Андрей болдырев стихи


Стихи — Журнальный зал

Андрей Владимирович Болдырев родился 1984 году в Курске. Публиковался в журналах «Сибирские огни», «Эмигрантская лира», «Кольцо „А“», «Пролог», в альманахах «ЛАК», «Илья», в сборниках «Новые писатели», «Планка». Участник V и VI форумов молодых писателей России. Гран-при «Илья-премии» (2006), лауреат I Ежегодного международного литературного конкурса «Проявление», дипломант X Международного Волошинского конурса (2012), шорт-лист XI международного Волошинского конкурса (2013). Живет в Курске.

В Варшаву
Когда в предместье так цветет акация
и птицы упоительно поют,
что человек? — nieboszczyk na wakacjach[1] —
но тем милее наш земной приют.

Особо если перебраться за реку,
в одном из местных баров выпить за
космическую музыку Манзарека,
курить, пуская смерти дым в глаза.

Мы знаем, что с рождения нам впарили
билет в один конец и что назад
дороги нет: в небесной канцелярии,
как ни крути, а визу не продлят.

Жизнь хороша, что стоит расплатиться
и выйти, не оглядываясь. Мгла
все поглотит, музы2ка прекратится,
и ветер сдует пепел со стола.


* * *
                        Игорю Белову
В барах варшавских гуляя,
белое с красным мешать,
падать в объятия мая,
падать и снова вставать.
Улицы в зелени тонут,
дождь принимая на грудь.
К местным русалкам бы в омут
сердца да занырнуть.
Музыкой и чудесами
полнится город ночной:
словно Иван Сусанин,
бродишь по мостовой,
и, как Страстная неделя,
ночь подойдет к концу.
Встанешь один у отеля
на Збавичеля плацу.
Больше и некуда деться
в страшном пожаре зари.
Не говори, что сердцу
больно, не говори,
если внутри оборвется.
Плачет душа-контрабас,
и навсегда остается
весь этот джаз, этот джаз.


Широкая трава

Нараспашку «девятка» стоит под окном,
до полуночи мат-перемат.
Что же ты, выходи, растолкуй, что почем,
разгони-ка попробуй ребят.

Веселятся и пьют да по темным углам
прижимают ребята девиц,
ну а те — верещать. И долбит по ушам
«Руки вверх» из колонок: дыц-дыц.

То ли юность моя так прошла, то ли мне
и осталось, что эта попса,
только хочется быть одному, в тишине,
чтоб не слышать ничьи голоса.

Как в любимых стихах: чтобы лечь и заснуть,
чтобы сон приливал к голове
про кремнистый, усыпанный звездами путь,
про ковбоев в широкой траве.


* * *
Я проснусь, оттого что мне ночью звонят,
в трубку хрюкают, воют, мяучат, рычат.

— Заходи как-нибудь, — говорят мне, — в лото
да в картишки сыграешь с нами,
коньяку дорогого попили б, а то
что ты маешься целыми днями.

— Заходи, — говорят, — мы накрыли на стол,
зеркала занавесили, вымыли пол,
перемыли тебе все кости:
ждем тебя, дорогого гостя.

— Обязательно, — я отвечаю, — зайду.
Может — в следующем, может — в этом году.

А потом с боку на бок, всю ночь напролет,
я кручусь: жизнь веревочку вьет.


Переход

Все подземные похожи переходы,
выворачивая душу наизнанку.
В душном воздухе обманчивой свободы
светлым будущим заведует цыганка.

Дети с флаерами, нищие старухи,
музыканты и бездомные калеки —
говорят со мной, протягивая руки.
Опустите, опустите же мне веки!

Чтоб безногого не видеть инвалида,
то ли вправду воевавшего в Афгане,
то ли форму нацепившего для вида,
от стыда сгорая, роешься в кармане,

кинешь сотню, потому что виновато
на тебя глядит безногий в переходе.
…Два архаровца, спортивные ребята,
увезут его под вечер на «тойоте».


