Андре бретон стихи


"Уж лучше жизнь" (Андре Бретон)

                                                                     АНДРЕ  БРЕТОН

 

                                                        

       Рассказывая о французской поэзии я, конечно же, не могу обойти молчанием это имя. Один из самых выдающихся поэтов Франции, основоположник сюрреалистического течения в литературе, Андре Бретон родился в городке Тиншебрей 19 февраля 1896 года в семье преуспевающего буржуа.

      У Андре не было братьев и сестер, поэтому родители дали своему единственному сыну лучшее классическое образование. Бретон окончил церковную школу, затем учился в одном из парижских колледжей. По окончании курса отправился в Сорбонну, где стал студентом медицинского факультета. Изучал медицину, предполагая заниматься в дальнейшем психиатрией, однако вскоре занялся литературным творчеством, стал писать стихи. Учителями он считал Стефана Малларме и своего друга Поля Валери.

       В 1915 году был мобилизован и на фронте познакомился с Аполлинером – поистине, судьбоносная встреча. Аполлинер представил его Филиппу Супо, который впоследствии станет ближайшим соратником Андре. Луи Арагон, еще один фронтовой товарищ Бретона, открыл для него творчество Лотреамона.

      После демобилизации возвращается в Париж и включается в литературную жизнь. Он входит в окружение Гийома Аполлинера, чью поэзию высоко ценит. В 1919 году сближается с Тристаном Тцара и другими дадаистами, переехавшими во Францию из Швейцарии (движение зародилось в Цюрихе.). Вместе с друзьями участвует в эпатажных дадаистских манифестациях.

      В 1924 году Бретон возглавил группу молодых поэтов и художников (Луи Арагон, Филипп Супо, Поль Элюар, Бенжамен Пере, Робер Деснос, Макс Эрнст, Пабло Пикассо и др.), которые стали называть себя сюрреалистами, пользовался у них непререкаемым авторитетом. В том же году опубликовал первый "Манифест сюрреализма" ("Manifeste du surrealisme"), где сюрреализм определялся как «чистый психический автоматизм, при помощи которого предполагается в устной или письменной форме, или каким-либо иным образом передавать реальное функционирование мысли», как «диктовка мысли вне всякого контроля разума, вне каких-либо эстетических и нравственных соображений». Бретон требовал полного разрушения всех существовавших до того психических механизмов и замены их механизмом сюрреалистическим, единственно возможным для постижения высшей реальности и для решения кардинальных вопросов бытия.

      Как основатель сюрреализма, Андре Бретон оказал огромное влияние не только на поэтов и писателей, но и на художников того периода. Так, в течение нескольких десятилетий молодые живописцы Франции, да и других стран, создавали художественные полотна, основываясь на теории сюрреализма.

      Характер поэта был непростым и авторитарным, и именно по этой причине многие ученики из его окружения со временем отдалились от него. Но эти изменения только придавали сюрреализму новые силы: место ушедших от Бретона Луи Арагона и Филиппа Супо заняли Бунюэль и Дали. Бретон вообще всегда был очень активен в социальной жизни, участвовал в различных радикальных движениях, и даже одно время был членом компартии Франции, вступив в нее в 1927 году вместе с Луи Арагоном и Полем Элюаром (был исключен из нее в 1933 году, в том числе и за критику замалчивания сталинских репрессий). Во время Второй мировой войны эмигрировал в США, по окончании вернулся во Францию и продолжал литературную деятельность, кроме того, увлекался алхимией и оккультными науками.

 

     Литературными шедеврами поэта по праву считаются книга «Сообщающиеся сосуды» (1932 г.), таинственный роман «Надя» (1928 г.), патетические дилогии «Магическое искусство» (1957 г.), а также книги «Бешеная любовь» (1937 г.) и «Аркан 17» (1945 г.)

     Сюрреализм Андре Бретона привлекает и подкупает своего рода уличной дерзостью, жесткой критикой помпезной эстетики и этики буржуазного общества - общества «спектакля». Его поразительный талант говорить не так, как все, делает его одной из самых значимых фигур французской литературы двадцатого века.

    Умер Андре Бретон 28 сентября 1966 года во время обострения болезни дыхательных путей. Похоронен на кладбище Батиньоль.

    Я приведу здесь три известных стихотворения Бретона, которые, благодаря удачным переводам, ярко характеризуют его стиль. А мое самое любимое – «Все школьницы разом».

 

 

                                                   Уж лучше жизнь

 

 Уж лучше жизнь чем плоские эти призмы кричащие краски

 Чем эти смутные времена и жуткие эти машины

                            в которых бьётся холодный пламень

 Чем перезрелый камень

 Уж лучше сердце - опасная бритва

 Чем бормочущий пруд

 Чем растекающийся по воздуху и по земле белый туман

 Чем брачный благовест который окрутит меня со вселенской суетой - 

    Уж лучше жизнь

 

 Уж лучше жизнь с путаницей простыней

 С рубцами побегов

 Уж лучше жизнь уж лучше круглый витраж над могилой моей

 Жизнь и рядом другой человек просто рядом другой человек

 Чтобы звучало ТЫ ЗДЕСЬ и в ответ раздавалось ТЫ ЗДЕСЬ

 Увы меня здесь в сущности нет

 но все же пускай мы и смерть превратим в игру -

 Уж лучше жизнь уж лучше жизнь достопочтенное Детство

 Лента которую из кармана тянет факир

 Похожая на рельсу по которой куда-то пятится мир

 Даже если солнце - просто обломок затонувшего корабля

 Все равно оно похоже на женское тело

 И мыслишь провожая взглядом всю траекторию

 Или просто закрыв глаза на таинственную грозу что зовется твоею рукой -

    Уж лучше жизнь

 

 Уж лучше жизнь с ее залами ожидания

 Где знаешь что все равно тебя не допустят внутрь

 м чем эти хоромы для омовений

 Где тебя окрутят под видом услуги и неги

 Уж лучше жизнь бесприютная длинная

 Чтобы книги запирались на самых надежных полках

 Чтобы там было лучше легче вольнее -

    Уж лучше жизнь

 

 Уж лучше жизнь презрительная подоплека

 Этой разительной красоты

 Как противоядие совершенству которое так желанно и так жестоко

 Жизнь это девственные листы подорожной

 Городишко навроде онт-а-Муссона

 и поскольку сказалось все раз навсегда -

    Уж лучше жизнь     

 

 

 

               Совершенно белые мужчина и женщина

 

