Алишер навои стихи на русском


Трек "Алишер Навои * стихи в моем переводе" НАВОИ - 570 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ

АЛИШЕР НАВОИ

узбекский поэт, мыслитель и государственный деятель

-=-  9 февраля 1441 — 3 января 1501 -=-

570 лет назад            510 лет назад

Алишер Навои    родился    9 февраля 1441 года в семье тимуридского чиновника Гиясаддина Кичкине, дом которого был центром общения людей искусства, в том числе поэтов. Уже к 15 годам Навои стал известен как поэт, слагающий стихи на двух языках (среднеазиатских тюрки и фарси). Учился в Герате, Мешхеде и Самарканде.

В 1469 году Алишер Навои стал хранителем печати при правителе Хорасана Султан-Хусейне Байкара, с которым вместе учился в медресе. В 1472 году был назначен визирем и получил титул эмира. Навои оказывал помощь учёным, художникам, музыкантам, поэтам, каллиграфам, руководил строительством медресе, больницы, мостов.

Убеждённый гуманист, борец против средневекового деспотизма и произвола, Навои выступал защитником народа перед султаном и решал дела в пользу несправедливо обиженных.

Прогрессивные позиции Навои вызвали недовольство при дворе. В 1487 году Навои был сослан в отдалённую провинцию Астрабад в качестве правителя. Крах надежд на возможность политического переустройства страны и установления мира в государстве, раздираемом усобицами Тимуридов, вынудили Навои оставить службу. Вернувшись в Герат в 1488 году, конец жизни Алишер Навои провёл в усиленной творческой работе.

Гуманистическая поэзия Навои многогранна, наследие его обширно. Он оказал влияние на развитие не только узбекской, но и других тюркоязычных литератур.

Яркая фигура Навои, художественная сила его поэзии вызвали большой интерес востоковедов. Возникла особая область научных изысканий – навоиведение. Поэмы Навои переведены на многие языки. Его рукописи хранятся в крупнейших библиотеках мира (в России, Англии, Турции, Иране и других странах).

Алишер Навои умер в Герате 3 января 1501 года.

-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-=-


                           
АЛИШЕР Навои СТИХИ * film Muzeum Rondizm TV по YURI-KOSSAGOVSKY

аудио Юрий Косаговский - Алишер Навои * стихи в моеи переводе

перевод Ю.К.

.

-=--=-Человек стареет - но у него молодеют две черты-=--=-

.

.

                       У человека с приближеньем старости видней
                       В делах… в досугах… - все что было в глубине:  
                       И две черты характера - всё больше молодеют
                       - Мечтательность и Скупость - все сильней...

.

-=--=-Обещание – как долг-=--=-

.


                       Тот кто кому-то что-то обещал
                       Обязан выполнить как мудрый аксакал
                       Ведь обещание – как роспись о деньгах
                       Аллах свидетель … (как бы не был долг твой мал)

.

.

-=--=-Выгадывает щедрый -=--=-

                       Раздай и не жалей все что ни накопил
                       Ведь унести с собой не будет сил…
                       Когда закроешь дверь решив уйти из жизни -
                       Тогда лишь и поймешь - как мир весь мил…

.

-=--=-Утренний сон не отклоняет долю-=--=-

                       Н

yuri-kosagovsky.livejournal.com

Алишер Навои - Газели читать онлайн

То море плещет, ценный дар скрывая,
Все капли в нем — как бы вода живая.
Его равняют с царскою казной,
«Сокровищницей мыслей» называя.


Ее краса — диван стихов, в нем брови в первый стих слились,
Писец судьбы предначертал им полустишьями срастись.

Был так жесток весенний град ее небесной красоты,
Как будто самоцветы звезд небесная низвергла высь.

От стонов огненных моих все горло сожжено до уст:
Когда из уст не звук, а стон услышишь, сердце, — не сердись.

Потоки слез моих — как кровь, не утихают ни на миг,
И странно ли, что в муках я, — ведь слезы кровью налились!

Была сокрыта скорбь моя, но кубок хлынул через край,
В забаву людям боль души рыданьями взметнулись ввысь.

А ей укромный угол люб, вино да горстка миндаля —
Что ж делать, если любо ей таким даяньем обойтись!