Голоса

В темный лес завела
да взяла в оборот,
медом-пивом текла
по усам, а не в рот,
говорила: «Етить
твою, — за душу хвать —
хватит чушь молотить,
на судьбину пенять».
«Тридцать лет на печи
пролежал, лежебок,
и, кричи не кричи,
полезай в кузовок».
«Вона — лес из словес,
матерясь, вырубать.
Вона — в поле чудес
до рассвета пахать».

Говорит, занося
надо мною кулак:
«Думал, выкрутился? —
а остался дурак».
«Русским я тебе, слышь,
говорю языком:
не за теми бежишь.
Шаг на месте. Кругом!
Где тебе кажут рай,
там одна срамота».
«Херувим-вертухай,
отворяй ворота».
«Напоследок глотни
горький дым папирос,
ватник свой запахни,
выходя на мороз».


* * *
Жизнь моя, изменщица такая,
после всей твоей огромной лжи
хуком справа, не предупреждая,
ты меня в нокаут уложи.

Кровью наплевать на все обиды,
мне твои удары по зубам.
На тебя еще имею виды,
до черты последней не отдам.


* * *
Как-то так, любимая, быстро у нас срослось,
все само собой закрутилось да понеслось,
промоталась в ускоренном времени пленка — и, глядь, —
у нас дочь родилась и уже начала подрастать.

Чередуются дни на веревке сплошной бельевой.
Выходные под вечер противной звенят мошкарой,
а с утра на работу выходишь — и снег лежит.
Ничего себе, думаешь, время-то как бежит.

Впрочем, все относительно это. И, может быть,
я полжизни истратил на то, чтобы прикурить,
затянуться и утонуть в горьковатом дыму,
чтоб в итоге на пару минут лишь побыть одному.

Я нарочно растягиваю и усложняю стих.
Ты отсюда не делай выводов никаких.
Но покуда вращается наша планета-дом,
все идет своим чередом, все идет чередом.

И когда вы спите, родные мои, и когда
с мезозойской эры подмигивает мне звезда,
я, на краешке неба ее заприметив одну,
через сотни столетий махнув, вам с нее подмигну.

magazines.gorky.media

Евразийский журнальный портал • Публикации • В Варшаву. Стихотворения

Андрей Болдырев обладает одним из самых ценных, на мой взгляд, качеств лирика. При всей открытости и доверительности его поэтической интонации, в стихах Болдырева присутствует недосказанность, некое умолчание, которое чудесным образом продолжает вербальное пространство, наслаивает его дальше и дальше. Это очень зыбкое, имеющее сугубо метафизическую природу ощущение, оно сродни déjà vu или «перемещенной памяти», но оно неизменно побуждает по-настоящему сопереживать автору. Впрочем, обаяние стихов Болдырева происходит, разумеется, и от тонкого чувствования слова, умения поэта обратить слово в линзу, приближающую картинку некогда прожитого мгновенья, запечатлеть в этой картинке хронотоп, доподлинную пространственно-временную среду события.

О. Г.

 

В ВАРШАВУ

 

Когда в предместье так цветёт акация

и птицы упоительно поют,

что человек? – nieboszczyk na wakacjach2 –

но тем милее наш земной приют.

 

Особо если перебраться за реку,

в одном из местных баров выпить за

космическую музыку Манзарека,

курить, пуская смерти дым в глаза.

 

Мы знаем, что с рождения нам впарили

билет в один конец и что назад

дороги нет: в небесной канцелярии,

как ни крути, а визу не продлят.

 

Жизнь хороша, что стоит расплатиться

и выйти, не оглядываясь. Мгла

всё поглотит, музыка прекратится

и ветер сдует пепел со стола.

 

 

* * *

 

Винтами, нетрезвый шагаешь домой,

дворами, чтоб не задержали.

Вот так продолжается не по прямой

история, а по спирали.

 

Морозного воздуха смачный глоток

на фоне предзимнем без снега –

и боль пробирает до самых кишок

живого ещё человека,

 

который, дубея, дурак дураком,

под неба разверзнутой бездной

не сладит никак с домофонным замком

впотьмах у чужого подъезда.

 

И, выдохнув пар изо рта в пустоту,

глазами всю жизнь пробегая,

вдруг осознаёшь, что ломился не в ту.