 Я вижу волшебных проституток укрывшихся под зонтами

 Их платья древесным цветом слегка поджелтил фонарь

 Они гуляют а рядом свисают лохмотья обоев

 Сердце щемит как посмотришь на этот полуразрушенный дом

 На беломраморную раковину слетевшую с каминной доски

 На смутные вереницы вещей в зеркалах вставших за ними

 Кварталом где бродят они овладевает

 Великий инстинкт сгоранья

 Они подобны опаленным цветам

 Далекий их взгляд взвивает камни вихрем

 Но сами они неподвижны и пропадают

 В сердцевине этого смерча

 Для меня ничто не сравнится со смыслом их вялых мыслей

 Свежестью ручья куда они окунают тень своих остроносых

 ботинок

 Плотностью летучих клочков сена их затмивших скрывших из

 виду

 Я вижу их груди последние капельки солнца в глубоком мраке

 Они опадают вздымаются и этот ритм единственная

 Точная мера жизни

 Я вижу их груди и это звезды

 Качающиеся на волнах

 Их груди внутри которых всегда рыдает незримое синее

 молоко

 

 

 

              &nbs

corrente-1.livejournal.com

Андре Бретон - Антология черного юмора читать онлайн

От переводчика

Книга, которую вы держите в руках, посвящена черному юмору — понятию, во многом сформировавшему современную эстетику, вошедшему и в строгий язык научных работ, и в жаргон популярной культуры. Внешне Антология полна парадоксов. Эта книга является авторской работой лидера сюрреалистов Андре Бретона (1896-1966), но состоит она из «чужих» произведений, а самому Бретону принадлежат лишь краткие вступления о каждом из авторов.[1] По принципу этого авторства Антология — часть наследия сюрреализма, но произведения сюрреалистов занимают едва ли треть ее объема. Наконец, она повествует о понятии или явлении, вдохновлявшем и повседневное существование сюрреалистической группы, и творчество ее участников, однако мы не найдем в ней ни «словарного» определения черного юмора, ни мест, в которые можно было бы ткнуть пальцем и сказать: «Вот он!». Черный юмор — и в прошлом, и в современности — он прячется повсюду, но остается невидимым.

Уже чисто хронологически — начиная с выхода программного «Манифеста сюрреализма» в 1924 г. и до смерти основателя и бессменного лидера группы Андре Бретона — сюрреализм является одним из самых значимых и влиятельных движений в искусстве нашего столетия. Выйдя из шумных кабаре ниспровергателей-дада, сюрреалисты унаследовали их разрушительный пафос, но решили, что за этим «до основанья» обязательно должно быть «затем». Они искали новое будущее, разительно отличное от убогой судьбы, уготованной человеку буржуазной цивилизацией — и результатами их поисков теперь пользуется весь мир. Полем таких разысканий для сюрреалистов становились собственные сны и спонтанные ассоциации слов, «безумная любовь» (так назвался и один из романов Бретона) и чудо повседневности, революционная ангажированность и творчество сумасшедших — и, конечно же, черный юмор, объединявший чуть ли не все эти поиски и находки.

Собственно, само словосочетание «черный юмор» существовало задолго до сюрреалистов. Оно отсылает к известному английскому выражению black humour, издавна обозначавшему меланхолическую, уединенную желчность. Затем, промелькнув в малоизвестном тексте Гюисманса конца XIX века, этот термин исчезает почти на полстолетия — пока в 1930-х годах его не вернет к жизни группа Бретона. Подлинная история черного юмора приходится именно на XX столетие, и в активный оборот это понятие ввели именно сюрреалисты, разработав на его основе совершенно самостоятельное литературное, эстетическое и даже философское понятие. Сюрреалистов вообще лучше сравнивать не с дерзкими революционерами, сбрасывающими все и вся с корабля современности, а с кропотливыми археологами человеческой мысли, отыскивавшими в подвалах традиционной культуры забытые имена и творческие рецепты, чтобы затем, адаптировав их к требованиям момента, преподнести современникам. Так же и с черным юмором — перелопатив горы книг, начиная с «чернушной» Латинской антологии 709 г. или средневековых фаблио и заканчивая хулиганскими стихами Аполлинера и Пере, Бретон наподобие алхимика выпарил всю ненужную взвесь, оставив лишь черненое золото юмора, питающего его Антологию.

Литературный «субстрат» Антологии становится более или менее понятен при взгляде на оглавление книги: это мизантропы Свифт, Сад и Фурье, потом поздние романтики, бунтари Рембо и Лотреамон, гении Жарри и Аполлинер, ну и собственно сюрреалисты. Не вдаваясь в научные выкладки, следует хотя бы обозначить и философские корни черного юмора — это работы Гегеля и психоаналитические разработки Фрейда. У Фрейда Бретон заимствует положение о юморе эгоистичном, жестоком, как удар, а у Гегеля — его понятие «объективного юмора», то есть глубоко личного переживания, укорененного в реальности, и вытекающее отсюда положение о необходимости синтеза Субъективного и Объективного.

Столь «пунктирное» изложение истории сюрреалистического черного юмора может навести на мысль о том, что данный концепт родился всего лишь за пару месяцев упорных размышлений. Это не так — размышления Бретона об этом основополагающем ферменте современности действительно были крайне напряженными, но заняли они более двух десятилетий: начиная с его военного опыта и встречи с Жаком Ваше (см. подробнее в комментариях) в 1916 г., и вплоть до второй половины 30-х, когда работа над Антологией была Бретоном практически завершена. Непосредственная подготовка книги, ее публикация и путь к читателю также не были простыми.

Примечательно, что само словосочетание «черный юмор» Бретон выбирает в качестве названия нового концепта уже непосредственно во время работы над Антологией. В одном из писем зимой 1935 г. он еще говорит о «юморе, как я его понимаю» и только через полтора года, осенью 1936, упоминает ставший впоследствии классическим «черный юмор». Переписка Бретона свидетельствует также и о его напряженной работе над книгой. Он долго отбирает авторов — среди прочих рассматривались тексты Гашека, Жан-Поля, Мэтьюрина, Анри Мишо, Элюара и самого Бретона — неоднократно и беспощадно правит свои вступления, публикуя некоторые из них в качестве пробы (например, под общим названием Буйные головы в 10-м номере журнала Минотавр за 1937 г. появились тексты, посвященные Лихтенбергу, Граббе, Бриссе, Кафке и Форнере).

