Антонио мачадо стихи


Мачадо А. Стихотворения

и любовью навек теперь связан.

Выдумкой всякая страсть живет:
сама назначает себе черед -
час свой, и день, и год,
влюбленного выдумает, а вслед
возлюбленную, приносящую счастье;
но если возлюбленной не было, нет -
это не значит, что не было страсти.

    СМЕРТЬ АБЕЛЯ МАРТИНА

Он решил, не видя света,
что господь отводит взгляд,
и подумал: "Песня спета.
Что дано, взято назад".

Хуан де Майрена.
"Эпиграммы"

Последние стрижи над колокольней
на небе, по-вечернему глубоком.
Ребячий гомон у ограды школьной.
В углу своем Абель, забытый богом.

Потемки, пыль и темная терраса
и крики, полосующие плетью,
в канун его двенадцатого часа
на рубеже пятидесятилетья!

-----

О, полнота души и скудость духа
над гаснущим камином,
где слабый жар потрескивает сухо
и отсветом костра сторожевого
стекает по морщинам!

-----

Сказал он: - Безысходен путь живого.
О, дали, дали! Скрасит бездорожье
одна звезда в зените.
Кто до нее дотянется? И все же -
кто без нее решится на отплытье?
Далекий флагман! Даль даруя взгляду
и сердцу - полноту исчезновенья,
ты придаешь целительному яду
вкус нежности, священное забвенье.
Великое Ничто, твоей загадки
лишь человек касается как равный.
Снотворный ключ, губительный, но сладкий,
божественная тень руки державной!
Предвечный свет - немеркнущий и зрячий -
увижу, нет ли, выйдя к перепутью,
но заглуши галдеж этот ребячий
небытием, Господь, - своею сутью!

Встал ангел перед ним. Мартин поспешно
дал несколько монет - нашлись на счастье.
По долгу милосердия? Конечно.
Пугаясь вымогательства? Отчасти.
А сердце одиночеством терзалось,
какого не изведал он доныне.
Господь не видит - так ему казалось,
и брел он по немой своей пустыне.

И увидал тень музы нелюдимой,
своей судьбы, не тронутой любовью, -
вошла навеки чуждой и любимой
и, траурная, встала к изголовью.
Сказал Абель: - Отшельница ночная,
чтоб увидать тебя без покрывала,
дожил я до зари. Теперь я знаю,
что ты не та, какой мне представала.
Но прежде чем уйти и не вернуться,
благодарю за все, что отшумело,
и за надменный холод... -
Улыбнуться
хотела ему смерть - и не сумела.

Я жил, я спал, я видел сны и даже
творил, - подумал он, теряя зренье.
В тумане снов стоящему на страже
сновиденье дороже сновиденья.
Но к одному итогу
приходят и сновидец и дозорный,
и кто торит дорогу
и кто спешит по торной,
и если все подобно сновиденью,
то лишь Ничто - господнее творенье,
закрытых век отброшенное тенью
на вечный свет божественного зренья.

И за тоской нахлынула усталость.
Иссохшею гортанью
он ощутил, как ядом пропиталось
отравленное время ожиданья.
Цевница смерти!
Слабою рукою
он тела онемелого коснулся.
Кровь забытья, безволие покоя!
А тот, кому все видно, - отвернулся?
Воззри, Господь!
Дни жизни с ее снами,
воскресшие во мраке,
на мягком воске стыли письменами.
И новый день растопит эти знаки?
Зажегся на балконе
рассветный луч безоблачного лета.
Абель поднял молящие ладони.
Слепой, просил он света
и наугад тянулся к нему телом.
Потом - уже безмолвный -
поднес бокал к губам похолоделым,
глубокой тьмой - такой глубокой! - полный.

"О своды лет и галереи духа,
в каком вы запустенье!" -
сказал поэт. В садах былого глухо,
одни немые тени.
Псалмом затих мотив полузабытый,
как радости, угасшие по кельям;
иные зори движутся со свитой
померкших звезд, их тусклым ожерельем.
Мир умирает? Борется с бессильем?
Рождается? И новый флот, быть может,
расправил паруса, подобно крыльям,
и скоро след алмазный свой проложит?

Или всплывает старый кверху килем?
Греховный мир, цела твоя основа,
мир пота? Или новый возникает -
и снова обретет спасенье? Снова!
Пускай пророчит Бог. Поэт смолкает.
Кому нужда в нем, сиром человеке?
Зарю знобит, чужое время глухо
к дыханью Страдивариевой деки.
И кровь течет из раненого слуха...
С холма щиты и тени великаньи
он различил на пустыре равнины,
и в утреннем зеленом океане
гребцов увидел каторжные спины,
и огненное nihil {Ничто (лат.).} по утесам
на сумрачном отроге,
над каменным хаосом,
и там, на гребне, - молнию дороги...

    ДЕТСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Из Хуана Майрены

Пока шаги не послышатся,
не звякнут ключи в дверях, -
дрянному мальчишке не дышится,
шевельнуться мешает страх.

Мальчик Хуан, заточенный,
слышит шуршание мыши,
и моль в коробке картонной,
и жука-древоточца слышит.

Мальчик Хуан, человечек,
слышит время в своей темнице -
комариный звон вековечный
сквозь пчелиный гуд ему снится.

Этот мальчик - один, в темноте
закрытого мамой жилья -
поэт до мозга костей,
он поет: - О, время! и я!

Из книги "СТИХИ ВОЕННЫХ ЛЕТ" (1936-1939)

Мадрид! Мадрид! Твое бессмертно имя,
Испании защитный волнолом!
Земля вздымается, и небо мечет пламя,
ты - улыбаешься, израненный свинцом.

    ПРЕСТУПЛЕНИЕ БЫЛО В ГРАНАДЕ...


(На смерть Федерико Гарсиа Лорки)
ПРЕСТУПЛЕНИЕ

По улице длинной он шел под конвоем,
брезжило еле-еле,
холодно было в поле,
звезды заледенели.

Слегка посветлело небо,
и Федерико убили.
Палачи трусливы
и равнодушны были.
"Да не поможет тебе всевышний!" -
шептали и отводили взгляды.
Мертвым упал Федерико...
Кровь чело обагрила, в тело вошла прохлада.

Преступление было в Гранаде... в его Гранаде!
Знаешь ли ты, Гранада?..


ПОЭТ И СМЕРТЬ

По улице длинной шел он со смертью рядом.
Коса холодна, но не страшен холод.
Сказал Федерико: "Ты видишь,
с солнцем играют башни,
а с наковальней - молот".
Слушала смерть, как невеста.
А он говорил ей: "Твои ладони
такт отбивали в моем романсеро,
твой серп - в серебряном звоне
моих трагедий. Я навсегда прославлю
взгляд твоих глаз незрячих,
бесплотную легкость тела
и губы твои - на моих горячих...
О смерть! О цыганка моих напевов!
Словно ветер, волос твоих пряди.
Нам хорошо под гранадским небом,
в нашей Гранаде, в моей Гранаде!"

Он уходил по улице длинной... Постройте ему, живые,
надгробье из сна и камня
среди фонтанов Альгамбры.
И струи начертят на водной глади
невысыхающими слезами:
"Преступление было в Гранаде... в его Гранаде!"