...И двери свои отпирая,

 

от яркого света ослепнув на миг,

пытаешься с духом собраться:

как пить дать, предаст непослушный язык

и там уже не оправдаться.

 

 

* * *

 

Из каких антологий

это звонкое «цэ»? –

словно древние боги

нам играют концерт

на лугу. На пороге

свет зажёгся вдали.

Тени леса как тоги

нам на плечи легли.

И чем дальше – от леса

до знакомых дверей,

тем чернее завеса

неба, ветер сильней

с неба звёзды срывает

и роняет к ногам,

всё печальней играет

хор кузнечиков нам,

всё трагичней играет.

И под этот мотив

по мосту тень шагает,

всех нас опередив,

прямо к яркому свету.

И, дымясь на свету,

светлячок сигареты

падает в пустоту.

 

 

* * *

 

Бредёт, спотыкаясь, на ватных ногах,

по улице к рынку старуха.

Весь мир перед ней рассыпается в прах

от слабого зренья и слуха.

 

А в городе – праздник, и люди несут

в молитвах икону к собору,

как будто бы завтра грядёт Страшный суд,

всех будут судить без разбору;

 

как будто бы чудо случится вот-вот –

и всем всё простят и помогут.

...И только старуха, согнувшись, идёт

всё ближе – и к рынку, и к Богу.

 

 

* * *

 

Вот церковь. Вот Мемориал,

приют последний и причал

для курских моряков.

 

Не надо плакать, говорить,

мол, пацаны: им жить да жить,

не надо громких слов.

 

Лежат спокойно моряки.

А рядом – семечки, плевки,

обёртки от конфет,

 

пивные банки, чёрт возьми.

Гуляют взрослые с детьми.

И смерти вовсе нет.

 

В могилах, в небе голубом,

на этом свете и на том –

нигде, ни в чём нет смерти.

 

Вот шар воздушный в небо взмыл.

Резвятся дети средь могил.

Ну что тут скажешь: дети.

 

 

* * *

 

В гостинице «Центральной», на третьем этаже,

уже порядком пьяный, с досадой на душе,

поэт Вадим Корнеев, что искренность любил

в стихах, мне про евреев и русских говорил –

 

и дым тянулся плоский болгарских сигарет.

Он говорил, что «Бродский – посредственный поэт».

Он говорил, искусно при этом матерясь,

что мы с культурой русской утратили, бля, связь;

 

и, по столу вдруг стукнув могучею рукой,

гремел как репродуктор, а за его спиной

две вырастали тени архангелов-певцов:

соломенный Есенин, берёзовый Рубцов.

 

И мы сидели, словно Давид и Голиаф.

И знал я, безусловно, что он, сильнейший, прав.

От тёплой водки с перцем стоял в буфете гам,

а в голове вертелся извечный мандельштам.

 

 

ПЕТРОВСКАЯ ЭЛЕГИЯ

 

В Петровском жили, за семь вёрст ходили

за коньяком в ближайший магазин.

Вы говорили о Мамардашвили.

Я пожимал плечами: ну, грузин…

 

И, возвращаясь по дождю обратно,

по грязи, оступаясь и скользя,

друг другу становились мы понятны

без слов. Но объясните мне, друзья:

 

как лето с нами горько распрощалось,

как за столом сидели вчетвером,

как вечерами небо разливалось

трёхзвёздочным – в стаканах – коньяком –

 

как это всё душа в себя вобрала,

не расплескав, покуда жизнь урок

судьбы и смерти нам преподавала,

который я так выучить не мог?

 

Зачем живу я с мыслями об этом?

Зачем как дар бесценный берегу

петровский луг, залитый ярким светом,

и белую лошадку на лугу?

 

 

* * *

 

Как-то так, любимая, быстро у нас срослось,

всё само собой закрутилось да понеслось,

промоталась в ускоренном времени плёнка – и глядь –

у нас дочь родилась и уже начала подрастать.

 

Чередуются дни на верёвке сплошной бельевой.

Выходные под вечер противной звенят мошкарой,

а с утра на работу выходишь – и снег лежит.

Ничего себе, думаешь, время-то как бежит.