Ряд издательских проблем задержал выход книги. Готовая рукопись кочевала по разным издательствам (Denoël, Gallimard, NRF, José Corti) и в итоге была опубликована в Sagittaire в 1940 году — как скажет Бретон, «более черноюмористического времени не сыскать». Распространение книги было приостановлено военной цензурой и по-настоящему она увидела свет только в 1945 г. Ее ждал скорее прохладный прием — сказались как сложность текста и непривычный состав Антологии, так и идеологический климат полевевшей послевоенной Франции, где эмигрант Бретон воспринимался как беглец и чуть ли не предатель.

В мае 1950 г. Sagittaire принимает решение переиздать книгу, и Бретон серьезно перерабатывает ее состав. Были исключены отдельные тексты Бодлера, Гюисманса, Алле, Аполлинера и Прассинос (при том, что сами эти авторы остались в составе сборника), добавлены письмо Сада и целые разделы о Фурье, Пере, Ферри, Каррингтон и Дюпре. Следующее, хрестоматийное издание Жан-Жака Повера, вышедшее в июне 1966 года, служит основой для всех последующих переизданий — и настоящего перевода. Бретон перед смертью успел внести в него последние изменения: были полностью опубликованы тексты Реймона Русселя, поскольку до этого времени ограничения авторских прав вынуждали помещать лишь пересказ.


Конец ознакомительного отрывка
Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену?
ДА, ХОЧУ

libking.ru

Стиховещи Бретона | Text in Art

Один из самых радикальных художников и мыслителей прошлого века сюрреалист Андре Бретон за годы своего творчества неоднократно предпринимал самые революционные эксперименты со словом. Автоматическое письмо, игры со словами с друзьями-сюрралистами – примеры этих экспериментов, разрабатываемых Бретоном и его единомышленниками преимущественно в 20-е годы. Однако на достигнутом писатель не останавливался и всегда искал новые перспективы в работе с текстом и языком. В середине 30-х годов он пришел к еще более радикальному решению – к замене слов в своих стихотворениях на реальные вещи, предметы из материального мира. Так появились знаменитые стиховещи, стихи-объекты (poème-objet).

Стихотворения объектов Бретона – это, пожалуй, самый революционный шаг писателя в деле работы со словом. Как и австрийский философ Витгенштейн, отец сюрреализма пришел к пониманию несовершенства языка, к невозможности имеющимся словесным материалом полно и правильно описывать мир и личные переживания. Как и Фрейд, Бретон видел в образах больший потенциал выразительных средств, нежели в слове. Пропитанный этими идеями писатель-сюрреалист решает, что создавая стихотворение (высказывание) лучше всего использовать не столь несовершенный инструмент как слово, а настоящие вещи.

Бретон порывает с бессмысленными потугами выжать из языка необходимые смыслы, которые будут в то же время универсальными и общепонятными. Язык всегда лжив. Оперировать словесными конструкциями, между которыми установлены крайне путанные и в то же время чрезмерно жесткие смысловые связи, данные нам извне неким Большим Другим, – значит продолжать топтаться на месте.  Бретон идет дальше любого даже самого радикального в языковых средствах поэта, продолжающего судорожно цепляться за слово, как за спасательный круг. Он порывает со словом, осознавая его искусственность и ничем необоснованную претензию на истинность.

Правда, нужно заметить, что очистив само стихотворение от слова, выстраивая его исключительно на материале вещей, Бретон все-таки обращается к помощи слова для написания сопроводительного комментария (внутри пространства произведения либо рядом с ним), цель которого – пояснять те связи, которые автор выстроил между использованными в стихотворении предметами. Судя по всему, он боялся, что без этих комментариев-подсказок предельно зависимому от слова читателю-зрителю не удастся расшифровать авторское послание. Но все-таки на это, как мне кажется, следует смотреть исключительно как на комментарий, который должен подтолкнуть читателя к размышлениям в верном направлении. Сам же «текст» стихотворения в этом плане совершенно чист: Бретон говорит предметами, а слова – это лишь дополнительная (и, возможно, временная) страховка.

Алексей Синицын

Like this:

Like Loading...

Related

textinart.wordpress.com

Верлибры и другое: Верлибр в творчестве сюрреалистов: поэзия сюрреализма

Сюрреализм стал первым направлением в искусстве, полностью устранившим любые преграды между внешним и внутренним миром. Совмещение сна и реальности, когда действительность, как абсурдный сон, а сон не отличим от яви, революция сознания, основным инструментом освобождения которого является искусство, абсолютная свобода человека, причем прежде всего свобода грезить – таковы были основные постулаты этого европейского направления.

