 1885 году[31]. Впрочем, дебютный сборник 1890 года интереса не вызвал, близкие люди его не приняли[32], и вскоре после выхода поэт сжёг почти весь небольшой тираж[11].

В марте 1890 года произошёл инцидент, наложивший отпечаток на всю последующую жизнь Бальмонта: он попытался покончить с собой, выбросился из окна третьего этажа, получил серьёзные переломы и провёл год в постели.[~ 1] Считалось, что толкнуло его на такой поступок отчаяние от семейного и финансового положения: женитьба рассорила Бальмонта с родителями и лишила финансовой поддержки, непосредственным же толчком явилась прочитанная незадолго до этого «Крейцерова соната»[16]. Год, проведённый в постели, как вспоминал сам поэт, оказался творчески весьма плодотворным и повлёк «небывалый расцвет умственного возбуждения и жизнерадостности»[9]. Именно в этот год он осознал себя поэтом, увидел собственное предназначение. В 1923 году в биографическом рассказе «Воздушный путь» он писал:

В долгий год, когда я, лёжа в постели, уже не чаял, что я когда-нибудь встану, я научился от предутреннего чириканья воробьёв за окном и от лунных лучей, проходивших через окно в мою комнату, и от всех шагов, достигавших до моего слуха, великой сказке жизни, понял святую неприкосновенность жизни. И когда наконец я встал, душа моя стала вольной, как ветер в поле, никто уже более не был над нею властен, кроме творческой мечты, а творчество расцвело буйным цветом…К. Бальмонт. Воздушный путь (Берлин, 1923)[33].

Некоторое время после болезни Бальмонт, к этому времени с женой расставшийся, жил в нужде; он, по собственным воспоминаниям, месяцами «не знал, что такое быть сытым, и подходил к булочным, чтобы через стекло полюбоваться на калачи и хлебы». «Начало литературной деятельности было сопряжено со множеством мучений и неудач. В течение четырёх или пяти лет ни один журнал не хотел меня печатать. Первый сборник моих стихов… не имел, конечно, никакого успеха. Близкие люди своим отрицательным отношением значительно усилили тяжесть первых неудач»[24]:376 , — писал он в автобиографическом письме 1903 года. Под «близкими людьми» поэт подразумевал жену Ларису, а также друзей из числа «мыслящих студентов», которые враждебно встретили публикацию, посчитав, что автор предал «идеалы общественной борьбы» и замкнулся в рамках «чистого искусства». В эти трудные дни Бальмонту вновь помог В. Г. Короленко. «Теперь он явился ко мне, сильно примятый разными невзгодами, но, по-видимому, не упавший духом. Он, бедняга, очень робок, и простое, внимательное отношение к его работе уже ободрит его и будет иметь значение»[34], — писал тот в сентябре 1891 года, обращаясь к М. Н. Альбову, который тогда был одним из редакторов журнала «Северный вестник», с просьбой обратить внимание на начинающего поэта.

Огромную помощь оказал Бальмонту и профессор Московского университета Н. И. Стороженко. «Он поистине спас меня от голода и как отец сыну бросил верный мост…»[14], — вспоминал поэт впоследствии. Бальмонт отнёс ему свою статью о Шелли («из рук вон плохую», по собственному более позднему признанию), и тот взял начинающего литератора под свою опеку. Именно Стороженко уговорил издателя К. Т. Солдатёнкова поручить начинающему поэту перевод двух фундаментальных книг — «Истории скандинавской литературы» Ф. В. Горна и Ф. Швейцера и «Истории итальянской литературы» Гаспари[16]. Оба перевода были опубликованы в 1894—1895 годах[15]:11. «Эти работы были моим насущным хлебом целых три года и дали мне возможности желанные осуществить свои поэтические мечты»[35], — писал Бальмонт в очерке «Видящие глаза». В 1887—1889 годы поэт активно переводил немецких и французских авторов[17], затем в 1892—1894 годах взялся за работу над произведениями Перси Шелли и Эдгара Аллана По; именно этот период считается временем его творческого становления[15]:11.

Профессор Стороженко, кроме того, ввёл Бальмонта в редакцию «Северного вестника», вокруг которой группировались поэты нового направления. Первая поездка Бальмонта в Петербург состоялась в октябре 1892 года: здесь он познакомился с Н. М. Минским, Д. С. Мережковским и З. Н. Гиппиус; общие радужные впечатления, впрочем, были омрачены наметившейся взаимной антипатией с последней[14].