 

Впрочем, всё относительно это. И, может быть,

я полжизни истратил на то, чтобы прикурить,

затянуться и утонуть в горьковатом дыму,

чтоб, в итоге, на пару минут лишь побыть одному.

 

Я нарочно растягиваю и усложняю стих,

ты отсюда не делай выводов никаких.

Но покуда вращается наша планета-дом,

всё идёт своим чередом, всё идёт чередом.

 

И когда вы спите, родные мои, и когда

с мезозойской эры подмигивает мне звезда,

я, на краешке неба её заприметив одну,

через сотни столетий махнув, вам с неё подмигну.

 

В ПАРКЕ ИМ. ПЕРВОГО МАЯ 

 

Небес на сумеречном фоне

– как будто много лет назад –

закрытые аттракционы

печально на ветру скрипят.

Февральский зажигает вечер

сырой фонарь над головой.

Снежинки кружатся навстречу –

и я один иду домой

вдоль облупившихся фасадов,

в ночную темень вперив взор,

а за чугунною оградой

белеет Знаменский собор.

Выходят люди из собора,

где раньше был кинотеатр

«Октябрь». Когда умолкнут хоры

и ангелы уснут, хотя б

на час побыть опять ребенком,

и вместе со своим отцом

придти сюда смотреть «Кинг-Конга»…

…Вот оборвалась киноплёнка,

а мы ещё чего-то ждём.

 

 




1 Мертвец в отпуске (польск.)



www.promegalit.ru

Андрей Болдырев. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ "ЛЁД И ПЛАМЕНЬ" №2, 2014

Главная » Поэзия » Андрей Болдырев. СТИХИ В АЛЬМАНАХЕ “ЛЁД И ПЛАМЕНЬ” №2, 2014

В ВАРШАВУ

Когда в предместье так цветёт акация
и птицы упоительно поют,
что человек? — nieboszczyknawakacjach2 —
но тем милее наш земной приют.

Особо если перебраться за реку,
в одном из местных баров выпить за
космическую музыку Манзарека,
курить, пуская смерти дым в глаза.

Мы знаем, что с рождения нам впарили
билет в один конец и что назад
дороги нет: в небесной канцелярии,
как ни крути, а визу не продлят.

Жизнь хороша, что стоит расплатиться
и выйти, не оглядываясь. Мгла
всё поглотит, музы ка прекратится,
и ветер сдует пепел со стола.

>>>

М. Б.

Я помню, как исчезли все с танцпола,
басы колонок стихли за спиной,
как в сердце вновь ожившем закололо,
когда на твой я обернулся голос —
и ты явилась предо мной.

О, если бы мне что-то помешало
прийти туда, и если б не свела
судьба нас, ты бы музыкою стала,
не той, что целый вечер нам играла, —
той, что всегда со мной была.

>>>
Яблоня и вишня под балконом
зацвели так пышно, и опять
ночь нежна, и грубой лиры звоном
незачем пространство сотрясать.

На скамейке освещает пару
столб фонарный, звёздочка дрожит.
Человече, отложи гитару.
Никуда она не убежит.

>>>

Игорю Белову

В барах варшавских гуляя,
белое с красным мешать,
падать в объятия мая,
падать и снова вставать.
Улицы в зелени тонут,
дождь принимая на грудь.
К местным русалкам бы в омут
сердца да занырнуть.
Музыкой и чудесами
полнится город ночной:
словно Иван Сусанин
бродишь по мостовой —
и, как Страстная неделя,
ночь подойдёт к концу.
Встанешь один у отеля
на Збавичеля плацу.
Больше и некуда деться
в страшном пожаре зари.
Не говори, что сердцу
больно, не говори,
если внутри оборвётся.
Плачет душа-контрабас,
и навсегда остаётся
весь этот джаз, этот джаз.

1 мертвец в отпуске (польск.).

Опубликовано в Лёд и пламень №2, 2014

Вы можете скачать электронную версию номера в формате FB2

This content is for members only.

lit-web.net

Чтение: Андрей Болдырев | Интернет-журнал Морс

Продолжаем читать местных современников. 