Любимая, мелькнув, ушла, похитив сердце Навои, —
Приди ко мне еще хоть раз — хотя бы жизнь отнять вернись!


* * *

Сверкнула в темноте ночной краса ее чела — свеча,
И словно солнце вдруг взошло — светлее звезд была свеча!

Ей голову сжигает страсть, а ноги держит медь оков, —
Не потому ли от безумств себя уберегла свеча?

И каждой ночью до зари она, рыдая, жжет себя —
Печальным другом стала мне в юдоли бед и зла свеча.

Не говори, что пламя — бич: к моей бессоннице добра,
Своим дрожащим языком мне сказок наплела свеча.

Желая в сердце мотылька побеги нежности взрастить,
В него роняет влагу слез и зерна без числа свеча.

Не для того ль, чтоб погубить пожаром страсти мотылька,
Ему лукаво подмигнув, свой лик-огонь зажгла свеча?

Та луноликая меня не допустила в свой шатер, —
Не так ли дразнит мотылька огнем из-за стекла свеча?

А может быть, из-за любви она сгорает и сама,
И опаляет мотылька, чтоб он сгорел дотла, свеча?

Пусть, Навои, светильник твой задует вздохи мук твоих,
Блеснул тот лик — твой ветхий дом сияньем залила свеча!


* * *

У любимой над крышей не голуби стаей кружат,
Это пери, как птицы, слетелись для нег и услад.

Или ангелы стайкой сюда устремили полет,
Над любимой кружатся, тая очарованный взгляд?

Или это плененных ее красотою сердца,
Словно легкие птицы, над крышей спускаясь, парят?

Или голуби вьются и письма влюбленных несут,
Вновь парят и взмывают, не в силах вернуться назад?

Дай вина, виночерпий, поймаем с тобой голубей —
Я по той, что их кормит, смертельной печалью объят.

Голубь, что ты скрываешь под шелковым пухом крыла?
Передай ей записку, где строчки тоскою горят.

Навои, ты, как голубь, к ногам луноликой слети
И, взмывая крылами, пари и спускайся стократ.


* * *

Встречай вином и вечер, и восход,
Лишь кабачок — спасенье от невзгод.

Налей фиал, что на тюльпан похож,
Едва лишь день тюльпаном расцветет.

Пей дотемна, ночь освежит твой вздох
Прохладою, спустившейся с высот.

Пей до поры, когда светило дня
В степи небес, как странник, побредет.

И кубок свой из рук не выпускай:
Хозяин не назначил чашам счет.

Когда твой рок послал тебе беду,
Изменишь ли его круговорот?

Ты, Навои, в тернистых путах зла —
Подай, господь, спасенье от тенет!


* * *

Кто на стезе любви един, в ком суть одна жива,
Земле и небу он — не враг, хотя число их — два!

Забудь привычку различать растенье, тварь и вещь:
Три этих сути не в ладах с единством естества.

На небо хочешь — отрешись от четырех стихий:
Они — как крест, губящий дух живого существа.

Пять чувств — не помощь мудрецу: где сердцем не поймешь,
Там два да три — как будто пять, да суть не такова!

Шесть направлений, шесть сторон — вся суть небытия,
А без того их имена — ненужные слова!

Проникнуть через семь небес противно естеству:
Они страшней кругов в аду — семи зияний рва.

Чуждайся рая, Навои, — восьми его кругов:
Они — преграда для любви, в них суть любви мертва.


* * *

Скиталец горький, страсть таю я к пери чудной красоты,
Дивится мир на страсть мою, меня ж дивят ее черты.

Ты лечишь жар, что грудь мне сжег, ко мне летящим ливнем стрел:
Подобен каплям их поток, прохладу льющий с высоты.

Ты, сердце, — воин, вражий стан тебе грозит — кольцо скорбей,
А пятна незаживших ран — твои багряные щиты.

Что это — красных перьев цвет, венчающих тростинки стрел,
Иль моим сердцем струи бед — потоки крови пролиты?

К тебе письмо — мой страстный зов — придет ли? Грозен суд людской:
Скрыть твое имя я готов — спасти тебя от клеветы.

Красивым пологом одет приют веселья и вина:
Над ним сияет солнца свет, и выси горние чисты.

Над розой соловей притих, но налетит тяжелый град —
Увянет роза уст твоих — засохнут нежные цветы.