На почве переводческой деятельности произошло сближение Бальмонта с меценатом, знатоком западноевропейских литератур, князем А. И. Урусовым, который во многом способствовал расширению литературного кругозора молодого поэта. На средства мецената Бальмонт выпустил две книги переводов Эдгара По («Баллады и фантазии», «Таинственные рассказы»)[32]. «Он напечатал мой перевод „Таинственных рассказов“ Эдгара По и громко восхвалял мои первые стихи, составившие книжки „Под северным небом“ и „В безбрежности“»[38], — позже вспоминал Бальмонт. «Урусов помог моей душе освободиться, помог мне найти самого себя»[8], — писал поэт в 1904 году в книге «Горные вершины». Называя свои начинания «…осмеянными шагами по битому стеклу, по тёмным острокрайним кремням, по дороге пыльной, как будто не ведущей ни к чему»[39], Бальмонт в числе людей, помогавших ему, отмечал также переводчика и публициста П. Ф. Николаева[8].

В сентябре 1894 года в студенческом «Кружке любителей западноевропейской литературы» Бальмонт познакомился с В. Я. Брюсовым, впоследствии ставшим его самым близким другом.[~ 2] Брюсов писал об «исключительном» впечатлении, которое произвели на него личность поэта и его «исступлённая любовь к поэзии»[40].

Сборник «Под северным небом», вышедший в 1894 году, принято считать отправной точкой творческого пути Бальмонта[16]. В декабре 1893 года, незадолго до выхода книги, поэт сообщал в письме Н. М. Минскому: «Написал я целую серию стихов (своих) и в январе приступлю к печатанию их отдельной книжкою. Предчувствую, что мои либеральные друзья будут очень меня ругать, ибо либерализма в них нет, а „растлевающих“ настроений достаточно»[41]. Стихи были во многом продуктом своего времени (полнясь жалобами на унылую, безрадостную жизнь, описаниями романтических переживаний), но предчувствия начинающего поэта оправдались лишь отчасти: книга получила широкий отклик, и отзывы были в основном положительными. В них отмечалась несомненная одарённость дебютанта, его «собственная физиономия, изящество формы» и свобода, с которой он владеет ею[15]:12.

Восхождение к славе[править | править код]

Если дебют 1894 года не отличался оригинальностью, то во втором сборнике «В безбрежности» (1895) Бальмонт приступил к поискам «нового пространства, новой свободы», возможностей соединения поэтического слова с мелодикой. «…Я показал, что может сделать с русским стихом поэт, любящий музыку. В них есть ритмы и перезвоны благозвучий, найденные впервые»[8], — позже писал он сам о стихах 1890-х годов. Несмотря на то, что сборник «В безбрежности» современные Бальмонту критики признали неудачным[15]:12, «блеск стиха и поэтический полёт» (согласно Энциклопедическому словарю Брокгауза и Ефрона) обеспечили молодому поэту доступ в ведущие литературные журналы[9].

1890-е годы были для Бальмонта периодом активной творческой работы в самых разнообразных областях знаний. Поэт, обладавший феноменальной работоспособностью, осваивал «один за другим многие языки, упиваясь работой, как одержимый… прочитывал целые библиотеки книг, начиная с трактатов о любимой им испанской живописи и кончая исследованиями по китайскому языку и санскриту». Он увлечённо изучал историю России, книги по естественным наукам и народному творчеству[16]. Уже в зрелые годы, обращаясь к начинающим литераторам с наставлением, он писал, что дебютанту нужно «…уметь в весенний свой день сидеть над философской книгой и английским словарём, и испанской грамматикой, когда так хочется кататься на лодке и, может быть, можно с кем-то целоваться. Уметь прочесть и 100, и 300, и 3 000 книг, среди которых много-много скучных. Полюбить не только радость, но и боль. Молча лелеять в себе не только счастье, но и вонзающуюся в сердце тоску»[16].

К 1895 году относятся знакомства Бальмонта с Юргисом Балтрушайтисом, которое постепенно переросло в дружбу, продолжавшуюся много лет, и С. А. Поляковым, образованным московским коммерсантом, математиком и полиглотом, переводчиком Кнута Гамсуна[42]. Именно Поляков, издатель модернистского журнала «Весы», пять лет спустя учредил символистское издательство «Скорпион», где вышли лучшие книги Бальмонта.

В 1896 году Бальмонт женился на переводчице Е. А. Андреевой и отправился с супругой в Западную Европу. Несколько лет, проведённых за границей, предоставили начинающему литератору, интересовавшемуся, помимо основного предмета, историей, религией и философией, огромные возможности. Он посетил Францию, Голландию, Испанию, Италию, много времени проводя в библиотеках, совершенствуя знание языков[15]:12. В те же дни он писал матери из Рима: «Весь этот год за границей я себя чувствую на подмостках, среди декораций. А там — вдали — моя печальная красота, за которую десяти Италий не возьму»[43]. Весной 1897 года Бальмонт был приглашён в Англию для чтения лекций по русской поэзии в Оксфордском университете[20], где познакомился, в частности, с антропологом Эдуардом Тайлором и филологом, историком религий Томасом Рис-Дэвидсом. «Первый раз в жизни я живу всецело и безраздельно эстетическими и умственными интересами и никак не могу насытиться сокровищницами живописи, поэзии и философии»[44], — восторженно писал он Акиму Волынскому. Впечатления от путешествий 1896—1897 годов нашли своё отражение в сборнике «Тишина»: критикой он был воспринят как лучшая на тот момент книга поэта[16]. «Мне показалось, что сборник носит на себе отпечаток всё более и более окрепшего стиля. Вашего собственного, бальмонтовского стиля и колорита»[15]:14, — писал поэту в 1898 году князь Урусов. В 1899 году К. Бальмонт был избран членом Общества любителей российской словесности[12].