    ДНЕВНЫЕ РАЗДУМЬЯ

Пока полыхает пальма,
которую жжет закат,
и вечер исполнен мира,
и сад тишиной объят,
и Гуадалавьяр Валенсию
поит водой, как брат,
и в небе Аусиаса Марча
стройные башни стоят,
и к морю река стремится
сквозь розы, сквозь их аромат,
я о войне размышляю.
Она, как железный град,
верховья Дуэро хлещет -
там колос на нивах смят,
идет от Эстремадуры
в этот лимонный сад,
от серой Астурии - к морю,
где воздух от света свят...
Я думаю об Испании, проданной целиком, -
от гор до гор,
от рек до рек,
от головы до пят.

    ГОЛОС ИСПАНИИ

Интеллигенции Советской России

О Россия, благородная и святая Россия,
тысячу раз благородная и святая
с тех пор, как ты скинула скипетр и державу,
и вознесла над собой сверкающий серп и молот,
слышишь ли с этих дальних высот плоскогорья,
с этой земли со вздыбленными горами,
словно огромными крыльями
каменной
солнечной лиры,
с темною, бурой равниной, зеленою нивой,
гулкими реками, ясными побережьями,
рощами черных дубов, золотистых лимонов,
красной гвоздики и дрока -
через вершины и через шумящие реки
слышишь ли голос Испании?
Грохочет война от моря до моря - но громче
голос, к тебе обращенный: "Россия! Сестра!"
В дни этой ясной лазури и детского солнца.

Луна на краю небосклона,
над апельсиновым садом,
Венера так блещет, словно
хрустальная птица рядом.

Берилл, золотистый, сонный,
выходит из-за нагорья,
фарфоровый, невесомый
дом средь тихого моря.

Весь сад темноте распахнут,
и воды в покое добром,
и только жасмином пахнет,
лишь им, соловью подобным.

И кажется, тихо дремлет
война, полыхавшая яро,
покуда Валенсии земли
пьют воду Гуадалавьяра.

Валенсия стройных башен,
Валенсия полночей нежных,
где фиолетово море,
где поле растет и дышит!
Тебя и не видя даже,
я вечно с тобою буду.

Сильней войны, ее смертей и слез, -
когда неловкою дрофой кренится
в полете трехмоторный бомбовоз,
чтоб снизиться над ветхой черепицей, -

твой труд, который жизнь полям принес,
твой лист, что в почке тополя томится.
На лед кровавый - след свинцовых гроз -
с горы лавина чистых вод стремится.

Пока сирена воет, все грозней
гудит гора и по морской равнине
дым стелется, как хоровод теней, -

ты трудишься, не ведая унынья,
и слышится мне острый звук твоей
пастушьей скрипки, юная богиня.

    ПОЭТ ВСПОМИНАЕТ ПОЛЯ СОРИИ

То в небе - как стрела на крыльях лука,
то долгоногой тенью у протока,
то над развалистым гнездом из дрока
на каждой башне - аист-закорюка!..

О Сория, ты накатила снова.
Твое немое поле смотрит ныне
зеленый сон на каменной равнине,
пречистый край, где кромка гор лилова.

Эй, бомбовоз, летящий в земли эти,
ответь-ка мне: Дуэрское верховье
все так же помнит о своем поэте,

почав свой романсеро цвета крови?
Иль вновь гуляет Каин по планете?
Ответь, оса, чье жало наготове?

    РАССВЕТ В ВАЛЕНСИИ

Этот мартовский ветер, - в морские глубины
устремившийся, - из закоулков; на клумбах
великаны тюльпаны; и взлет голубиный,
словно радуги вспышка; и огненным клубом

появляется солнце из огненной тени,
чтобы свет расплескать по земле валенсийской.
Молока, серебра и лазури кипенье,
и белеющий парус - на море латинском!

О Валенсия, - нежное вешнее диво,
край полей плодородных, деревьев лимонных, -
я тебя воспеваю, как прежде, - счастливой,

ты в каналах поток усмирила бурливый,
и в лагунах своих - старика Посейдона,
и кентавра любви - в своих рощах зеленых.

    СМЕРТЬ РАНЕНОГО РЕБЕНКА

И снова ночью... Молотом тяжелым
стучит озноб в горячие виски.
...Ты видишь, мама, птицы в платье желтом!
И черно-золотые мотыльки!

Усни, дитя... И мать склонилась ниже -
как загасить огонь и чем помочь?..
Ручонка жаркая, кроватка в нише.
Лекарством и лавандой пахнет ночь.

А за окном луна висит, кругла,
и где-то самолет незримый кружит,
и белизна легла на купола.

Ты спишь, мой маленький?.. В ответ натужный,
короткий всхлип оконного стекла.
И - стужа, стужа, стужа, стужа, стужа!

Меж нами - вал войны, морей бездонней.
Из цветника глаза на море щурю...
А ты, Гьомар, глядишь из-под ладони
на море сухопутное - на бурю

Испании, чьи мрачные приливы
подвластны лишь Камоэнсовой лире.
В разлуке нашей дни твои тоскливы.
Мне без тебя так горько в этом мире...

Пришла война, любовь смертельно раня,
и в целом мире горечь умиранья:
в костре слепом, не греющем ладони,

в желанной сладости любви бесплодной,
в навечно не раскрывшемся бутоне,
отсеченном секирою холодной.

Вновь прошлое поет на той же ноте.
Вновь музыка и солнце в щелях штор,
плод золотой в окне - глядит в упор.
Голубизна в сонливом водомете...

Севилья детства, плоть от нашей плоти!
Родная, не забытая с тех пор!..
Брат, не дремли, еще не кончен спор -
чьей стать ей суждено в конечном счете?

Насильнику-тевтону продал кто-то
и алчущему мавру наш оплот,
а римлянам - родных морей ворота!

Испуг и злость гнетут мой скорбный род.
Он мнет оливки до седьмого пота,
постится, жнет, поет и слезы льет!..

Испания, от моря и до моря
простертая, как лира... Руки злые,
окопы, рвы и щели фронтовые
ведут через поля, холмы, нагорья.

В трусливой злобе отчий край позоря,
дубы корчуют, гроздья золотые
в давильнях мнут, колосья налитые
жнут, на твоем взошедшие просторе.

Опять, мой скорбный край, опять страною,
омытой ветром и морской волною,
предатель помыкает! Все, что свято

во храмах божьих, канет в забытье!
Все, что созрело, лишь цена и плата,
все для гордыни и для дел ее!

Новому графу дону Хулиану

Отчизна-мать, заступница святая,
чью землю ныне затопило смертью,
ты, дерево сухое здесь сажая,
Всевышнего склоняешь к милосердью:

- Куда пойдет свершивший грех предатель?
Где сыщет он убежище земное?
Будь милосерд к изменнику, Создатель,
в любви зачатый, он рожден был мною.

Он сын и твой. Лечи его отныне
горчайшим одиночеством в пустыне;
пусть карой будет общее презренье,

пусть он в горах на дерево взберется
и, вешаясь, свой смертный грех узреет -
и ужас искупленьем обернется.

Макбетовские ведьмы
сквозь бурьян напролом
скачут по кругу с криком:
- Быть тебе королем!
(thou shalt be king, all hail!)

И среди широкого дола:
- Пусть меня оставит удача! -
восклицает идальго добрый.
- Пусть оставит меня удача,
мне останется сердца доблесть!

И под этим солнцем, что светит
по ту сторону времени явленного
(кто поймет, что это - корона
Макбета окровавленного?),
вещие чародеи
чистят проржавленный лом
старому рыцарю
меч и шелом.

Эти дни голубые, это солнце далекого детства...