Андрей Болдырев
31 год

Здесь должен был быть короткий рассказ о себе, но писать о себе — дело неблагодарное, я считаю, что это удел биографов и комментаторов, поскольку жизнь моя не отличается ничем от других людей с их радостями и горестями. Скажу лишь, что в этом году в престижном московском издательстве «Воймега» у меня наконец-таки вышла книга, которая называется «Моря нет», за что я, в первую очередь, благодарен Алексею Коровину и Александру Переверзину — моему редактору, а также Ольге Нечаевой, которая занималась корректурой текстов. Книгу эту я ждал без малого десять лет, и теперь ее выход — большое событие лично для меня. Событие почти сравнимое с рождением ребенка, коих у меня, кстати, двое: девочка и девочка. А прекрасное и парадоксальное название книги мне подсказала замечательный русский поэт Марина Кудимова.

Вот я и предлагаю уважаемым читателям, если они хотят узнать обо мне чуть больше, прочитать некоторые стихи из книги, а также и те, которые туда не вошли. Мне кажется, они расскажут обо мне гораздо больше, чем я бы это сделал сам.


* * *

не горизонт, а среднерусская

необозримая тоска

в густом саду тропинка узкая

и лёгкий дым от костерка

жизнь веточкой в руках сломается

сгорит и превратится в прах

и дым всё выше поднимается

и мы от дыма все в слезах

идём сквозь сад из рая нашего

в пути не разнимая рук

куда любимая не спрашивай

не оборачивайся вдруг

* * *

В гостинице «Центральной», на третьем этаже,

уже порядком пьяный, с досадой на душе,

поэт Вадим Корнеев, что искренность любил

в стихах, мне про евреев и русских говорил —

и дым тянулся плоский болгарских сигарет.

Он говорил, что Бродский — посредственный поэт.

Он говорил, искусно при этом матерясь,

что мы с культурой русской утрачиваем связь;

и, по столу вдруг стукнув могучею рукой,

гремел как репродуктор, а за его спиной

две вырастали тени архангелов-певцов:

соломенный Есенин, берёзовый Рубцов.

И мы сидели, словно Давид и Голиаф.

И знал я, безусловно, что он, сильнейший, прав.

От тёплой водки с перцем стоял в буфете гам,

а в голове вертелся извечный Мандельштам.

* * *

Песенка

Песенка спета. За это

я благодарен судьбе.

Даже по старым приметам

ты не узнаешь А. Б.

Твой же наивный Андрейка,

как и давным-давно,

сядет на ту же скамейку

в парке Бородино,

где мы когда-то встречались.

Так посмотреть: и сейчас

здесь всё как прежде осталось,

за исключением нас.

И если спросишь ты, многое ль

мне говорит о былом

этот на улице Гоголя

пятиэтажный дом;

в окнах, до боли знакомых,

свет, раздирающий мглу;

твой незатейливый номер

и таксофон на углу;

отблеск багровый заката,

хмурость предзимних небес;

мальчик, который куда-то,

встав со скамейки, исчез, —

я не отвечу на это,

как не ответила ты.

Старая песенка спета.

Аплодисменты. Цветы.

* * *

Марине

Я помню, как исчезли все с танцпола,

басы колонок стихли за спиной,

как в сердце вновь ожившем закололо,

когда на твой я обернулся голос —

и ты явилась предо мной.

О, если бы мне что-то помешало

прийти туда и если б не свела

судьба нас, ты бы музыкою стала,

не той, что целый вечер нам играла, —

той, что всегда со мной была.

* * *

Я проснусь оттого, что мне ночью звонят,

в трубку хрюкают, воют, мяучат, рычат.

— Заходи как-нибудь, — говорят мне, — в лото

да в картишки сыграешь с нами,

коньяку дорогого попили б, а то

что ты маешься целыми днями.

— Заходи, — говорят, — мы накрыли на стол,

зеркала занавесили, вымыли пол,

перемыли тебе все кости:

ждём тебя, дорогого гостя.

— Обязательно, — я отвечаю, — зайду.

Может — в следующем, может — в этом году.

А потом с боку на бок всю ночь напролёт

я кручусь: жизнь верёвочку вьёт.