Пик популярности[править | править код]

В конце 1890-х годов Бальмонт не оставался подолгу на одном месте; основными пунктами его маршрута были Санкт-Петербург (октябрь 1898 — апрель 1899 годов), Москва и Подмосковье (май — сентябрь 1899 года), Берлин, Париж, Испания, Биарриц и Оксфорд (конец года)[15]:12. В 1899 году Бальмонт писал поэтессе Л. Вилькиной:

У меня много новостей. И все хорошие. Мне «везёт». Мне пишется. Мне жить, жить, вечно жить хочется. Если бы Вы знали, сколько я написал стихов новых! Больше ста. Это было сумасшествие, сказка, новое. Издаю новую книгу, совсем не похожую на прежние. Она удивит многих. Я изменил своё понимание мира. Как ни смешно прозвучит моя фраза, я скажу: я понял мир. На многие годы, быть может, навсегда.К. Бальмонт - Л. Вилькиной[15]:15[45]

Сборник «Горящие здания» (1900), занимающий центральное место в творческой биографии поэта, создавался большей частью в имении Поляковых «Баньки» Московского уезда; хозяин его был с большой теплотой упомянут в посвящении. «Нужно быть беспощадным к себе. Только тогда можно достичь чего-нибудь», — такими словами в предисловии к «Горящим зданиям» Бальмонт сформулировал свой девиз. Основную задачу книги автор определил как стремление к внутреннему освобождению и самопознанию[8]. В 1901 году, отсылая сборник Л. Н. Толстому, поэт писал: «Эта книга — сплошной крик души разорванной, и, если хотите, убогой, уродливой. Но я не откажусь ни от одной её страницы и — пока — люблю уродство не меньше, чем гармонию»[46]. Благодаря сборнику «Горящие здания» Бальмонт приобрёл всероссийскую известность и стал одним из лидеров символизма, нового движения в русской литературе. «В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией. Другие поэты или покорно следовали за ним, или, с большими усилиями, отстаивали свою самостоятельность от его подавляющего влияния»[12], — писал В. Я. Брюсов.

Постепенно образ жизни Бальмонта во многом под влиянием С. Полякова стал меняться. Жизнь поэта в Москве проходила в усидчивых занятиях дома, чередовавшихся с бурными кутежами, когда встревоженная жена принималась разыскивать его по всему городу[33]. При этом вдохновение не оставляло поэта. «Ко мне пришло что-то более сложное, чем я мог ожидать, и пишу теперь страницу за страницей, торопясь и следя за собой, чтобы не ошибиться в радостной торопливости. Как неожиданна собственная душа! Стоит заглянуть в неё, чтобы увидеть новые дали… Я чувствую, что я напал на руду… И если я не уйду с этой земли, я напишу книгу, которая не умрёт»[45], — писал он в декабре 1900 года И. И. Ясинскому. Четвёртый поэтический сборник Бальмонта «Будем как Солнце» (1902) разошёлся тиражом 1800 экземпляров в течение полугода, что считалось неслыханным успехом для поэтического издания, закрепил за автором репутацию лидера символизма и в ретроспективе считается его лучшей поэтической книгой[47]. Блок назвал «Будем как солнце» «книгой, единственной в своём роде по безмерному богатству»[15]:15.

Конфликт с властью[править | править код]

В 1901 году произошло событие, оказавшее существенное влияние на жизнь и творчество Бальмонта и сделавшее его «подлинным героем в Петербурге»[15]:14. В марте он принял участие в массовой студенческой демонстрации на площади у Казанского собора, основным требованием которой была отмена указа об отправлении на солдатскую службу неблагонадёжных студентов. Демонстрация была разогнана полицией и казаками, среди её участников были жертвы. 14 марта Бальмонт выступил на литературном вечере в зале Городской думы и прочитал стихотворение «Маленький султан», в завуалированной форме критиковавшее режим террора в России и его организатора, Николая Второго («То было в Турции, где совесть — вещь пустая, там царствует кулак, нагайка, ятаган, два-три нуля, четыре негодяя и глупый маленький султан»). Стихотворение пошло по рукам, его собирался напечатать в газете «Искра» В. И. Ленин[16].