Антонио Мачадо Руис родился в 1875 году в Севилье в семье, давшей
несколько поколений деятелей испанской культуры. В 1883 году, когда дед
поэта, философ и биолог Антонио Мачадо Нуньес занял кафедру в Мадридском
университете, семья переехала в столицу. Будущий поэт учился в Институте
Свободного Образования, но из-за недостатка средств не смог посещать
университет. С 1893 года сотрудничает в прессе. В 1899 году совершает вместе
с братом, в будущем известным поэтом Мануэлем Мачадо, поездку в Париж, где
работает в издательство Гарнье и сближается с литературными кругами.
Вернувшись на родину, после неудачного опыта актерской карьеры,
окончательно посвящает себя литературе. В январе 1903 года выходит его
первая книга стихов "Одиночества". В 1907 году книга была переработана и
включена в состав нового сборника "Одиночества, галереи и другие
стихотворения".
В 1907 году Мачадо получает место учителя французского языка в городе
Сория. Здесь в 1909 году он женится на совсем юной девушке Леонор. В 1911
году семья проводит несколько месяцев в Париже. В 1912 году Леонор умирает
от туберкулеза. Мачадо в отчаянии помышляет о самоубийстве, но его спасает,
по собственному признанию, успех его новой книги "Поля Кастилии" (1912). В
конце 1912 года поэт переезжает в андалузский городок Баэсу. Здесь он много
работает: включив "Поля Кастилии" в первое собрание своих стихов в 1917
году, он дополнил их рядом новых произведений. Кроме того, Мачадо экстерном
сдает университетский курс и в 1918 году получает ученую степень доктора,
которой, однако, по скромности никогда не пользовался.
В 1919 году переезжает, по-прежнему работая учителем, в старый
кастильский город Сеговию. Теперь он чаще бывает в Мадриде. Вместе с братом
Мануэлем пишет несколько пьес, главным образом на исторические темы, имевших
успех на испанской сцене. В 1924 году выходит сборник "Новые песни",
впоследствии также пополненный. С 1926 года начинает публиковать стихи,
составившие циклы "Апокрифический песенник Абеля Мартина" и "Апокрифический
песенник Хуана де Майрены". В 1936 году выходит первый том прозы Мачадо под
заглавием "Хуан де Майрена. Сентенции, взгляды, заметки и воспоминания
одного апокрифического профессора". Этим именем Мачадо и в дальнейшем
подписывал свои статьи и заметки, объединенные уже посмертно во второй том
"Хуана де Майрены".
В 1927 году Мачадо избирают в Испанскую академию языка и литературы.
Однако вступительная церемония так и не состоялась.
В 1932 году Мачадо переезжает в Мадрид. Здесь его застает война.
Когда положение Мадрида стало угрожающим, Пятый коммунистический полк
республиканской армии эвакуировал Мачадо и его близких в местечко Рокафорт
под Валенсией. Мачадо пишет для республиканских журналов "Ора де Эспанья",
"Мадрид", "Вангуардия". В 1937 году выходит его книга "Война",
иллюстрированная его братом Хосе. В книгу вошли несколько стихотворений
("Преступление было в Гранаде", "Дневные раздумья" и др.), статьи, речь на
митинге Объединенной социалистической молодежи и письмо к советскому
испанисту Д. Выгодскому. Остальные стихи Мачадо военных лет были собраны со
страниц республиканской прессы уже посмертно. В июле 1937 года Мачадо
выступил на собравшемся в Валенсии Втором Международном конгрессе писателей
в защиту культуры с речью "О защите и распространении культуры".
Когда враг приблизился к Валенсии, республиканские власти эвакуировали
Мачадо в Барселону. Затем пришлось покинуть Барселону. Ночью 27 января 1939
года Мачадо с престарелой матерью и братом в группе других республиканцев
пересек французскую границу. 22 февраля 1939 года Антонио Мачадо скончался в
деревенской гостинице французского местечка Кольюр.
Для настоящего издания использовано Полное собрание стихотворений
(Poesias completas. La Habana, 1964).
Внутри книг сохранено деление на циклы. Стихи военных лет даются по
книге: A. de Аlbornoz. Poesias de guerra de A. Machado. San Juan, 1961.

Из книги "ОДИНОЧЕСТВА, ГАЛЕРЕИ И ДРУГИЕ СТИХОТВОРЕНИЯ" (1899-1907)

Путешественник (стр. 155). - После смерти отца и деда Мачадо семья
осталась без средств к существованию. Было решено отправить одного из пяти
сыновей в Америку. Антонио мечтал об этом путешествии, но семейный выбор пал
на младшего брата Хоакина. С возвращением Хоакина из Гватемалы связано
стихотворение. Неосуществившееся дальнее путешествие - одна из поэтических
тем А. Мачадо.
Берега Дуэро (стр. 161). - Дуэро - одна из крупнейших рек
Пиренейского полуострова, рождается в горах Урбион, течет по Испании и
Португалии к Атлантическому океану.
Канте Хондо (стр. 163). - Канте Хондо ("глубинное пение") -
древнейшая струя музыкально-песенного фольклора Андалузни, восходящая к
незапамятным временам и вобравшая в себя элементы арабского, испанского и
цыганского мелоса. Это сольное пение под аккомпанемент гитары, требующее от
певца высочайшего эмоционального накала. Основные и наиболее древние формы
канте хондо - цыганская сигирийя (песня, сопровождаемая танцем) и солеа
(буквально "одиночество"), исполняемая как правило женщинами. От них позднее
произошли саэта (буквально "стрела"), песня-выкрик без музыкального
сопровождения (ею встречают фигуру Христа в процессии на святой неделе), а
также петенера, названная по имени легендарной певицы-цыганки, малагенья,
родина которой город Малага, и др.
"Било двенадцать..." (стр. 166). - Клепсидра - водяные часы.
"Апрельское небо улыбкой встречало..." (стр. 173). - Заключительные
строки - реминисценция стихотворения П. Верлена "Мне под маскою рыцарь с
коня не грозил..." ("Bon chevalier masque qui chevauche en silence..."):

И досель его голос в ушах остается:
Ну, смотри. Исцелить только раз удается.
(Перевод И. Анненского.)

Нория (стр. 175). - Нория - водонаборное устройство в виде колеса с
черпаками, устанавливаемое в колодцах.
"Ветерок постучался негромко..." (стр. 184). - Заключительные строки -
реминисценция стихотворения П. Верлена "Синева небес над кровлей..." ("Le
ciel est pardessus le toil..."):

. . . . . . . . . . . . . .
Исходя слезами,
О, подумай, что ты сделал
С юными годами?
(Перевод Ф. Сологуба.)

"Сегодня ты будешь напрасно..." (стр. 185). - Заключительные строки -
реминисценция стихотворения П. Верлена "Черный сон мои дни..." ("Un grand
sommeil noir..."):

И одно наяву -
Тишина, тишина.
(Перевод А. Гелескула.)