«Не стоит, — говорят, — любви жизнь не отдавший за любовь», —
Пусть за любовь, о Навои, сто жизней будут отняты!


* * *

Да, верным людям дарит рок мучений и невзгод немало,
Он на страданье их обрек — обид и мук им шлет немало.

Нещадны тяготы опал, и верных на земле не сыщешь:
Их прахом бедствий осыпал сей древний небосвод немало.

Лекарства от небесных бед не отыскал никто вовеки:
В ларце судьбы их нет как нет, и не смягчится гнет нимало!

Желанным перлом обладать желаешь — жизнь отдай и душу:
Мир ценит эту благодать и за нее берет немало.

О шах! Мужей благой стезей не устрашай мечом гонений,
Кровавой карой не грози — бездольных страх неймет нимало.

Освободи свой дух смелей из клетки суетных желаний:
Плененный страстью соловей грустит в плену тенет немало.

О Навои, лелей мечту о кущах цветника иного:
Ведь от ворон в мирском саду и бедствий, и забот немало!


* * *

Увидев чудный образ твой, томим любовью страстной стал я,
Душой и сердцем слит с тобой, наверно, в день злосчастным стал я!

О, сколько я твердил тайком: «Мне б от тебя отвадить сердце!» —
Но день за днем сильней влеком к тебе, моей прекрасной, стал я.

«О, будь верна!» — я пал пред ней, она ж, меня вконец измучив,
Сказала: «Жертвой будь моей!» — и жертвою безгласной стал я.

Ты говоришь мне: «Кто ж, любя, таким безумьем прегрешает?» —
На все готов я для тебя: твоим — о, дар напрасный! — стал я.

Живой водою я владел, и кубок Джама был со мною —
О кравчий, нищенский удел терпеть, на все согласный стал я.

И не исходит стон немой, о Навои, из струн печальных,
Мой стон немой — совсем не мой: рабом тоски всечасной стал я.


* * *

Бездольный в рубище одет, и люб простой наряд ему,
А шитый золотом — о, нет! — не подойдет халат ему.

Кто в отрешенье пал во прах и головой на камень лег,
Что ложе в золотых шатрах и мишура палат ему!

Шах жаждет миром завладеть, дервиш бежит от мира прочь, —
Что шах дервишу! Сам заметь: о нет, он — не собрат ему.

От сути шахских дел-тревог дервиш заботою далек:
В величье власти что за прок, и будет ли он рад ему?

Прах отрешенья бедняку любезней шахского добра:
Свой век во прахе — не в шелку! — влачить — сей жребий свят ему.

Шах двинет рать со всех сторон, а бедняков не устрашит,
Но и один бедняцкий стон опасностью чреват ему.

Величью шаха дарят свет скитальцы праведной стези:
Они — как солнечный рассвет и просветляют взгляд ему.

И пусть навечно шаху дан его высокий жребий, — все ж
Дервишем стать, забыв свой сан, — превыше всех наград ему.

Хоть нет в умах других владык таких стремлений, добрый шах
Благих высот уже достиг, и люб такой уклад ему.

Порой в дервише шаха зришь, а в шахе суть дервиша есть, —
«Ты — видом шах, душой — дервиш», — так люди говорят ему.

Шах и дервиш покуда есть, да чтут они завет творца:
Служить дервишем — шаху честь, они ж — верны стократ ему.

Не от гордыни не умолк и нижет речи Навои:
Лишь милость шаха и свой долг так говорить велят ему.


* * *

О, мне бы крылья! Ввысь взлетев, летел бы вдаль, людей забыв,
Сгорели б крылья — побежал, подальше, прочь — пока я жив!

О, я покинул бы сей мир, и, пусть не дан мне дар Исы, —
Мне вместо крыльев — пыл души и одиноких дум порыв.

Увы, союз с людьми — тщета: я, пленник тысячи скорбей,
Готов единожды спастись, тысячекратно жизнь сгубив!

От друга — тысячи обид, и сотни бедствий от врагов,
И — за себя жестокий стыд, и — гнев людской несправедлив.

Мне не смотреть бы на людей, а растворить бы чернь зрачков,
Всей чернотою тех чернил себя навеки очернив!

Для птицы сердца моего мал вещей птицы дальний путь:
Я тверд душою, как гора, и дух мой тверд и терпелив.