По постановлению «особого совещания» поэт был выслан из Санкт-Петербурга, на три года лишившись права проживания в столичных и университетских городах. Несколько месяцев он пробыл у друзей в усадьбе Волконских Сабынино Курской губернии (ныне Белгородской области), в марте 1902 года выехал в Париж, затем жил в Англии, Бельгии, вновь во Франции. Летом 1903 года Бальмонт вернулся в Москву, затем направился на балтийское побережье, где занялся стихами, которые вошли в сборник «Только любовь». Проведя осень и зиму в Москве, в начале 1904 года Бальмонт вновь оказался в Европе (Испания, Швейцария, после возвращения в Москву — Франция), где нередко выступал в качестве лектора; в частности, читал публичные лекции о русской и западноевропейской литературе в высшей школе в Париже[9]. К моменту выхода сборника «Только любовь. Семицветник» (1903) поэт уже пользовался всероссийской славой. Его окружали восторженные поклонники и почитательницы. «Появился целый разряд барышень и юных дам „бальмонтисток“ — разные Зиночки, Любы, Катеньки беспрестанно толклись у нас, восхищались Бальмонтом. Он, конечно, распускал паруса и блаженно плыл по ветру»[42], — вспоминал соседствовавший с Бальмонтом Б. К. Зайцев.

Создававшиеся в эти годы поэтические кружки бальмонтистов старались подражать кумиру не только в поэтическом самовыражении, но и в жизни. Уже в 1896 году Валерий Брюсов писал о «школе Бальмонта», причисляя к ней, в частности, Мирру Лохвицкую. «Все они перенимают у Бальмонта и внешность: блистательную отделку стиха, щеголяние рифмами, созвучаниями, — и самую сущность его поэзии»[48], — писал он. Бальмонт, по словам Тэффи, «удивил и восхитил своим „перезвоном хрустальных созвучий“, которые влились в душу с первым весенним счастьем». «…Россия была именно влюблена в Бальмонта… Его читали, декламировали и пели с эстрады. Кавалеры нашёптывали его слова своим дамам, гимназистки переписывали в тетрадки…»[49]. Многие поэты (в их числе Лохвицкая, Брюсов, Андрей Белый, Вяч. Иванов, М. А. Волошин, С. М. Городецкий) посвящали ему стихотворения, видя в нём «стихийного гения», вечно вольного Аригона, обречённого возвышаться над миром и полностью погружённого «в откровения своей бездонной души»[15]:5.

«Наш царь»
В 1906 году Бальмонт написал стихотворение «Наш царь» об императоре Николае II[~ 3]:

Наш царь — Мукден, наш царь — Цусима,
Наш царь — кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму — темно...
Наш царь — убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь-висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.
Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждёт.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

Другое стихотворение из того же цикла — «Николаю Последнему» — заканчивалось словами: «Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой»[50].

В 1904—1905 годах издательство «Скорпион» выпустило собрание стихов Бальмонта в двух томах. В конце 1904 года поэт предпринял путешествие в Мексику[27], откуда отправился в Калифорнию. Путевые заметки и очерки поэта наряду с выполненными им вольными переложениями индейских космогонических мифов и преданий позже вошли в «Змеиные цветы» (1910). Этот период творчества Бальмонта завершился выходом сборника «Литургия красоты. Стихийные гимны» (1905), во многом созданном под впечатлением от событий русско-японской войны[25].

В 1905 году Бальмонт вернулся в Россию и принял активное участие в политической жизни. В декабре поэт, по собственным словам, «принимал некоторое участие в вооружённом восстании Москвы, больше — стихами». Сблизившись с Максимом Горьким, Бальмонт начал активное сотрудничество с социал-демократической газетой «Новая жизнь» и парижским журналом «Красное знамя», который издавал А. В. Амфитеатров. Е. Андреева-Бальмонт подтверждала в воспоминаниях: в 1905 году поэт «страстно увлёкся революционным движением», «все дни проводил на улице, строил баррикады, произносил речи, влезая на тумбы». В декабре, в дни московского восстания, Бальмонт часто бывал на улицах, носил в кармане заряженный револьвер, произносил речи перед студентами. Он даже ждал расправы над собой, как ему казалось, законченным революционером[20]. Увлечённость революцией у него была искренней, хотя, как показало будущее, неглубокой; опасаясь ареста, в ночь на 1906 год поэт спешно уехал в Париж[16].