Андре Бретон
Родина сюрреализма (сверхреализма) – Франция. Впервые этот термин был использован поэтом Гийомом Аполлинером в 1917 году. В своем манифесте «Новый дух», он назвал сверхреализм (сююрреализм) исходной точкой для новых достижений Нового духа. В том же году на сцены вышла его «сюрреалистическая драма» «Сосцы Тиресия», в которой поэт пытался взглянуть на трагедию 20 века через призму аристофановского фарса. К сожалению, творческие поиски и эксперименты Аполлинера трагически оборвались в 2018 году – он умер во время эпидемии испанского гриппа. Однако, группа поэтов, которую он сумел собрать при жизни, стала основоположниками и самыми яркими представителями сюрреалистического
направления во французском искусстве. Появление сюрреализма принято датировать 1919 годом – именно тогда поэты Андре Бретон, Филипп Супо и Луи Арагон – эти три мушкетера сюрреализма - основали журнал «Литтератюр», который стал рупором новой эстетики. Хотя традиции сюрреализма получили широкое воплощение в живописи, фотографии, кинематографе и литературе, можно сказать, что зародилось это направление именно как поэтическая группа. Сюрреалисты в поэзии стремились установить творчество как нечто сакральное. Это делало их стихотворения схожими с древними мистическими ритуалами или христианскими мистиками и обрядами. Постулаты Андре Бретона Сюрреалистическая революция – так назывался журнал, который выходил в Париже с 1924 года. Однако можно сказать, что сюрреалистическая революция началась в 1919 году – когда Бретон и Супо написали книгу «Магнитные поля», в которой была реализован один из стержневых приемов нового авангардного направления – автоматическое письмо. Суть автоматического письма состояла в бессознательном составлении текста, без какого-либо контроля разума. Позже Андре Бретон дал первую характеристику сюрреализма, который по его представлению являл собой абсолютный психический автоматизм любым способом выражающий истинную работу мысли, не контролируемую разумом и не ограниченную никакими эстетическими или нравственными нормами. В поэзии Андре Бретона, основоположника и идеолога сюрреализма, нашли отражение и применение все сформулированные им принципы нового течения, ставшего главной составляющей авангарда 20 века. Это прежде всего упомянутый выше автоматизм, свободные ассоциации и превосходство бессознательного над разумом. Особое внимание и Бретон, и поэты объединившиеся вокруг него уделяли сновидениям и фрейдистским концепциям, которые тогда пользовались большой популярностью в обществе, а сам Бретон даже изучал их  - в молодости основоположник сюрреализма всерьез готовился к карьере психолога. Хотя сегодня критики считают, что Андре Бретон был не самым ярким поэтом своей эпохи, но с точки зрения адептов нового течения поэтическое творчество Бретона было наиболее значимым и его влияние на современников – бесспорно. Лучшим поэтическим сборником Андре Бретона считается «Седовласый револьвер», вышедший в 1932 году. В предисловии к этой книге Бретон привел одну из ключевых формул сюрреализма – воображение это то, что способно становиться реальностью. Для поэтики Бретона характерны незавершенность, сложный синтаксис, и совершенно особый тип мелодики, точнее стремление к полному отсутствию таковой. Бретон активно работал с такой поэтической формой как верлибр, доведя прозаизацию своих произведений до максимума. Многие исследователи называют верлибр Андре Бретона стихопрозой. Глухари на току.. толика страха или кокетливый ток набекрень цвета мирабели? О как она комкает горячую лайку перчатки, какой бьет из рукава потешный бенгальский огонь! В Тироле, когда лес все гуще, докучного долга аляповатый лубок, скребущий наждак, вытряхиваю настурции из ее письма. В своем творчестве Бретон ставил целью не только исследование областей воображаемого, но и присоединение их к реальной жизни. Абсолютная свобода, которую поэт провозглашал одним из основных принципов сюрреализма, означала для него и полный доступ в поэзию любых, самых бытовых явлений. Поэзия оказалась уникальным полигоном для испытаний и опытов сюрреалистов. Они утверждали определенные, особые правила работы с поэтикой, собственные принципы организации поэтического образа, делали упор на ассоциации и аллюзии – то, чему прежде не уделялось особого внимания. Интересно, что говоря о революции сюрреализма, адепты этого направления по большому счету брали на вооружения приемы, применяемые в литературе и ранее. Они не были первооткрывателями, но находили новое применение творческим рецептам предшественников, делая на них ставку. Основные составляющие революции сюрреализма Все основные принципы сюрреализма, как направления в искусстве были сформулированы поэтом Андре Бретоном в его первом «Манифесте сюрреализма» в 1924 году. Позже и сам Бертон и его сподвижники  - поэты, составлявшие костяк движения – Луи Арагон, Филипп Супо, Поль Элюар, Тристан Тцара, Бенжамин Пере – вывели и другие, основные составляющие направления. 1.Абсолютная свобода и иррациональность - это важнейшие ценности провозглашаемые сюрреалистами. Человеческое существо свободно во всем, в том числе от оков логики, разума, государственности, нравственности, эстетики. Все это считалось уродливыми проявлениями цивилизации, которая закрепощала человека. 2.Духовное возвышение и отделение духа от материального. 3.Сон это жизнь, а жизнь это сон. И происходящее во сне не менее реально и важно для человека, как и то, что происходит с ним наяву. Подлинную истину можно найти только в бессознательном, и сон – это ворота туда 4.Любое творчество близко к игре. Делая ставку на активность субьекта, сюрреалисты выдвигали на первый план игровое начало. 5.Антимилитаризм, антиклирикизм, антикапитализм. Сюрреалисты с большой симпатией относились к левым, прокоммунистическим движениям, частично поддерживая их идеологию. 6.Автоматизм – основа творческого метода, позволяющего творцу адекватно передать самобытность его мира. 7. Ясность – это глупость. Данный постулат особенно ярко проявился в поэтике – в виде повышенной метафоричности, сопоставлении несопоставимого, нагромождении парадоксальных образов.
Центром сюрреализма был Париж, но уже к 60-м годам это направление распространилось по всему миру, включая Азию и Африку. Многие художники продолжают традиции сюрреалистов и сегодня. Забавно, что движение, одним из принципов которого был отказ от ценностей буржуазного мира, сегодня полностью коммерциализировано.

verlibr.blogspot.com

Андре Бретон - Антология черного юмора читать онлайн

Что же касается встречи юмора и кино — не только, подобно поэзии, воспроизводящего развитие жизненных ситуаций, но и пытающегося связать их в некое единое полотно — то она очевидна и, пожалуй, изначально была предопределена уже хотя бы тем, что кино, пытаясь растрогать зрителя, просто обречено прибегнуть к крайности и бурлеску. Первые комедии Мака Сеннета и несколько фильмов Чаплина («Шарло уносит ноги», «Пассажир»), незабвенные Фатти и Пикратт командуют парадом, стройные шеренги которого ведут нас к быстро забытым, но от того не менее блистательным «Ногам за миллион долларов» и «Расписным пряникам», и дальше, к тем вылазкам в пещеры подсознания — а это гроты почище фингаловых или поццуольских! — которым, без сомнения, являются «Андалузский пес» и «Золотой век» Бунюэля-Дали, а также «Антракт» Пикабиа.

«Давно пора бы, — пишет Фрейд, — познакомиться поближе с основными характеристиками юмора. В юморе есть не только нечто раскрепощающее — в этом он схож с остроумием и комическим, где удовольствие также тесно связано с умственной активностью — но и что-то величественное, возвышенное, чего в этих других двух видах наслаждения нам уже не отыскать. Величественность эта связана, разумеется, с триумфом нарциссизма — победы, самоутверждения неуязвимого отныне Я. Теперь Я не уступает ни пяди собственной земли, над ним не властны страдания внешнего мира, и ему чужда сама мысль о том, что они вообще могли бы его растрогать; мало того — похоже, это даже доставляет ему удовольствие». Пример, которым Фрейд поясняет такую самовлюбленную глухоту Я, грубоват, но красноречив: понедельник, осужденного ведут на виселицу, и тот роняет: «Ничего себе неделька начинается!». Известно, что Фрейд, анализируя юмор, видел в нем аналог принципа экономии, уберегающего от вызванной страданием психической затраты. «Этой незначительной приятности мы почему-то склонны приписывать огромное значение, словно бы чувствуя, что ей под силу освободить нас, вознести над треволнениями реальности». По Фрейду, разгадка юмористического отношения к миру кроется в необычайной способности отдельных индивидуумов переносить в случае угрозы психический акцент со своего Я на Сверх-Я, изначально наделенное родительской, надзирающей властью (оно «... обыкновенно строго контролирует Я, и отношения их неизбежно напоминают отношения отцов и детей»). Нам показалось небезынтересным сопоставить с этим утверждением целый ряд персональных точек зрения, так или иначе юмором вдохновленных, а также текстов, где этот юмор получил свое наивысшее литературное воплощение. Поскольку целью такого сопоставления видится утверждение некоей общей и универсальной позиции, мы сочли возможным для большего удобства пользоваться на всем протяжении нашего рассказа именно тем словарем, что предложил в свое время Фрейд — оставив в стороне возражения, которые может вызвать его пусть вынужденное, но от этого не менее искусственное разделение психики на Я, Сверх-Я и Оно.