"Сегодня - хотой, завтра - петенерой..." (стр. 189). - Хота - народный
танец-песня, распространенный во многих районах Испании, особенно в Арагоне.
Петенера - см. прим. к с. 163.
"Пегасы, красавцы пегасы..." (стр. 193). - Эпиграф из стихотворения П.
Верлена "Брюссель. III. Карусель". ("Bruxelles. III. Chevaux de bois"),

Из книги "ПОЛЯ КАСТИЛИИ" (1907-1917)

Портрет (стр. 197). - Мигель де Маньяра. - богатый идальго, живший в
Севилье в XVII в., по преданию, вел распутную жизнь, но после страшного
видения покаялся. По-видимому, история Маньяры была одним из источников
легенды о Дон Хуане (Дон Жуане). Маркиз де Врадомин - герой нескольких
произведений Района дель Валье-Инклана (1866-1936), неутомимый искатель
романтических любовных приключений. Якобинская кровь. - Прадед Мачадо был
одним из героев восстания в Мадриде в 1808 г. и освободительной войны против
наполеоновских войск; дед Мачадо актив- но участвовал в буржуазной революции

thelib.ru

Antonio Machado "Acaso..."

Acaso…

Como atento no más a mi quimera
no reparaba en torno mío, un día
me sorprendió la fértil primavera
que en todo el ancho campo sonreía.

Brotaban verdes hojas
de las hinchadas yemas del ramaje,
y flores amarillas, blancas, rojas,
alegraban la mancha del paisaje.

Y era una lluvia de saetas de oro,
el sol sobre las frondas juveniles;
del amplio río en el caudal sonoro
se miraban los álamos gentiles.

Tras de tanto camino es la primera
vez que miro brotar la primavera,
dije, y después, declamatoriamente:

?¡Cuán tarde ya para la dicha mía!?
Y luego, al caminar, como quien siente
alas de otra ilusión: — Y todavía
¡yo alcanzaré mi juventud un día!

Antonio Machado (1875—1939)

Пожалуй…

Я жил в мечтах, как в лабиринте сна,
они сосали душу, взор неволя.
Очнулся словно от толчка — весна
смеялась мне в лицо всей ширью поля.

Веселые упругие листки
проталкивались из размякших почек,
и смелые цветочные мазки
пестрели по траве ложбин и кочек.

В лазури солнце щедрое лилось
дождем огнистых стрел, по листьям целясь,
и с побережья в полнозвучный плес
осанистые тополи смотрелись.

Я в первый раз, как помню жизнь свою,
весну в ее цветенье узнаю.
«Ты,- прошептал я,- слишком запоздала».

Затем, в раздумье продолжая путь,
как бы на крыльях новой, небывалой
мечты, добавил тихо: «Так, пожалуй,
и юность нагоню когда-нибудь».

Антонио Мачадо
Перевод Марка Самаева

Быть может…

Я жил во мраке тягостного сна
и ко всему вокруг ослеп на годы;
и вдруг ко мне нагрянула весна
во всей могучей щедрости природы.

Из почек зрелых
побеги брызнули стремительным напором,
и россыпи цветов — лиловых, красных, белых —
покрыли землю радостным узором.

И солнце золотым потоком стрел
лилось на прорастающие нивы,
и тополя колонны стройных тел
купали в гулком зеркале разлива.

Я столько странствовал, но лишь сейчас
приход весны увидел в первый раз
и крикнул ей с восторженной тревогой!

— Ты опоздала, счастья не верну! —
но думал, следуя своей дорогой
и к новому прислушиваясь сну:
— Еще я догоню мою весну!

Антонио Мачадо
Перевод Майи Квятковской

Возможно…

В темнице бреда, в мрачном подземелье,
С захваченной химерами душой
Я жил.
Весны внезапное веселье
Заставило очнуться…
Дождь прошёл,
Весёлые листки рванулись смело
Из почек, где мечтали о тепле,
И первоцветы — алым, жёлтым, белым
Искрятся в мягкой зелени полей…

Роняет солнце золотые стрелы
По юным листьям.
А река — полна
Теплом и звуком, —
Вдаль бежит быстрее,
И тополя колышутся в волнах.

Впервые довелось на склоне лет
Весны узнать движение и свет…
—Но почему явилась ты так поздно?
— спрошу её, вдыхая тёплый воздух.
Продолжу путь, но голову склоню…
И новая мечта уносит к звёздам…

Вот так — однажды юность догоню.

Антонио Мачадо
Перевод Ирины Поляковой-Севостьяновой

www.tania-soleil.com

Антонио Мачадо.Стихотворения. - leveryi — LiveJournal

ИНЫЕ ВРЕМЕНА

                     "О своды лет и галереи духа,
                     в каком вы запустенье!" -
                     сказал поэт. В садах былого глухо,
                     одни немые тени.
                     Псалмом затих мотив полузабытый,
                     как радости, угасшие по кельям;
                     иные зори движутся со свитой
                     померкших звезд, их тусклым ожерельем.
                     Мир умирает? Борется с бессильем?
                     Рождается? И новый флот, быть может,
                     расправил паруса, подобно крыльям,
                     и скоро след алмазный свой проложит?
                   
                     Или всплывает старый кверху килем?
                     Греховный мир, цела твоя основа,
                     мир пота? Или новый возникает -
                     и снова обретет спасенье? Снова!
                     Пускай пророчит Бог. Поэт смолкает.
                     Кому нужда в нем, сиром человеке?
                     Зарю знобит, чужое время глухо
                     к дыханью Страдивариевой деки.
                     И кровь течет из раненого слуха...
                     С холма щиты и тени великаньи
                     он различил на пустыре равнины,
                     и в утреннем зеленом океане
                     гребцов увидел каторжные спины,
                     и огненное nihil {Ничто (лат.).} по утесам
                     на сумрачном отроге,
                     над каменным хаосом,
                     и там, на гребне, - молнию дороги...

ВРАЖДЕБНАЯ ЛЮБОВЬ

                       Мне время бороду посеребрило,
                       лоб обнажило, залегло в глазах
                       и память ясную о давних днях
                       чем дальше вглубь, тем ярче просветлило.

                       Влюбленность отрока и детский страх -
                       как вас осенним светом озарило!
                       И сколько раз закатом золотило
                       ухабы жизни на моих путях!

                       Как неожиданно вода в фонтане
                       открыла надпись, скрытую от глаз:
                       - На счетах времени отсчитан час!

                       И как несбывшееся то свиданье
                       под золотом ноябрьских тополей
                       раскрылось в глубине судьбы моей!

СОНЕТЫ


                   Скрестилось в моем сердце сто дорог,
                    прохожих в нем без счета побывало -
                    бродяг, собравшихся на огонек,
                    бездомных толп под сводами вокзала.

                    Предав свой день на произвол ветрам,
                    себя по тропам сердце разметало -
                    и горы и равнины облетало,
                    на ста судах пустилось по морям.

                    Как в улей рой сбирается пчелиный,
                    когда, ища скалистую гряду,
                    орет воронья стая над долиной -

                    так ныне сердце к своему труду
                    спешит, неся нектар полей несметных
                    и тусклый траур сумерек бесцветных.

II

                     И ты увидишь чудеса дороги,
                     и это чудо - с Компостелой встреча:
                     лиловые и рыжие отроги
                     и тополя в долинах, словно свечи!

                     Двуречье, щедрой осенью одето,
                     смыкается кольцом на исполине,
                     и замок, детище скалы и света,
                     легко парит в неомраченной сини.

                     И ты увидишь на равнине свору
                     стремительных борзых, и следом - конный
                     охотник, поднимающийся в гору:

                     оживший призрак расы непреклонной...
                     Ты воротишься под вечер, в ту пору,
                     когда засветится окно балкона.

III

                     Снова память о тебе я осквернил?
                     Жизнь течет, реке подобная, к исходу,
                     с кораблем она влечет в морскую воду
                     клочья водорослей, тину, мутный ил.
                     А уж если бури били в берег - след
                     этих бурь за кораблем плывет и длится, -
                     если туч тяжелых пепельные лица
                     перечеркивает молний желтый свет.