Первая эмиграция: 1906—1913 годы[править | править код]

В 1906 году Бальмонт обосновался в Париже, считая себя политическим эмигрантом[17]. Он обосновался в тихом парижском квартале Пасси, но большую часть времени проводил в дальних разъездах. Почти сразу же он ощутил острую тоску по родине. «Жизнь заставила меня надолго оторваться от России, и временами мне кажется, что я уже не живу, что только струны мои ещё звучат»[51], — писал он профессору Ф. Д. Батюшкову в 1907 году. Вопреки сложившемуся представлению, страхи поэта перед возможным преследованием российских властей не были безосновательными. А. А. Нинов в документальном исследовании «Так жили поэты…», подробно исследуя материалы, касающиеся «революционной деятельности» К. Бальмонта, приходит к выводу, что охранка «считала поэта опасным политическим лицом» и негласный надзор за ним сохранялся даже за границей[8].

Два сборника 1906—1907 годов были составлены из произведений, в которых К. Бальмонт непосредственным образом откликнулся на события первой русской революции. Книгу «Стихотворения» (Санкт-Петербург, 1906) конфисковала полиция; «Песни мстителя» (Париж, 1907) были запрещены к распространению в России. В годы первой эмиграции были также опубликованы сборники «Злые чары» (1906), арестованный цензурой из-за «богохульных» стихотворений, а также «Жар-птица. Свирель славянина» (1907) и «Зелёный вертоград. Слова поцелуйные» (1909). Настроению и образности этих книг, отразивших в себе увлечение поэта древне-былинной стороной русской и славянской культуры, были созвучны и «Зовы древности» (1909)[25]. Критика пренебрежительно отзывалась о новом повороте в творческом развитии поэта, но сам Бальмонт не сознавал и не признавал творческого спада[11].

Весной 1907 года Бальмонт побывал на Балеарских островах, в конце 1909 года посетил Египет, написав серию очерков, которые составили впоследствии книгу «Край Озириса» (1914), в 1912 году совершил путешествие по южным странам, длившееся 11 месяцев, посетив Канарские острова, Южную Африку, Австралию, Новую Зеландию, Полинезию, Цейлон, Индию. Особенно глубокое впечатление произвели на него Океания и общение с жителями островов Новая Гвинея, Самоа, Тонга[25]. «Мне хочется обогатить свой ум, соскучившийся непомерным преобладанием личного элемента во всей моей жизни»[20], — так объяснял поэт свою страсть к путешествиям в одном из писем.

11 марта 1912 года на заседании Неофилологического общества при Санкт-Петербургском университете по случаю двадцатипятилетия литературной деятельности в присутствии более 1000 собравшихся К. Д. Бальмонт был провозглашён великим русским поэтом.

К лекциям К. Д. Бальмонта. Карикатура Н. И. Альтмана, 1914 год; «Солнце России», 1915 г.

Возвращение: 1913—1920 годы[править | править код]

В 1913 году политическим эмигрантам по случаю 300-летия Дома Романовых была предоставлена амнистия, и 5 мая 1913 года Бальмонт возвратился в Москву. На Брестском вокзале в Москве ему была устроена торжественная общественная встреча. Жандармы запретили поэту обратиться к встречавшей его публике с речью; вместо этого, как явствовало из сообщений тогдашней прессы, он разбросал среди толпы свежие ландыши[16]. В честь возвращения поэта были устроены торжественные приёмы в Обществе свободной эстетики и Литературно-художественном кружке[52].[~ 4] В 1914 году была завершена публикация полного собрания стихов Бальмонта в десяти томах, продолжавшаяся семь лет[20]. Тогда же он опубликовал поэтический сборник «Белый зодчий. Таинство четырёх светильников», свои впечатления от Океании.

После возвращения Бальмонт много ездил по стране с лекциями («Океания», «Поэзия как волшебство» и другими). «Сердце здесь сжимается… много слёз в нашей красоте», — замечал поэт, попав после дальних странствий на Оку, в русские луга и поля, где «рожь в человеческий рост и выше». «Я люблю Россию и русских. О, мы, русские, не ценим себя! Мы не знаем, как мы снисходительны, терпеливы и деликатны. Я верю в Россию, я верю в самое светлое её будущее», — писал он в одной из тогдашних статей[16].

В начале 1914 года поэт вернулся в Париж, затем в апреле отправился в Грузию, где получил пышный приём (в частности — приветствие от Акакия Церетели, патриарха грузинской литературы) и провёл курс лекций, имевших большой успех[15]:18. Поэт стал изучать грузинский язык и взялся за перевод поэмы Шоты Руставели «Витязь в тигровой шкуре». В числе других крупных переводческих работ Бальмонта этого времени — переложение древнеиндийских памятников («Упанишады», драмы Калидасы, поэма Асвагоши «Жизнь Будды»). По этому поводу К. Бальмонт вёл переписку со знаменитым французским индологом и буддологом Сильвеном Леви[источник не указан 1524 дня].