Мы не пытаемся отвести от себя упреки в предвзятости, которая, наверное, действительно чувствуется в составлении настоящего сборника, — думается все же, сделанный выбор является в данной ситуации единственно возможным. Опасаться или сожалеть стоило бы скорее о другом — о недостаточной требовательности. Чтобы сразиться на черном турнире юмористов, надо пройти не одно предварительное испытание. Теснят же черный юмор со всех сторон — здесь и глупость, и скептическая насмешка, и беззаботная шутка (перечень может быть сколь угодно длинным), но по-настоящему бороться, пожалуй, стоит лишь с тщедушной и малокровной сентиментальной, бесконечно витающей в облаках, — да, еще пожалуй, с тем особым типом фантазий-однодневок, который бойко выторговывают себе звание поэзии и без толку бьются над тем, чтобы соблазнить наш разум своими куцыми прелестями: можно только надеяться, что уже недолго им осталось, вместе с прочей сорной травой, тянуть к солнцу свои ощипанные гусиные шеи.

1939

ДЖОНАТАН СВИФТ

(1677-1745)

Судя по всему, подлинная история черного юмора начинается именно со Свифта. Более ранние проявления этого феномена, порой мелькающие, например, у Гераклита, киников или английских драматургов елизаветинских времен, выглядят в этом смысле слишком уж разрозненными и разнородными. Неоспоримая самобытность Свифта, удивительная цельность его творчества, до последней буквы подчиненного тому неповторимому и практически неведомому дотоле переживанию, которое он способен вызывать, а также поистине непревзойденный характер самых разных его удач и свершений — все это вполне оправдывает исторически отводимую ему здесь пальму первенства. Вопреки мнению, пущенному в оборот Вольтером, меньше всего походит он на «улучшенного Рабле». Сравнение с Рабле и его грубоватой, но незлобивой шуткой весельчака-выпивохи, вообще может быть последним из всех, какие только приходят в голову; самого же Вольтера со Свифтом разделяет отношение к извечному спектаклю бытия, удачно отраженное их человеческими обликами, и если в одном застыла усмешка человека, словно окуклившегося в собственном скептицизме, человека не чувства, а разума, то в другом — невозмутимость, ледяное спокойствие того, кто чувствует совсем иначе и именно потому земным порядком неизменно возмущен. Кто-то однажды сказал, что Свифт «заставляет рассмеяться, сам держась от этого веселья в стороне». Наверное, только ценой подобных лишений тот юмор, о котором мы здесь говорим, и способен обнажить присущую ему по Фрейду возвышенность и вырваться за рамки обыденного комизма. В этом смысле Свифт также может быть с полным правом назван изобретателем новой разновидности шутки — жестокой и мрачной. До крайности своеобразный строй мысли вдохновляет многие из его притч и рассуждений — наподобие «Философии одежды» или «Размышлений о палке от метлы», — которые поразительным образом оказываются созвучными самым современным умонастроениям, и их одних достаточно, чтобы подтвердить непреходящую актуальность всего его творчества.

Говорят, взгляд Свифта был таким подвижным, что цвет его глаз мог меняться от небесно-голубого до бездонно-черного, а их выражение — от простодушного к устрашающему. Подобная переменчивость превосходно согласуется с его мироощущением: «Мне всегда были ненавистны, — пишет он, — разного рода нации, ремесленные касты и прочие сообщества; по-настоящему любить я мог лишь то или иное конкретное существо, и при том, что я всем сердцем привязан к какому-нибудь Джону, Питу или Томасу, собственно животное, именуемое человеком, внушает мне лишь ужас и отвращение». Это мало с чем соизмеримое презрение Свифта к роду человеческому не мешает ему, однако, исступленно желать для него справедливости. Он мечется между дублинскими дворцами и своим маленьким приходом в Ларакоре, мучительно пытаясь разрешить — создан ли он для того, чтобы ухаживать за зебрами и умиротворенно наблюдать прыжки форели в собственном пруду, или же призван участвовать в делах государственных. Словно против воли, чаще он выбирает последнее и вмешивается в ход истории со все нарастающим усердием и активностью. О нем говорили: «Этот ирландец, называющий свою страну местом очередной ссылки, не в силах, тем не менее, обосноваться где-либо в ином краю; этот ирландец, для которого родина — лишь мишень для злой шутки, швыряет ей на помощь все свое состояние, свободу и даже саму жизнь, и вот уже без малого сотню лет спасает ее от того рабства, которое уготовила ей Британия». И точно так же этот женоненавистник, автор «Письма одной чрезвычайно юной особе по поводу замужества», в собственной жизни вынужден иметь дело с чувствами самыми что ни на есть запутанными: три женщины, Варина, Стелла и Ванесса, оспаривают друг у друга его любовь, а он, самым оскорбительным образом разорвав отношения с первой, позже обречен наблюдать за терзаниями двух других, сошедших в могилу, так его и не простив. Священник, от одной из них он получает следующие строки: «Будь я действительно набожной, вы стали бы тем Богом, которому бы я молилась». До самой его смерти мизантропия оставалась той единственной чертой, которую он не пытался в себе подавить даже под гнетом житейских обстоятельств. Однажды, указывая на расщепленное молнией дерево, он сказал: «Вот так же кончусь и я — с головы». И действительно, словно ведя к «той божественной разновидности счастья, имя которой — легковерность, к просветленному умиротворению безумца среди подлецов», в 1736 году его настигает умственное расстройство, но целых десять лет до полного сумасшествия проходят при ужасающей ясности ума. В своем завещании он оставил десять тысяч фунтов на учреждение приюта для умалишенных.