                     Пусть течет, куда не зная, жизнь - она
                     все же чистого источника волна,
                     влага каплющая или водопада

                     грива вздыбленная - синяя ее
                     над речным порогом вставшая громада...
                     Вечно в плеске имя слышится твое!

IV

                     О свет Севильи - мой родной чертог,
                     фонтан, чья песня в памяти не смолкла...
                     Отец мой в кабинете: эспаньолка,
                     усы прямые, чистый лоб высок.

                     Еще он молод. Пишет, а порою
                     листает книги, думает... Встает,
                     идет к ограде сада. Сам с собою
                     о чем-то говорит, потом поет.

                     Похоже, будто взгляд его сейчас,
                     смятенный взгляд больших отцовских глаз,
                     опоры не найдя, в пространстве бродит:

                     в грядущее течет сквозь глубину
                     былого и во времени находит
                     моих волос сыновних седину!

V

                     Страшись любви спокойной и нешумной,
                     любви без риска, слепоты, ожога,
                     в которой ждут надежного залога, -
                     что есть разумнее любви безумной!

                     Кто грудь от стрел слепых отвел умело
                     и, жаждая, так никогда и не пил
                     огня живого, - хочет, чтобы пепел
                     жар уберег в глухих глубинах тела,

                     и в пепел обратится: не сгорая
                     в огне счастливом, а на пепелище
                     судьбы - посев, не давший урожая.

                     Однажды дверь в холодное жилище
                     откроет черный ключ: кровать пустая,
                     слепое зеркало и сердце нище!..

leveryi.livejournal.com

Стихи Антонио Мачадо. Восстание масс (сборник)

Стихи Антонио Мачадо

На поэтическом небосклоне сегодняшней Испании горит созвездие Близнецов — братьев и поэтов Мачадо. Мануэль облюбовал берега Мансанареса. У его музы пышный воротник, пылкое сердце и неунывающий нрав; прогуливаясь, она ловко гасит разлет своих парусящих юбок, пока парапет повторяет созвучия ее несравненного каблучка. Другой, Антонио, перебрался к верховьям Дуэро и в раздумье несет бремя песен, как тяжкий недуг.

Но каждым из нас движет предпочтение. И если предложат выбрать одного из братьев, я остановлюсь на стихах Антонио. По мне они задушевней, насыщеннее и глубже.

Знаю лишь две его книги, но других ведь, кажется, и нет. В 1907-м он опубликовал «Одиночества», а в нынешнем году среди гиблого, гнетущего, нескончаемого молчания испанских поэтов выпустил в свет «Поля Кастилии».

На странице, открывающей этот последний сборник, автор набрасывает свой портрет и, следом за биографическими деталями, со смиренным жестом признает, что:

известен тщетным блеском топорного наряда,

в четырех строках формулируя свое поэтическое кредо:

Бог весть, романтик, классик… Остаться бы строкою

сродни клинку, что воин потомкам в дар оставил,

прославленному верной, недрогнувшей рукою,

а не клеймом умельца, чеканенным на стали.

Особенно замечательна последняя строка. В выемке ее цезуры старая поэзия как бы встречается с новой, только что явившейся и спешащей на смену. Эта строка — словно клинок в руке, а не на стене гостиной или в витрине музея, клинок, который ранит и убивает и на чьем обнаженном лезвии солнечные блики складывают голову, по-детски смеясь. Строка — словно клинок в деле, который подытоживает вытянутую руку, как та, в свою очередь, — не знающее покоя сердце.

Было время, когда поэзией считали такое:

В тот жаркий вечер давнего июля

наскучил мне Марк Туллий,

Овидий с Плавтом и Анхиз с Медеей…

В детстве нас уверяли, что это и есть поэзия. И кому было поведать, как радостен и праздничен нам казался мир? Тон в поэзии задавали чиновники. Ценились стихи, неотличимые от прозы, и проза, слыхом не слыхавшая о ритме. Для начала требовалось восстановить в правах саму субстанцию поэзии, отстоять, пусть даже перегибая палку, простую мысль, что строфа — это зачарованный остров, куда для слова с берегов прозы нет другого пути — только прыжком в царство фантазии, преображаясь и пропитываясь новыми ароматами, как те корабли, что в древние времена возили с Цейлона пряности. Между будничным разговором и поэтической строкой нет никаких мостков. Мир должен умереть, чтобы воскреснуть в метафоре и трепете чувства.

Этому нас учил Рубен Дарио, божественный индеец, укротитель слова, дрессировщик скакунов ритма. Его стихи стали школой поэтической ковки. Десять лет истории нашей литературы прошли под его знаком.

Но сегодня нужно другое. Слову возвратили эстетическое самочувствие — ничем не ограниченную выразительную силу. Тело стиха спасено, теперь необходимо вернуть ему душу. А душа стихов — это душа их автора. И она не исчерпывается чередованием слов, метафор и ритмов. В ней должно шевельнуться дыхание мира, вдохновителя любой подлинной жизни, spiraculum vitae, как любили говорить немецкие мистики.

В стихах Мачадо я вижу начало совсем новой поэзии, чьей центральной фигурой мог бы стать Унамуно, не презирай он в глубине души всякое чувство. Слух, зрение, осязание — вотчина поэта; поэт начинается с культуры чувств. Платон, которого иные невнимательные умы считают беглецом в мир сверхчувственного, не уставал повторять, что у истоков воспитания человеческого в человеке обязательно лежит многодневная дисциплина чувств, или, как он выражался, ta erotica. А в области непосредственного чувства поэт всегда даст фору философу.

Но оставим эти сложные материи. Антонио Мачадо уже в «Одиночествах» показал, что — в отличие от своих современников — предпочитает описаниям чувство, душу, подлинную лирику. Возьмите, например, эти строки:

Я подумал: «Дивный вечер, нота колдовской цевницы,

полной лада и покоя,

дивный вечер, что мне делать с безысходною тоскою

в темноте своей гордыни, в мыслящей моей темнице?

Или вот эти:

И в конце находим

туманный призрак в допитом бокале

и — горстка праха — ловим запах сада,

как будто нас нежданно приласкали,

где оживает старая, но не потерявшая поэтической силы философия Анаксагора, для которого любой предмет состоит из тех же первоначал, что все остальные, почему они и понимают друг друга, чувствуя, переживая и вместе оплакивая по вечерам общие беды. Человек создан из той же воды, земли, огня и воздуха в их бесконечных сочетаниях.

Дальше читаем:

И вот мы у тропинки застыли в ожиданье.

Сменяются минуты, но все, что нас снедает, —

отчаянные жесты, которыми свиданье торопим мы…

Терпенье: она не опоздает.

И все же поэт еще не вполне освободился от описательности. Его сегодняшнюю манеру я бы назвал переходной. Временами взгляд ему застит окрестность, обступающий мир, хотя и почти развоплощенный чувством, истончившийся до полупрозрачных символов сути.

С другой стороны, строгая сдержанность песен и куплетов в народном духе тоже заставляет его все больше высветлять ткань воспоминаний: простота, сила и прозрачность ближе самому складу поэта, ведомого по жизни, как он сам признается, «неспешным сердцем».

Так он и складывает строфу за строфой. Каждая — сплетение нервов и мышц, сама искренность и неподдельность, и, может быть, лучик здесь — много лет назад сказанное о полях Кастилии.