Из Грузии Бальмонт вернулся во Францию, где его и застало начало Первой мировой войны. Лишь в конце мая 1915 года окружным путём — через Англию, Норвегию и Швецию — поэт вернулся в Россию. В конце сентября Бальмонт отправился в двухмесячное путешествие по городам России с лекциями, а год спустя повторил турне, которое оказалось более продолжительным и завершилось на Дальнем Востоке, откуда он в мае 1916 года ненадолго выехал в Японию[15]:18.

В 1915 году вышел теоретический этюд Бальмонта «Поэзия как волшебство» — своего рода продолжение декларации 1900 года «Элементарные слова о символической поэзии»[32]; в этом трактате о сущности и назначении лирической поэзии поэт приписывал слову «заклинательно-магическую силу» и даже «физическое могущество». Исследование во многом продолжало начатое в книгах «Горные вершины» (1904), «Белые зарницы» (1908), «Морское свечение» (1910), посвящённых творчеству русских и западноевропейских поэтов[8]. При этом он не переставая писал, особенно часто обращаясь к жанру сонета. В эти годы поэтом было создано 255 сонетов, которые составили сборник «Сонеты Солнца, Неба и Луны» (1917). Книги «Ясень. Видение древа» (1916) и «Сонеты солнца, мёда и луны» (1917) были встречены теплее, чем прежние, но и в них критика усматривала в основном «однообразие и обилие банальных красивостей»[20].

Меж двух революций[править | править код]
С. Поляков-Литовцев:
…Бальмонт не приспособлялся ни одной минуты к Советской власти. Не писал в большевистских изданиях, не служил, не продавал Пролеткульте своих произведений. <…> Ему угрожала смерть от голода. Но и тогда он отклонил предложение советской власти о покупке у него его книг…[53]
В действительности поэт, пусть неохотно, но с большевиками сотрудничал. Илл.: Сборник «Скрижаль» (1918). К. Бальмонт среди прежних и новых поэтов.

Бальмонт приветствовал Февральскую революцию 1917 года, начал сотрудничать в Обществе пролетарских искусств, но вскоре разочаровался в новой власти и присоединился к партии

ru.wikipedia.org

биография, фотографии, важные для поэта люди.

Символист Константин Бальмонт был для своих современников «вечной тревожной загадкой». Его последователи объединялись в «бальмонтовские» кружки, подражали его литературному стилю и даже внешности. Свои стихи ему посвящали многие современники — Марина Цветаева и Максимилиан Волошин, Игорь Северянин и Илья Эренбург. Но особое значение в жизни поэта имели несколько человек.

«Первые поэты, которых я читал»

Константин Бальмонт родился в селе Гумнищи Владимирской губернии. Его отец был служащим, мать устраивала любительские спектакли и литературные вечера, выступала в местной печати. Первые книги будущий поэт Константин Бальмонт прочитал уже в пятилетнем возрасте.

«Первые поэты, которых я читал, были народные песни, Никитин, Кольцов, Некрасов и Пушкин. Из всех стихов в мире я больше всего люблю «Горные вершины» Лермонтова (не Гёте, Лермонтова)».

Когда старшие дети должны были пойти в школу (Константин был третьим из семи сыновей), семья переехала в Шую. Здесь Бальмонт поступил в гимназию, здесь написал свои первые стихи, не одобренные матерью: «В яркий солнечный день они возникли, сразу два стихотворения, одно о зиме, другое о лете». Здесь же — вступил в нелегальный кружок, который распространял в городке прокламации исполнительного комитета партии «Народная воля». О своих революционных настроениях поэт писал так: «…я был счастлив, и мне хотелось, чтобы всем было так же хорошо. Мне казалось, что, если хорошо лишь мне и немногим, это безобразно».

Дмитрий Константинович Бальмонт, отец поэта. 1890-е гг. Фото: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

Костя Бальмонт. Москва. Фото: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

Вера Николаевна Бальмонт, мать поэта. 1880-е гг. Изображение: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

«Крестный отец» Владимир Короленко

В 1885 году будущего писателя перевели в гимназию во Владимире. Он опубликовал три своих стихотворения в «Живописном обозрении» — популярном тогда журнале Санкт-Петербурга. Литературный дебют Бальмонта прошел практически незамеченным.

В этот период состоялось знакомство Константина Бальмонта с писателем Владимиром Короленко. Позже поэт назвал его своим «крестным отцом». Короленко передали тетрадь, в которой были стихотворения Бальмонта и его переводы австрийского поэта Николауса Ленау.

Писатель подготовил для гимназиста Константина Бальмонта письмо с отзывом на его произведения, отметил «несомненный талант» начинающего поэта и дал несколько советов: сосредоточенно работать над своими текстами, искать собственную индивидуальность, а также «читать, учиться и, что еще важнее, — жить».