* * *

В парке им. Первого мая

Небес на сумеречном фоне —

как будто много лет назад —

закрытые аттракционы

печально на ветру скрипят.

Февральский зажигает вечер

сырой фонарь над головой.

Снежинки кружатся навстречу —

и я один иду домой

вдоль облупившихся фасадов,

в ночную темень вперив взор,

а за чугунною оградой

белеет Знаменский собор.

Выходят люди из собора,

где раньше был кинотеатр

«Октябрь». Когда умолкнут хоры

и ангелы уснут, хотя б

на час побыть опять ребёнком

и вместе со своим отцом

прийти сюда смотреть «Кинг-Конга»…

…Вот оборвалась киноплёнка,

а мы ещё чего-то ждём.

* * *

Ночное купание

Владимиру Иванову

Приняв на грудь у водоёма,

на ощупь в воду мы зашли —

и тотчас стали невесомы

и оторвались от земли.

В глубокой тьме и в звёздной пыли,

в открытом космосе вдвоём

за горизонт событий плыли,

за наших жизней окоём,

за ту черту, где берег виден

и лодка старая, — туда,

где из воды сухими выйдем

иль в воду канем — навсегда.

* * *

В Варшаву

Когда в предместье так цветёт акация

и птицы упоительно поют,

что человек? — nieboszczyk na wakacjach*, —

но тем милее наш земной приют.

Особо если перебраться за реку,

в одном из местных баров выпить за

космическую музыку Манзарека,

курить, пуская смерти дым в глаза.

Мы знаем, что с рождения нам впарили

билет в один конец и что назад

дороги нет: в небесной канцелярии,

как ни крути, а визу не продлят.

Жизнь так вкусна, что стоит расплатиться

и выйти не оглядываясь. Мгла

всё поглотит, музы‘ка прекратится

и ветер сдует пепел со стола.

*Мертвец в отпуске (польск.).

* * *

Что там вечно ищут идиоты?

Музыку в коробочке пустой?

В. Косогов

Слова все будут сказаны, и навсегда со мной

лишь музыка останется в коробке черепной.

Там, где в провалах памяти поставлен жирный крест,

в душе играет маленький мой духовой оркестр.

В какой-то неожиданный доходит вдруг момент:

в руках чужих и опытных я просто инструмент.

Покрутят пальцем-ключиком у моего виска,

внутри отыщут кнопочку — и включат дурака.

* * *

Пакет

Рылся в коробках, в шкафу обыскался:

фотоальбома семейного нет —

от переездов совсем истрепался,

мама все фото сложила в пакет.

Вот они, снимки, где мама моложе

(держишь в руках её — руки дрожат),

в этом пакете: где дядя Серёжа,

бабушка с дедушкой — рядом лежат.

* * *

Кукушка

Как много выпало, кукушка,

лет на моём веку?

Я в однокомнатной клетушке

уже совсем ку-ку.

Но не от мании величья

пою, ты не права,

а просто защищаю птичьи

на эту жизнь права.

Придут, повестку в ящик бросят

на самый Страшный суд.

И если выйти вон попросят —

я без прописки тут.

Не страшно выпасть из реестра —

кукушкой жить страшней,

что больше не находит места

себе среди людей.

* * *

Олегу Дозморову

Все тяжелей с утра мне восставать от сна.

Придешь в себя, как в съемную квартиру, —

на кухне кран течет, и дует из окна,

и закипает жизнь в кастрюле мира.

Я много пережил, и с переменой мест

слагаемых лишь множились потери.

Но ждет меня еще последний переезд,

который ощущаю в полной мере.

Так незачем туда тащить с собою хлам —

оставить все, но навести порядок.

Прекрасен бутерброд, который сделал сам,

а чай — невероятно сладок.

орфография и пунктуация авторские.

 

[starbox id=17]

morsmagazine.ru

«Я бы в любом случае поехал на фестиваль» » Литературно-художественный журнал "ЭТАЖИ"

 

Лауреатом Волошинского конкурса в поэтической номинации «рукопись неопубликованной поэтической книги» стал Андрей Болдырев из Курска. В издательстве «Воймега» выйдет его первая поэтическая книга «Моря нет». Андрей поделился своими впечатлениями о фестивале с Ириной Терра.