Конец ознакомительного отрывка
Вы можете купить книгу и

Прочитать полностью

Хотите узнать цену?
ДА, ХОЧУ

libking.ru

Андре Бретон - Антология черного юмора » MYBRARY: Электронная библиотека деловой и учебной литературы. Читаем онлайн.

От переводчика

Книга, которую вы держите в руках, посвящена черному юмору — понятию, во многом сформировавшему современную эстетику, вошедшему и в строгий язык научных работ, и в жаргон популярной культуры. Внешне Антология полна парадоксов. Эта книга является авторской работой лидера сюрреалистов Андре Бретона (1896-1966), но состоит она из «чужих» произведений, а самому Бретону принадлежат лишь краткие вступления о каждом из авторов.[1] По принципу этого авторства Антология — часть наследия сюрреализма, но произведения сюрреалистов занимают едва ли треть ее объема. Наконец, она повествует о понятии или явлении, вдохновлявшем и повседневное существование сюрреалистической группы, и творчество ее участников, однако мы не найдем в ней ни «словарного» определения черного юмора, ни мест, в которые можно было бы ткнуть пальцем и сказать: «Вот он!». Черный юмор — и в прошлом, и в современности — он прячется повсюду, но остается невидимым.

Уже чисто хронологически — начиная с выхода программного «Манифеста сюрреализма» в 1924 г. и до смерти основателя и бессменного лидера группы Андре Бретона — сюрреализм является одним из самых значимых и влиятельных движений в искусстве нашего столетия. Выйдя из шумных кабаре ниспровергателей-дада, сюрреалисты унаследовали их разрушительный пафос, но решили, что за этим «до основанья» обязательно должно быть «затем». Они искали новое будущее, разительно отличное от убогой судьбы, уготованной человеку буржуазной цивилизацией — и результатами их поисков теперь пользуется весь мир. Полем таких разысканий для сюрреалистов становились собственные сны и спонтанные ассоциации слов, «безумная любовь» (так назвался и один из романов Бретона) и чудо повседневности, революционная ангажированность и творчество сумасшедших — и, конечно же, черный юмор, объединявший чуть ли не все эти поиски и находки.

Собственно, само словосочетание «черный юмор» существовало задолго до сюрреалистов. Оно отсылает к известному английскому выражению black humour, издавна обозначавшему меланхолическую, уединенную желчность. Затем, промелькнув в малоизвестном тексте Гюисманса конца XIX века, этот термин исчезает почти на полстолетия — пока в 1930-х годах его не вернет к жизни группа Бретона. Подлинная история черного юмора приходится именно на XX столетие, и в активный оборот это понятие ввели именно сюрреалисты, разработав на его основе совершенно самостоятельное литературное, эстетическое и даже философское понятие. Сюрреалистов вообще лучше сравнивать не с дерзкими революционерами, сбрасывающими все и вся с корабля современности, а с кропотливыми археологами человеческой мысли, отыскивавшими в подвалах традиционной культуры забытые имена и творческие рецепты, чтобы затем, адаптировав их к требованиям момента, преподнести современникам. Так же и с черным юмором — перелопатив горы книг, начиная с «чернушной» Латинской антологии 709 г. или средневековых фаблио и заканчивая хулиганскими стихами Аполлинера и Пере, Бретон наподобие алхимика выпарил всю ненужную взвесь, оставив лишь черненое золото юмора, питающего его Антологию.

Литературный «субстрат» Антологии становится более или менее понятен при взгляде на оглавление книги: это мизантропы Свифт, Сад и Фурье, потом поздние романтики, бунтари Рембо и Лотреамон, гении Жарри и Аполлинер, ну и собственно сюрреалисты. Не вдаваясь в научные выкладки, следует хотя бы обозначить и философские корни черного юмора — это работы Гегеля и психоаналитические разработки Фрейда. У Фрейда Бретон заимствует положение о юморе эгоистичном, жестоком, как удар, а у Гегеля — его понятие «объективного юмора», то есть глубоко личного переживания, укорененного в реальности, и вытекающее отсюда положение о необходимости синтеза Субъективного и Объективного.

Столь «пунктирное» изложение истории сюрреалистического черного юмора может навести на мысль о том, что данный концепт родился всего лишь за пару месяцев упорных размышлений. Это не так — размышления Бретона об этом основополагающем ферменте современности действительно были крайне напряженными, но заняли они более двух десятилетий: начиная с его военного опыта и встречи с Жаком Ваше (см. подробнее в комментариях) в 1916 г., и вплоть до второй половины 30-х, когда работа над Антологией была Бретоном практически завершена. Непосредственная подготовка книги, ее публикация и путь к читателю также не были простыми.

Примечательно, что само словосочетание «черный юмор» Бретон выбирает в качестве названия нового концепта уже непосредственно во время работы над Антологией. В одном из писем зимой 1935 г. он еще говорит о «юморе, как я его понимаю» и только через полтора года, осенью 1936, упоминает ставший впоследствии классическим «черный юмор». Переписка Бретона свидетельствует также и о его напряженной работе над книгой. Он долго отбирает авторов — среди прочих рассматривались тексты Гашека, Жан-Поля, Мэтьюрина, Анри Мишо, Элюара и самого Бретона — неоднократно и беспощадно правит свои вступления, публикуя некоторые из них в качестве пробы (например, под общим названием Буйные головы в 10-м номере журнала Минотавр за 1937 г. появились тексты, посвященные Лихтенбергу, Граббе, Бриссе, Кафке и Форнере).

Ряд издательских проблем задержал выход книги. Готовая рукопись кочевала по разным издательствам (Denoël, Gallimard, NRF, José Corti) и в итоге была опубликована в Sagittaire в 1940 году — как скажет Бретон, «более черноюмористического времени не сыскать». Распространение книги было приостановлено военной цензурой и по-настоящему она увидела свет только в 1945 г. Ее ждал скорее прохладный прием — сказались как сложность текста и непривычный состав Антологии, так и идеологический климат полевевшей послевоенной Франции, где эмигрант Бретон воспринимался как беглец и чуть ли не предатель.

В мае 1950 г. Sagittaire принимает решение переиздать книгу, и Бретон серьезно перерабатывает ее состав. Были исключены отдельные тексты Бодлера, Гюисманса, Алле, Аполлинера и Прассинос (при том, что сами эти авторы остались в составе сборника), добавлены письмо Сада и целые разделы о Фурье, Пере, Ферри, Каррингтон и Дюпре. Следующее, хрестоматийное издание Жан-Жака Повера, вышедшее в июне 1966 года, служит основой для всех последующих переизданий — и настоящего перевода. Бретон перед смертью успел внести в него последние изменения: были полностью опубликованы тексты Реймона Русселя, поскольку до этого времени ограничения авторских прав вынуждали помещать лишь пересказ.