«Он писал мне, что у меня много красивых подробностей, успешно выхваченных из мира природы, что нужно сосредоточивать свое внимание, а не гоняться за каждым промелькнувшим мотыльком, что никак не нужно торопить свое чувство мыслью, а надо довериться бессознательной области души, которая незаметно накопляет свои наблюдения и сопоставления, и потом внезапно все это расцветает, как расцветает цветок после долгой невидной поры накопления своих сил».

В 1886 году Константин Бальмонт поступил на юридический факультет Московского университета. Но через год его исключили за участие в беспорядках и выслали в Шую.

К. Д. Бальмонт. Портрет работы Валентина Серова (1905)

Здание Московского государственного университета

Владимир Короленко. Фото: onk.su

Читайте также:

«Русская Сафо» Мирра Лохвицкая

В 1889 году начинающий поэт женился на Ларисе Гарелиной. Спустя год Константин Бальмонт издал свою первую книгу «Сборник стихотворений». Издание не вызвало интереса ни в литературных кругах, ни среди родственников поэта, и он сжег почти весь тираж книги. Родители поэта фактически разорвали с ним отношения после его женитьбы, финансовое положение молодой семьи было неустойчивым. Бальмонт попытался покончить с собой, выбросившись из окна. После этого он почти год провел в постели. В 1892 году он начал заниматься переводами (за полвека литературной деятельности он оставит переводы почти с 30 языков).

Близким другом поэта в 1890-е годы была Мирра (Мария) Лохвицкая, которую называли «русской Сафо». Познакомились они, скорее всего, в 1895 году в Крыму (примерную дату восстановили по книге с дарственной надписью Лохвицкой). Поэтесса была замужем, Константин Бальмонт в это время был женат во второй раз, на Екатерине Андреевой (в 1901 году у них родилась дочь Нина).

Земная жизнь моя — звенящий,
Невнятный шорох камыша,
Им убаюкан лебедь спящий,
Моя тревожная душа.
Вдали мелькают торопливо
В исканьях жадных корабли,
Спокойно в заросли залива,
Где дышит грусть, как гнет земли.
Но звук, из трепета рожденный,
Скользнет в шуршанье камыша,
И дрогнет лебедь пробужденный,
Моя бессмертная душа,
И понесется в мир свободы,
Где вторят волнам вздохи бурь,
Где в переменчивые воды
Глядится вечная лазурь.

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.
Под тобою — глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.
Над тобой — Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.
Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

Почти десятилетие Лохвицкая и Бальмонт вели поэтический диалог, который часто называют «романом в стихах». В творчестве двух поэтов были популярны стихотворения, которые перекликались — без прямого упоминания адресата — по форме или содержанию. Порой смысл нескольких стихов становился ясен лишь при их сопоставлении.

Вскоре взгляды поэтов стали расходиться. Это сказалось и на творческой переписке, которую Мирра Лохвицкая пыталась остановить. Но литературный роман прервался лишь в 1905 году, когда она умерла. Бальмонт продолжал посвящать ей стихи и восхищаться ее произведениями. Он говорил Анне Ахматовой, что до встречи с ней знал лишь двух поэтесс — Сафо и Мирру Лохвицкую. В честь поэтессы он назовет свою дочь от третьего брака.

Мирра Лохвицкая. Фото: e-reading.club

Екатерина Андреева. Фото: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

Анна Ахматова. Фото: lingar.my1.ru

«Брат моих мечтаний, поэт и волхв Валерий Брюсов»

В 1894 году вышел сборник стихов Константина Бальмонта «Под северным небом», и в этом же году на заседании Общества любителей западной литературы поэт познакомился с Валерием Брюсовым.

«Он впервые открыл в нашем стихе «уклоны», открыл возможности, которых никто не подозревал, небывалые перепевы гласных, переливающихся одна в другую, как капли влаги, как хрустальные звоны».

Их знакомство переросло в дружбу: поэты часто встречались, читали друг другу новые произведения, делились впечатлениями от иностранной поэзии. В своих воспоминаниях Валерий Брюсов писал: «Многое, очень многое мне стало понятно, мне открылось только через Бальмонта. Он научил меня понимать других поэтов . Я был одним до встречи с Бальмонтом и стал другим после знакомства с ним».

Оба поэта старались привнести европейские традиции в русскую поэзию, оба были символистами. Однако их общение, длившееся в общей сложности более четверти века, не всегда складывалось гладко: иногда вспыхивавшие конфликты приводили к долгим размолвкам, потом и Бальмонт, и Брюсов снова возобновляли творческие встречи и переписку. Многолетняя «дружба-вражда» сопровождалась множеством стихотворений, которые поэты посвящали друг другу.

Может: наши сны глубоки,
Голос наш — векам завет,
Как и ты, мы одиноки,
Мы — пророки… Ты — поэт!