 

Андрей, когда вы узнали, что стали лауреатом конкурса в номинации «поэзия»?

 

Официально я узнал об этом, конечно же, на самом Волошинском фестивале, 11 сентября. На сам фестиваль меня пригласил оргкомитет «Волошинского сентября»: в последних числах августа мне написал письмо Андрей Коровин, в котором сообщил, что приглашает меня в Коктебель и мне будет оплачено проживание и билеты на самолет из Москвы и обратно. Кстати, хочется отдельно поблагодарить Андрея и Нину Дунаеву за прекрасную организацию всех фестивальных мероприятий, они поистине проделали титаническую работу. Я бы в любом случае поехал на фестиваль, т.к. меня уже однажды приглашали в 2012-м году, но тогда не получилось это сделать в силу семейных обстоятельств.

 

Вы были впервые в Коктебеле?

 

Нет, в Коктебеле я был уже во второй раз. Впервые я посетил его с родителями в далеком уже 2001-м году, но мне мало что запомнилось. Трудно судить о городе в целом, но на набережной мне понравилось гулять. Правда, мне думается, был бы жив в наши дни Максимилиан Волошин, он сбежал бы отсюда первым: по ночам стоит невероятнейший шум от дискотек, пытающихся перекричать друг друга современной поп-музыкой.

 

Что больше всего впечатлило на фестивале?

 

Выделять что-то одно мне не хотелось бы - это не совсем справедливо по отношению к организаторам, насколько хорошо все было устроено. Весь фестиваль – это одно большое незабываемое впечатление, которое хочется повторить вновь.

 

Вы посещали мастер-классы?

 

Я посещал поэтический мастер-класс, который совместно вели Александр Переверзин и Владимир Салимон. Что-то из сказанного в адрес моих стихов было, как говорится, «в точку», что-то не очень. В любом случае, я благодарен за то, что и Александр, и Владимир Иванович потратили свое время на мои стишки и прочитали их очень внимательно, высказав свои замечания.

 

Были интересные встречи?

 

Я познакомился с главным редактором журнала «Арион» Алексеем Алехиным, с поэтами Ириной Евсой и Владимиром Салимоном, подружился с замечательным прозаиком из Казахстана Ильей Одеговым. А также и с другими ребятами – Клементиной Ширшовой, Марией Поповой, Евгенией Коробковой. Было действительно много интересных встреч и мероприятий: это и творческий вечер журнала «Арион», и вечера московских и петербургских поэтов, выступления Ирины Евсы, Владимира Салимона, презентация журнала «Prosodia», вечер Союза писателей Москвы, вечер издательства «Воймега», музыкально-поэтическая программа дуэта «Коровин и Фагот» - всего не перечислить.

 

В чем вы видите пользу таких фестивалей для авторов? Фестиваль интересен только для молодых и начинающих авторов или он также привлекает и зарекомендовавших себя в литературе известных поэтов и писателей?

 

Не только начинающих, конечно. Сама атмосфера волошинского дома располагает и к творчеству, и к новым знакомствам, и к совместному отдыху. В этом плане, чем известные писатели хуже молодых? А основная польза видится мне в приобретении новых знакомств и возможности тех самых, молодых, авторов в неформальной обстановке пообщаться с «маститыми» литераторами.

 

Как проводили время вне фестиваля, ездили на экскурсии?

 

Ездил на экскурсию в Массандровский дворец, в Ялту, дом-музей Чехова, поднимался к могиле Волошина в Коктебеле, купался, загорал, гулял по набережной со старыми и новыми друзьями, в общем – чувствовал себя счастливым человеком.

 

Какие у вас творческие планы?

 

Наконец-таки, издать свою первую книгу, за что я, конечно же, благодарен издательству «Воймега» и лично – его главному редактору Александру Переверзину.

А самое главное – писать новые стихи.

 

Беседовала Ирина Терра

Фотографии Виктории Лебедевой

19 сентября 2015 г.

 

Андрей Болдырев "Переход", подборка стихотворений

etazhi-lit.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.