Как уже говорилось выше, в Антологии нет определения черного юмора; нет его и в других произведениях сюрреалистов, не в силах дать его и я. В предисловии к книге Бретон скажет: «Не может быть и речи о том, чтобы растолковать юмор, поставить его на службу каким-либо практическим целям; подобные попытки равносильны стремлению вывести правила существования из действий самоубийцы». Скорее можно обозначить то, чем сюрреалистический черный юмор не является. Это не банальный хохот и не вежливая улыбка — черный юмор вообще бежит смеха, являясь феноменом выстраданным, «нутряным», если угодно. Он также не является простым литературным приемом или удобной маской на один день — его не снимешь и если он есть, то уже прирастает намертво. Черный юмор ни в коем случае не сводится к вышибленным мозгам и замогильным шуткам современной литературы или кино. Если к нему и можно подобрать достойное сравнение, то черный юмор — это скорее кровавая гримаса Мальдорора, не умевшего улыбаться, а потому распоровшего рот кинжалом.

То же и с самой книгой — что такое Антология черного юмора? Сборник мрачновато-веселых текстов или философский трактат; расхожий цитатник или компендиум, обреченный пылиться в библиотеках? Наверное, это все же «золотая середина», где разнородные на первый взгляд элементы сплавлены в неповторимую амальгаму, сверкающую и постоянно живую — одновременно и сборник замечательных текстов трех последних столетий, и совершенно самостоятельное произведение-рассуждение Андре Бретона, бегущее кабинетных формул и казенных определений. Из удивления таким непривычным сиянием и родился этот перевод.

Сергей Дубин

ПРЕДИСЛОВИЕ БРЕТОНА

К ИЗДАНИЮ 1966 ГОДА

Книгу, которую вы держите в руках, от предыдущего издания отличает лишь незначительная редакторская правка. Содержание ее, напротив, вполне сознательно оставлено без изменений — даже с риском разочаровать отдельных читателей. Конечно, в последние несколько лет стало очевидным появление целого ряда авторов, чье творчество прекрасно вписывается в изначальную концепцию сборника, а потому требует к себе того же внимания. Так, например, велико было желание включить в состав Антологии работы Оскара Паниццы, Жоржа Дарьена, Г. И. Гурджиева (представляющие ту грань его таланта, которую являет нам великолепное «Возникновение мыслей», открывающее «Рассказы Вельзевула своему внуку»), Эжена Ионеско или Джойс Мансур — однако автор отказался от подобного намерения, и по причинам вполне очевидным. Эта книга, впервые опубликованная в 1939 году и с незначительными дополнениями переизданная в 1947-м, отметила начало совершенно новой эпохи. Стоит вспомнить, что в момент ее появления слова «черный юмор» не имели ни малейшего смысла (если только ими не пытались обозначить особую форму насмешки, присущую исключительно африканцам!), и лишь с тех пор выражение это появилось во всех толковых словарях; известно и то, сколь блестящей была судьба черного юмора в дальнейшем. Всё свидетельствует о том, что это понятие находится сейчас в самом центре бурлящей актуальности, стремительно распространяясь как в устной форме («чернушные» анекдоты), так и в изобразительном искусстве (и особенно в иллюстрациях к некоторым газетам и журналам) и кино (по крайней мере там, где речь не идет о чисто развлекательной продукции). Тот факт, что настоящий сборник является одновременно и свидетелем эпохи ушедшей, и предвестником нового времени, избавляет его от сравнения с каким-нибудь беспрестанно обновляемым справочником или от сходства со смехотворным списком очередных лауреатов — ведь мало что так противоречило бы его истинному предназначению. Итак, перед вами — окончательный вариант Антологии черного юмора.

mybrary.ru

rrulibs.com : Юмор : Юмористическая проза : СТИХОТВОРЕНИЯ : Андре Бретон : читать онлайн : читать бесплатно

СТИХОТВОРЕНИЯ

* * *

Девушка, одетая в приличное бежевое пальто с нежно-сильной отделкой 150000 — 300 — 22 — 95 сантимов за мадаполамовую нижнюю юбку, перекроенную и подшитую легким намеком на мех горностая 143 — 60 — 32 корсет открытый, края раны растянуты шкивами так, чтобы в итоге получался крест, и смазаны засохшим сыром реблошон 1300 — 75 — 03 — 49 — 317000 — 25 сантимов несколько зияющих отверстий, добавленных одним сияющим утром к паре уже вытравленных на коже при помощи мучительных судорог, стихнуть которым не дает мертвая тишина в мавританском стиле цвета испуганной жертвы 103 сверху за томные глаза 310 — 313 плюс 3000000 — 80 франков — 15 сантимов взгляд, забытый на комоде, кто больше — штрафные очки, набежавшие за весь матч — метание диска строго из-под ног посредством цепочки событий, которые незнамо как ухитряются свить себе гнездо, а в некоторых случаях и принять благообразный вид счастливой пары 380 — 11, да еще затраты, но столь академичного рисунка не встретишь со дня его рождения и по утро нынешнего дня он даже не напишет, ходят ли они по стрелкам в виде пальцев, указывающих выход, или отхаркивают букет вина через бокал без дна уж больно пахнет полковой казармой, а там никого и боевое знамя впереди но только если легкий зуд желания оказывается не к месту, чтобы превратить сардину в хищную акулу тогда-то и начитает расти список покупок безо всяких перерывов на обед во время завтрака, когда так приятно писать усевшись посредине циклопических сравнений, замешанных на сыре и томатной пасте.