В. Брюсов. Картина художника М. Врубеля

Константин Бальмонт

Валерий Брюсов

«Мещанин Пешков. По псевдониму: Горький»

В середине 1890-х годов Максим Горький интересовался литературными опытами символистов. В этот период началось его заочное общение с Константином Бальмонтом: в 1900–1901 годах они оба публиковались в журнале «Жизнь». Бальмонт посвятил Горькому несколько стихотворений, писал о его творчестве в своих статьях о русской литературе.

Лично писатели познакомились в ноябре 1901 года. В это время Бальмонта снова выслали из Петербурга — за участие в демонстрации и написанное им стихотворение «Маленький султан», в котором содержалась критика на политику Николая II. Поэт поехал в Крым к Максиму Горькому. Вместе они побывали в гостях у Льва Толстого в Гаспре. В письме редактору «Жизни» Владимиру Поссе Горький написал о знакомстве: «Познакомился с Бальмонтом. Дьявольски интересен и талантлив этот неврастеник!»

Горький! Ты пришел со дна,
Но душою возмущенной любишь нежное, утонченное.
В нашей жизни — скорбь одна:
Мы возжаждали величья, видя бледное кругом, незаконченное

С 1905 года Константин Бальмонт активно участвовал в политической жизни страны, сотрудничал с антиправительственными изданиями. Через год он, опасаясь ареста, эмигрировал во Францию. В этот период Бальмонт много путешествовал и писал, выпустил книгу «Песни мстителя». Общение поэта с Максимом Горьким практически прекратилось.

Поэт вернулся в Россию в 1913 году, когда была объявлена амнистия в честь 300-летия дома Романовых. Октябрьскую революцию 1917 года поэт не принял, в книге «Революционер я или нет?» (1918) он рассуждал о том, что поэт должен быть вне партий, однако выражал негативное отношение к большевикам. В это время Бальмонт был женат уже в третий раз — на Елене Цветковской.

В 1920 году, когда поэт с женой и дочерью Миррой переехал в Москву, он написал несколько стихотворений, посвященных молодому Союзу. Это позволило выехать за рубеж, якобы в творческую командировку, но семья в СССР не вернулась. В это время отношения с Максимом Горьким выходят на новый виток: Горький пишет письмо Ромену Роллану, в котором осуждает Бальмонта за псевдореволюционные стихи, эмиграцию и осложнившееся положение тех поэтов, которые также хотели выехать за границу. На это поэт отвечает статьей «Мещанин Пешков. По псевдониму: Горький», которую опубликовали в рижской газете «Сегодня».

Максим Горький

Константин Бальмонт. Фото: philolog.petrsu.ru

Константин Бальмонт и Елена Цветковская. Вторая половина 1930-х гг. Фото: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

«Самый ценный писатель» Иван Шмелев

В 1926 году Константин Бальмонт знакомится в эмиграции с Иваном Шмелевым. «Если бы мне сказали лет тридцать тому назад, что придет день, когда я буду приветствовать Бальмонта как друга и собрата, я ни за что бы не поверил. В те времена нас, прозаиков, и их, поэтов-символистов, разделяли необозримые пространства», — вспоминал о знакомстве писатель. Их объединила схожесть политических взглядов и литературных вкусов. Оба любили читать Сергея Аксакова, Николая Гоголя, Федора Достоевского.

«Более всего я люблю Ив. Серг. Шмелева. Это — пламенное сердце и тончайший знаток русского языка. Шмелев, на мой взгляд, самый ценный писатель из всех нынешних».

Константин Бальмонт и Иван Шмелев участвовали во многих литературных кампаниях первой трети ХХ века: проводили вечера и собрания, готовили обращения и протесты. Бальмонт поддерживал писателя во многих его начинаниях и даже рассорился с редакцией «Последних новостей», опубликовавших пренебрежительный отзыв о романе Шмелева «История любовная».

Иван Шмелев. Фото: hrono.ru

Константин Бальмонт и Иван Шмелев. Фото: П. В. Куприяновский, Н. А. Молчанова. «Бальмонт.. «Солнечный гений» русской литературы». Редактор Л. С. Калюжная. М.: Молодая гвардия, 2014. 384 с.

Памятник Бальмонту в Вильнюсе

В 1936 году поэт с женой перебираются в Нуази-ле-Гран под Парижем. Бальмонт много путешествует по Европе. Общение с Иваном Шмелевым постепенно сходит на нет. Во время оккупации Парижа немецкими войсками писатель жил в городе и даже печатался здесь же, однако с Бальмонтом они не виделись. Поэт более не покидал Нуази-ле-Гран и умер здесь в 1942 году.


Единомышленники и оппоненты Константина Бальмонта

Автор: Диана Тесленко

www.culture.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.