Перечитайте несколько раз, взвешивая каждое слово, хотя бы вот этот отрывок:

Я различал далекий пик старого чекана

и гребень, что круглился, как герб золототканый,

лиловые нагорья над бурыми краями —

обломки лат, забытых давнишними боями,

безлесые отроги продутой ветром сьерры,

где непомерным луком сгибается Дуэро

и окружает Сорыо. А Сорья — как бессонный

страж на кастильской башне бойницей к Арагону.

Я видел кромку неба сквозь сумрачные складки

гряды в дубах и вязах, скалистые распадки,

которые сменялись убогими лугами

с пасущейся отарой и легшими быками

за жвачкою, и берег с горячим силуэтом

высоких осокорей, омытых летним светом.

Разве перед нами не сама святая земля старой Кастилии, неповторимой уже в этом одном — глубочайшем, но сдержанном благородстве и достоинстве? Заметьте, как скрадены оттенки лиловых холмов и бурой земли. Эти неброские эпитеты — минимум опоры, которая нужна воображению, чтобы увидеть их воочию, въяве перенестись в сокровенную поэтическую — и только так, через поэзию открывающуюся — реальность: увидеть землю Сорьи в облике высящегося на сторожевой башне воина со щитом и арбалетом, в шлеме и латах. Этот мощный, из глубины проступающий образ очеловечивает округу, придавая живой трепет, дыхание, почти портретность бедной и застывшей реальности лиловых и бурых полей. Открытые взгляду черты и краски как бы пропитаны здесь историей Кастилии, ее героическим прошлым пограничной полосы, вчерашними и нынешними хозяйственными тревогами, и все это, заметьте, без единой ученой сноски, ничего не говорящей сердцу.

Другое стихотворение, «По землям Испании», завершается образом человека этих мест:

Покинутый сынами, пустеет дом на взгорье;

смерчи, буравя русла, поднявшуюся глину

по освященным рекам несут в просторы моря, —

а он корпит и терпит, грызя свою долину.

Он — естественное порождение этих провинций,

краев, где дремлют войны и молятся аскеты,

нерайской этой пашни, где, вечно неприкаян,

землей орлов над кручей, окраиной планеты

бездомным привиденьем проходит мрачный Каин.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Читать книгу целиком

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

fil.wikireading.ru

СТИХИ АНТОНИО МАЧАДО

ВЕСНА ЦЕЛОВАЛА ВЕТКИ
(пер. С.Гончаренко)

Весна целовала ветки,
Дышала, склоняясь к ним,
Прорезался, взвился кверху
По прутьям зелёный дым.

А тучи, приникнув к ниве,
Плывут - за четой чета.
Я вижу, как юный ливень
Ударил в ладонь листа.

Я вижу - тяжёлым цветом
Весенний миндаль увит,
Здесь проклял далёким летом
Я молодость без любви.

Пол-жизни прошёл я. Поздно
Открылась истина мне.
О, если б те горькие вёсны
Я мог возвратить во сне.

БЫЛ МЕСЯЦ МАЙ
(пер. О.Савича)

Был месяц май. И ночь была
Спокойная и голубая.
И полная луна плыла
Над кипарисами сияя.

И донеслись до слуха трели
Невидимого соловья.
И ветер дунул еле-еле,
Фонтана дрогнула струя.

Потом возник напев щемящий,
И сад его в себя вбирал.
За миртами, в зелёной чаще,
Скрипач таинственно играл.

Любовь и молодость сплетали
В один напев тоску свою,
И жаловались ветру дали,
Луне, воде и соловью.

Но голос смолк, и смолк упрёк,
Рука смычок остановила.
Печаль теперь одна бродила
По саду вдоль и поперёк.

О, СВЕТ СЕВИЛЬИ...
(пер. П. Грушко)

О свет Севильи - мой родной чертог,
фонтан, чья песня в памяти не смолкла...
Отец мой в кабинете: эспаньолка,
усы прямые, чистый лоб высок.

Еще он молод. Пишет, а порою
листает книги, думает... Встает,
идет к ограде сада. Сам с собою
о чем-то говорит, потом поет.

Похоже, будто взгляд его сейчас,
смятенный взгляд больших отцовских глаз,
опоры не найдя, в пространстве бродит:

в грядущее течет сквозь глубину
былого и во времени находит
моих волос сыновних седину!

СМЕРТЬ РЕБЁНКА
(пер. Н. Горской)

И снова ночью молотком стучится
В височки жар, гудя и нарастая.
"Глянь, мама! Видишь, золотая птица!
Лиловых мотыльков летает стая!"

- Усни, мой сын. - и мать ручонку сжала,
Склонясь к постели. О, скажи, кто может
Умерить пламень твой, цветок пожара?
Лаванды запах на печальном ложе.

Луна глядит на затемнённый город,
На купола и башни льёт белила...
Внезапным взрывом полумрак расколот...

Ты спишь, моя кровинка, цветик милый?
Дрожит стекло балкона... Холод! Холод!
Его ручонка навсегда остыла.

matyuhin2.narod.ru

Мачадо, Антонио — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Мачадо.

Анто́нио Мача́до Руис (исп. Antonio Machado Ruiz, 26 июля 1875, Севилья — 22 февраля 1939, Кольюр, деп. Восточные Пиренеи, Франция) — испанский поэт «поколения 1898 года», драматург, мыслитель-эссеист.

Родился в профессорской семье с давними либеральными традициями, отец — известный собиратель и издатель народных песен, преданий и поговорок, дед — родоначальник исследований памятников доисторической эпохи на Пиренейском полуострове, основатель журнала «Философское, литературное и научное обозрение». В 1883 году семья переселилась в Мадрид, Антонио поступил в Свободный институт образования, затем — в Институт Сан-Исидро, прилежностью не отличался и диплом получил только в 1900 году. В 1899 году полгода жил в Париже, куда попал в разгар «дела Дрейфуса».

Регулярно публиковать стихи в журналах Мачадо начал с 1902 года, тогда же познакомился с лидером испаноязычного «модернизма» (не путать с этим словом в его общеевропейском употреблении) Рубеном Дарио, который отнесся к нему с глубокой симпатией. Первая книга лирики Мачадо вышла в 1903 году, одновременно с «Грустными напевами» Хуана Рамона Хименеса, — оба сборника положили начало испанской поэзии нового века.

Позднее поэт много лет преподавал в провинции: в 1907—1912 — в Сории (где нашел, а через два года потерял жену, скончавшуюся от скоротечного туберкулеза), в 1912—1919 — в Баэсе, в 1919—1931 — в Сеговии. В 1927 году избран в Королевскую Академию. С падением диктатуры Примо де Риверы и установлением Республики Мачадо в 1932 году вернулся в Мадрид, преподавал в университете. В период Гражданской войны активно поддерживает республиканцев. В 1937 году Антонио Мачадо был одним из авторов сценария короткометражного фильма Хусто Лаваля «Федерико Гарсиа Лорка». По мере приближения фронта поэта с его престарелой матерью и семьей одного из братьев перевозят в Валенсию, затем в Барселону. В 1939 году Мачадо был вынужден покинуть страну, 28 января он вместе с толпой беженцев пешком перешел испано-французскую границу, а меньше чем через месяц скончался (спустя несколько дней умерла и мать).