* * *

Язык пламени лижет вытянувшееся флейтою лицо и лезвие поет внутри него покуда он грызет эфес кинжала режущей глаза синевы который угнездившись в воловьем зрачке сияющем на голове украшенной цветком жасмина ждет чтобы прозрачный кристалл вздулся парусом под ветром завернувшимся в плащ двуручного меча сочащегося ласками раздающего хлеба слепцам и кормящего с рук лиловую голубку что есть силы прижимая к губам лимон пылающий крученым рогом тот что пугает прощальным взмахом рук собор который не заставляя просить себя дважды выскальзывает из ее ладоней а во взгляде разлетается разбуженное вздымавшейся зарею радио запечатлевающее в поцелуе пригвождающий на месте острый луч солнца и пожирающее аромат часов покуда те стремятся вниз пересекая наискось оторванную страницу и разбирают тщательно составленный букет который между жалующимся крылом и расплывающимся в улыбке страхом несет с собою выпрыгнувший из наслажденья нож и его крик увядшей розы которую когда-то бросила ему рука подобно стершейся монете по-прежнему парит свободно проступая сквозь небытие в одному ему известное и предначертанное время на поверхности колодезной воды.

rulibs.com

Поэзия дадаистов и сюрреалистов — Look At Me

Не все знают, что сюрреализм возник как поэзия. Андре Бретон, давал такое определение сюрреализму: “Чистый психический автоматизм, имеющий целью выразить — или устно, или письменно, или любым другим способом — реальное функционирование мысли. Диктовка мысли вне всякого контроля со стороны разума, вне каких бы то ни было эстетических или нравственных соображений”. Также не все знают, что предшественником сюрреализма был дадаизм.На мой взгляд стихи поэтов-сюрреалистов и дадаистов просто очаровательны и хочу поделиться ими с вами:

Андре Бретон (1896–1966)

Из книги «Седовласый револьвер» (1932)

Совершенно белые мужчина и женщина

Я вижу волшебных проституток укрывшихся под зонтами

Их платья древесным цветом слегка поджелтил фонарь

Они гуляют а рядом свисают лохмотья обоев

Сердце щемит как посмотришь на этот полуразрушенный дом 

На беломраморную раковину слетевшую с каминной доски

На смутные вереницы вещей в зеркалах вставших за ними

Кварталом где бродят они овладевает

Великий инстинкт сгоранья

Они подобны опаленным цветам

Далекий их взгляд взвивает камни вихрем

Но сами они неподвижны и пропадают

В сердцевине этого смерча

Для меня ничто не сравнится со смыслом их вялых мыслей

Свежестью ручья куда они окунают тень своих остроносых

ботинок

Плотностью летучих клочков сена их затмивших скрывших из 

виду

Я вижу их груди последние капельки солнца в глубоком мраке

Они опадают вздымаются и этот ритм единственная

Точная мера жизни

Я вижу их груди и это звезды

Качающиеся на волнах

Их груди внутри которых всегда рыдает незримое синее

молоко

Перевод Марка Гринберга

Луи Арагон (1897–1982)

Из книги «Предназначение поэзии»(1925–1926)

Доброе мартовское пиво

Жану Бернье

В лесах Сюрена

Водилась сирена

Вылитый папочка

Министр финансов

Министр монстр

И глуп как пробка

Но попка твоя

Такая попка

Папаша с папкой

Дочурка с попкой

В лесах Сюрена

Водилась сирена

Вылитый папочка

Министр финансов

В прелестном шале я Тебя обожая

Дрожа я В пылу поцелуя

Тебя уважая

Шалею

В лесах Сюрена

Водилась сирена

Вылитый папочка

Министр финансов

Перевод Елены Березиной

Робер Деснос (1900–1945)

Из книги «Причесанный язык»(1923)

Ночной ветер

В море морском пропащие пропадают

Мертвые мрут преследуя следопытов

Пляшут кружась в кругу.

Божеский бог! Человечьи люди!

Сдавлю себе церебральный мозг

пальпируя сразу десятком пальцев -

Какая жуткая жуть!

А вот у красоток у крашеных прически в отменном порядке.

Небесное небо

Земная земля

А все-таки где же небесные земли?

Перевод Алины Поповой

Бенжамен Пере (1899–1959)

Из книги «Припрятанное на случай»(1934)

Тысячу раз 

Для Элси

Среди золотистых развалин газового завода

ты найдешь шоколадку и она от тебя даст деру

но если побежать так же быстро как баночка с аспирином

шоколадка заведет тебя далеко

Она изменит окрестный пейзаж

как дырявый ботинок

который прикрывают дорожным плащом

чтоб не пугать прохожих зрелищем обнаженной натуры

от него стучат зубы в коробочках рисовой пудры

и осыпаются листья с деревьев словно фабричные трубы

А поезд минует заштатную станцию без остановки

потому что еще не хочет ни пить ни есть

потому что на улице дождь а он без зонта

потому что коровы еще не вернулись

потому что дорога неспокойна и он боится

встретить пьяных дядек воров или злых полицейских

Вот если бы ласточки встали в очередь у кухонных дверей

чтобы попасть в жаркое

если б вода отказалась подмешиваться в вино

а у меня завелось бы несколько франков

То было бы наконец что-то новое в этом мире

тогда от булочек на колесах пришли бы в экстаз жандармы в

казармах

и был бы огород для бороды и в нем воробьи разводили бы 

шелковичных червей

и был бы у меня на ладони

крошечный холодный фонарик

золотистый как яйцо на тарелке

и настолько легкий чтобы мои подошвы вспорхнули что твой

накладной нос

и тогда дно моря превратилось бы в телефонную будку

из которой никто никогда никому не звонит.

Перевод Алины Поповой

Филипп Супо (1897–1990)

Из стихотворений 1917–1926 гг.

Воскресенье

Ткет самолет телефонные провода

но ручей напевает как в давние времена

Кучера потягивают оранжевый аперитив

но глаза машинистов белым-белы

а дама гуляя в лесу обронила улыбку

Перевод Михаила Яснова

Тристан Тцара (1896–1963)

ПЕСЕНКА ДАДА

I

эта песня дадаиста

сердцем истого дада

стук в моторе не беда

ведь мотор и он дада

граф тяжёлый автономный

ехал в лифте невредим

он мизинец свой огромный

оторвал и выслал в рим

лифт за это

вот беда

сердцем больше не дада

вода нужна всегда

прополощи мозги

дада

дада

отдай долги

II

эта песня дадаиста

ни опти ни пессимиста

он любил мотоциклистку

ни опти ни пессимистку

муж негаданно-нежданно

обнаружив их роман

в трёх шикарных чемоданах

выслал трупы в Ватикан

не крути

с мотоциклисткой

ни с опти ни с пессимисткой

воде нужны круги

мозги твоя еда

дада

дада

отдай долги

III

песенка мотоциклиста

дадаистого душой

потому и дадаиста

что в душе дада большой

змей в перчатках и в белье

закрутил в горячке клапан

и руками в чешуе

римский папа был облапан

и скандал

был большой

проклял он дада душой

мозги не с той ноги

мозги одна вода

дада

дада

чулки туги

Переводчик не был указан

www.lookatme.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.