Надгробие Антонио Мачадо на кладбище г. Кольюр (Франция)

Дебютировав как один из приверженцев поэтики испаноязычного модернизма, Мачадо отличался от большинства соратников тесной связью с народной песенной традицией (циклы «Пословицы и песенки» в его сборниках «Поля Кастилии» и «Новые песни», эпический романс «Земля Альваргонсалеса»), остро личностным переживанием стихии времени (он находил много близкого себе в философии Анри Бергсона, которого внимательно читал и лекции которого слушал в Париже), пониманием «изначальной гетерогенности» бытия и авторского «я» поэта, в чем образцом для него всегда оставался Шекспир. Еще во второй половине 1910-х годов у Мачадо начал складываться замысел антологии сочинений нескольких выдуманных им лириков, эссеистов и философов со своими именами и биографиями (параллельно и независимо от Мачадо такую галерею гетеронимов создает в Португалии Фернандо Пессоа). Изо всех этих масок наиболее устойчивыми стали две — апокрифического преподавателя Хуана де Майрены (десятилетием старше самого Мачадо) и его столь же апокрифического наставника Абеля Мартина, будто бы умершего в роковом для Испании 1898 году. Стихи, написанные от имени Абеля Мартина (цикл «Песни к Гиомар», поэма «Обрывки бреда, сна и забытья», «Смерть Абеля Мартина», «Иные времена»), — вершина зрелой лирики Мачадо. В сборнике поучений, изречений и воспоминаний Хуана де Майрены Мачадо развил своеобразный вариант философии, отчасти близкий к экзистенциализму (экзистенциализму скорее Унамуно, чем Хайдеггера), причем изложил её в антидогматической форме постоянного собеседования, переспрашивания и сомнения: «Неуверенность, ненадежность, недоверие — вот, пожалуй, наши единственные истины», — подытоживает Майрена (Избранное, с. 254). Альбер Камю собирался написать драму на основе книги «Хуан де Майрена» и поставить её в театре.

Пьесы Антонио Мачадо, написанные в соавторстве с братом Мануэлем Мачадо, не раз ставились на сцене и были экранизированы.

  • Soledades / Одиночества (1903)
  • Soledades. Galerías. Otros poemas / Одиночества. Галереи. Другие стихотворения (1907)
  • Campos de Castilla / Поля Кастилии (1912)
  • Nuevas canciones / Новые песни (1924)
  • La tierra de Alvargonzález / Земля Альваргонсалеса(1933)
  • Juan de Mairena (Sentencias, donaires, apuntes y recuerdos de un profesor apócrifo) / Хуан де Майрена. Изречения, шутки, замечания и воспоминания апокрифического профессора (1936)
  • La Guerra / Война (1937)
  • La tierra de Alvargonzález y Canciones del Alto Duero / Земля Альваргонсалеса. Песни верховий Дуэро (1938)
  • Los complementarios / Domingo Ynduráin, ed. 2 vols. Madrid: Taurus, 1972 (записные книжки).
  • Poesías completas. Madrid: Espasa-Calpe, 1989.
  • Prosas completas. Madrid: Espasa-Calpe, 1989.
  • El fondo machadiano de Burgos. Los papeles de Antonio Machado. 2 vols. Burgos: Institución Fernán González, 2004 (архивные документы).
  • Избранное. М., 1958.
  • Избранная лирика. М., 1969.
  • Избранное. М.: Художественная литература, 1975.
  • Испанские поэты XX века. М.: Художественная литература, 1977, с. 153—314 (Библиотека всемирной литературы) = [1]
  • Жемчужины испанской лирики. М.: Художественная литература, 1984.
  • О защите и распространении культуры// Называть вещи своими именами. М., 1986
  • [Стихи разных лет]//Иностранная литература, 1990, № 3
  • Строфы века — 2. Антология мировой поэзии в русских переводах XX века М.: Полифакт, 1998.
  • Из книги «Хуан де Майрена»// Иностранная литература, 2002, № 6, с.251-264
  • Полное собрание стихотворений, 1936. СПб: Наука, 2007 (Литературные памятники)
  • Стихи on line
  • Serrano Poncela S. Antonio Machado, su mundo y su obra. Buenos Aires: Editorial Losada, 1954.
  • Zubiría R. de. La poesía de Antonio Machado. Madrid: Gredos, 1955.
  • Tuñón de Lara M. Antonio Machado. Paris: Seghers, 1960.
  • Albornoz A. de. La presencia de Miguel de Unamuno en Antonio Machado. Madrid: Gredos, 1968.
  • Gutiérrez Girardot R. Poesía y prosa en Antonio Machado. Madrid: Guadarrama, 1969.
  • Gullón R. Una poética para Antonio Machado. Madrid: Gredos, 1970.
  • Antonio Machado. Ed. R. Gullón, A. Phillips. Madrid: Taurus, 1973.
  • Aguirre J. M. Antonio Machado, poeta simbolista. Madrid: Taurus, 1973.
  • Sánchez Barbudo A. El pensamiento filosofico de Antonio Machado. Madrid: Guadarrama, 1974.
  • Luis L. de. Antonio Machado, ejemplo y lección. Madrid: Sociedad General Española de Librería, 1975.
  • Cano J. L. Antonio Machado. Biografía ilustrada. Barcelona: Destino, 1975.
  • Barjau E. Antonio Machado: Teoria y practica del apocrifo. Barcelona: Ariel, 1975.
  • Cerezo Galán P. Palabra en el tiempo. Poesia y filisofia en Antonio Macado. Madrid: Gredos, 1975.
  • Sesé B. Antonio Machado (1875—1939). El hombre, el poeta, el pensador. Madrid: Gredos, 1980.
  • Carpintero h. Antonio Machado en su vivir. Soria: Centro de Estudios Sorianos, 1989.
  • Antonio Machado, hoy. 4 volúmenes. Sevilla: Alfar, 1990.
  • Gil Novales A. Antonio Machado. Madrid, Ediciones del Orto, 1992.
  • Antonio Machado hacia Europa. Pablo Luis Avila, ed. Madrid: Visor, 1993.
  • González A. Antonio Machado. Madrid: Alfaguara, 1999.
  • Doménech J. (coord.), Hoy es siempre todavía. Curso internacional sobre Antonio Machado. Sevilla, Renacimiento, 2006.
  • Gibson I. Ligero de equipaje (La vida de Antonio Machado). Madrid: Aguilar, 2006.
  • Григорьев В. П. Антонио Мачадо (1875—1939). М.: Наука, 1971
  • Тертерян И. Испытание историей: Очерки испанской литературы XX в. М.: Наука, 1973, с.218-257.
  • Столбов В. Антонио Мачадо (эскиз к портрету)// Мачадо А. Избранное. М.: Художественная литература, 1975, с.3-20.
  • Антонио Мачадо: Биобиблиогр. указ./ Сост. и вступ. ст. В. Г. Гинько. М.: Книга, 1979.
  • Эренбург И. Антонио Мачадо// Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 2. М.: Советский писатель, 1990.
  • Дубин Б. «Нет лирики без диалога» [о книге «Хуан де Майрена»]// Он же. На полях письма. М.: Emergency Exit, 2005.

ru.wikipedia.org

Стихотворение на итальянском с переводом и аудио Antonio Machado "A Juan Ramón Jiménez"

A Juan Ramón Jiménez

 

Por su libro Arias Tristes.  

             

Era una noche del mes

de mayo, azul y serena.

Sobre el agudo ciprés

brillaba la luna llena,

 

iluminando la fuente

en donde el agua surtía

sollozando intermitente.

Sólo la fuente se oía.

 

Después, se escuchó el acento

de un oculto ruiseñor.

Quebró una racha de viento

la curva del surtidor.

 

Y una dulce melodía

vagó por todo el jardín:

entre los mirtos tañía

un músico su violín.

 

Era un acorde lamento

de juventud y de amor

para la luna y el viento,

el agua y el ruiseñor.

 

«El jardín tiene una fuente

y la fuente una quimera…»

Cantaba una voz doliente,

alma de la primavera.

 

Calló la voz y el violín

apagó su melodía.

Quedó la melancolía

vagando por el jardín.

Sólo la fuente se oía.

 

Antonio Machado (1875—1939)

Хуану Рамону Хименесу

 

За его книгу «Грустные мелодии».  

             

Был месяц май, и ночь была

спокойная и голубая,

и полная луна плыла,

над кипарисами сияя.

 

Она зажгла фонтан огнями,

вода струёй тонкой била

и всхлипывала временами,

и только воду слышно было.

 

Но донеслись до слуха трели

невидимого соловья,

и ветер дунул еле-еле,

сломалась тонкая струя.

 

Потом возник напев щемящий,

и сад его в себя вбирал:

за миртами, в зеленой чаще,

скрипач таинственный играл.

 

Любовь и молодость сплетали

в один напев тоску свою

и жаловались ветру, дали,

луне, воде и соловью.

 

«Фонтан — для сада, для фонтана —

одни несбыточные сны», —

пел скорбный голос из тумана,

и то была душа весны.

 

Но голос смолк, и смолк упрек.

Рука смычок остановила.

Печаль теперь одна бродила

по саду вдоль и поперек.

И только воду слышно было.

 

Антонио Мачадо

Перевод О.Савича

reallanguage.club

Стихотворение на итальянском с переводом и аудио Antonio Machado "Naranjo en maceta..."

Naranjo en maceta, ¡qué triste es tu suerte!

 

Naranjo en maceta, ¡qué triste es tu suerte!

Medrosas tiritan tus hojas menguadas.

Naranjo en la corte, ¡qué pena da verte

con tus naranjitas secas y arrugadas!

 

Pobre limonero de fruto amarillo

cual pomo pulido de pálida cera,

¡qué pena mirarte, mísero arbolillo

criado en mezquino tonel de madera!

 

De los claros bosques de la Andalucía,

¿quién os trajo a esta castellana tierra

que barren los vientos de la adusta sierra,

hijos de los campos de la tierra mía?

 

¡Gloria de los huertos, árbol limonero,

que enciendes los frutos de pálido oro,

y alumbras del negro cipresal austero

las quietas plegarias erguidas en coro;

 

y fresco naranjo del patio querido,

del campo risueño y el huerto soñado,

siempre en mi recuerdo maduro o florido

de frondas y aromas y frutos cargado!

 

Antonio Machado (1875—1939)

Ты, апельсинный куст….

 

Ты, апельсинный куст, что в глиняном вазоне

Испуганно дрожишь, как будто ждешь беды-

Как грустен твой удел на каменном балконе,

Как сморщились твои засохшие плоды!

 

А ты, лимонный куст, мой бедный, безуханный!

Подобны восковым плоды в твоих ветвях,

И больно видеть мне, как в кадке деревянной

Взращен искусственно, твой жалкий куст зачах.

 

Из андалузских рощ, лимонных, апельсинных,

В Кастилью, где пески сухие взметены

Дыханьем огненным — ветрами сьерр пустынных,

О, кто вас перенес, полей моих сыны?

 

Заря родных садов, лимон в красе венчальной,

Чьи бледным золотом в листве плоды блестят

И зажигают тьму, где кипарисов ряд.

Как хор молитвенный, встает стеной печальной.

 

И апельсинный куст садов моей мечты,

Родных моих садов — все чудишься мне ты:

И ясно вижу я, как, отягчен богато,

Несешь ты груз листвы, плодов и аромата.

 

Антонио Мачадо

Перевод Т. Щепкиной-Куперник

reallanguage.club

Антонио Мачадо писатель, биография, фото

Поэт Антонио Мачадо относится к, так называемому, «поколению 1898 года». Его также знают, как испанского драматурга и эссеиста.

Юные годы

Он родился в июле 1875 г. в городе Севилья. Отец Антонио собирал народные поговорки, предания и песни, а дед основал «Философское, литературное и научное обозрение», а также исследовал доисторические памятники на Пиренеях. Когда мальчику исполнилось восемь лет, он с родственниками перебрался в Мадрид. После окончания школы Мачадо поступил в Свободный институт образования, а впоследствии стал студентом Института Сан-Исидро. В 1899 г. полгода Антонио находился в столице Франции.

Начало творческого пути

В 1902 г. начинающий поэт стал публиковать свои стихотворения в некоторых испанских изданиях. В это же время его новым знакомым стал главный модернист страны Рубен Дарио, которому понравились стихи начинающего поэта. Свою первую книгу Антонио выпустил в 1903 г.

В течение многих лет он занимался преподаванием в различных провинциальных городках – Сеговия, Баэс и Сория (здесь Мачадо встретил свою будущую супругу, с которой прожил недолго, так как ее погубил скоротечный туберкулез). В 1927 году Королевская академия приняла поэта в свои ряды. После свержения диктатора Примо де Риверы и установления в стране республиканского строя Антонио снова начал жить в столице Испании, где устроился преподавателем в Мадридский университет.

Последние годы жизни

Когда в стране шла Гражданская война, поэт выступил на стороне приверженцев Республики. В 1937 году он написал сценарий к короткометражке о Федерико Гарсиа Лорке. Когда фронт приблизился к испанской столице, Антонио забрал свою старенькую мать и семью брата и поселился сначала в Валенсии, а позже – в Барселоне. В 1939 г. он уехал из Испании и сразу же умер на чужбине.

Основные направления творчества Мачадо

Испанский поэт считал себя модернистом, но у него были свои яркие отличия от других представителей данного литературного направления. Антонио использовал в своем творчестве народную песенную традицию. В его стихах чувствуются личные переживания автора по поводу трагических событий, происходящих в стране. По мироощущению Мачадо был близок философ Анри Бергсон, чтением работ которого он просто упивался. Также Антонио бывал на его лекциях в Париже. Испанский поэт понимал «изначальную гетерогенность» жизни. В его творчестве четко прослеживается авторское «я». Мачадо всегда равнялся на Шекспира, которого считал настоящим гением.

Произведения, написанные от имени выдуманных авторов

В начале нового века Антонио задумал выпустить антологию произведений, которые якобы написали философы, эссеисты и поэты, выдуманные самим Мачадо. У каждого из них было свое собственное имя и биография. Самыми популярными персонажами антологии в итоге стали апокрифический преподаватель Хуан де Майрена и его учитель Абель Мартин, поэзию которого считают вершиной творчества испанского автора. Сборник вобрал в себя воспоминания и изречения, которыми делится с читателями Майрена. Антонио даже разработал свое философское течение, напоминающее экзистенциализм, но придал ему антидогматическую форму сомнений и собеседований. По мнению Майрены, в недоверии, ненадежности и неуверенности кроется единственная истина. У Альбера Камю была задумка сочинить пьесу, основанную на философии Хуана де Майрены. Сам испанский писатель сочинял драматургические произведения. В этом ему помогал брат Мануэль. Но ни одной сценической постановки и экранизации по ним нет.

spain-dream.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.