Когда б не шахской дружбы плен, как Навои на свете жить,
Привязанности к двум мирам ни на волос не сохранив!


* * *

На всех влюбленных в ту луну быть рабскому клейму,
Заменит прах с ее следов для их очей сурьму.

Зачем не кряжи дальних гор? Мне хватит и того,
Что я и гору бед моих до неба подниму!

Я стал добычей воронья — о небо, пощади,
Не прибавляй своих когтей к терзанью моему.

Пусть шах в атласе и в венце — мне дорог вид иной:
Узбек мой ходит в колпаке, и люб халат ему.

И, рад уюту погребка, я не пойду в цветник:
Я розоцветный хмель налью — страдания уйму.

Когда тебе уж пятьдесят, смиреньем запасись:
Довольно буйства юных лет и сердцу, и уму.

Суров кумир твой, Навои, и милости не жди:
Подачек ждать не позволяй рассудку своему!


* * *

Он любить мне запрещает, простодушный, кроткий шейх!
Э, какой там кроткий! Злыдень, мерзкий пес в чесотке, шейх!

Что в вине твоем соринки, если даже коврик свой
После омовенья стелет в луже посередке шейх!

В море лжи и лицемерья, духом алчности гоним,
Посохом-веслом махая, плавает, как в лодке, шейх.

Яркий свет ума и веры разве может излучать
В заблуждениях погрязший разум твой короткий, шейх?

Сеть обмана расстилает для доверчивых людей,
Сделав зернами приманки погремушки-четки, шейх.

В ярости он — хищник дикий, похотлив — как грубый скот,
Хоть и кажется двуногим по прямой походке шейх.

На людей похожим станет разве только в кабачке,
Если хмелем бренной влаги пополощет в глотке шейх!

Если меж твоих собратьев я бы честного нашел,
Я рабом ему служил бы, радуясь находке, шейх!

Ты себя считаешь мужем, а наряд твой так цветист,
Что под стать лишь пестрой птице или глупой тетке, шейх!

Простодушна юность в дружбе, к ней стремится Навои,
Не беда, что дружбу тоже запрещает кроткий шейх!


* * *

Моя безумная душа в обломках сломленного тела —
Как тот безумец, что притих среди развалин онемело.

Краса твоих рубинов-уст чудесно оживляет мертвых —
То, верно, на живой родник дыханье божие слетело!

Жемчужины твоих зубов как будто в раковине скрыты,
Улыбка створки разомкнет — гляжу на блеск оцепенело.

Стекая, медленно дрожит в моих ресницах капля крови —
То, в капле влаги отразясь, наверно, роза заалела.

Я стан твой вспомню — и в строке все недописанные буквы
Прямы, как в слове «джан» «алиф», что выводил писец умело.

Всю жизнь отдам я за тебя, любовь моя, ты — совершенство:
Как среди тварей человек, ты меж людьми царишь всецело!

И если хочешь, Навои, чтоб людям смерть не слала горе,
Про горе не слагай стихи, в которых бы страданье пело!


* * *

Вчера я с луноликой был — ах, это сон, виденье, бред!
О, нет, не бред: где нету сна, там сновиденья тоже нет!

Поверженного сердца зов — то о свидании мольба, —
Так нищего немой вопрос завесою стыда одет.

Ах, очи на твоем лице — как буква «айн» на строчках книг,
А пятнышки в твоих очах — как на нарциссах точек след.

И стан мой немощью согбен перед красой того чела —
Так меркнет месяц в небесах, сияньем солнечным задет.

Слезами орошу я путь — мой кипарис сюда придет:
Проглянет, словно бы росток, живою влагою согрет.

Мечом измены, как калям, засохший стан мой расщеплен,
Мой стон немой — словной не мой: камыш засох — напевам вред!

Как животворна влага уст, но Навои не пить нектар,
И Хызра век не для него: ему не видеть долгих лет!


* * *

Она, покинув пир, ушла, и села на коня, хмельна,
А я к стопам ее приник, с мольбой держась за стремена.

Нет, мне ее не возвратить, но я бы в жертву жизнь принес,
Лишь силой чуда бы она была на пир возвращена!

Торопит всадница коня — и сердце падает в груди,
Мечом обиды ранен я, жестоко грудь уязвлена.

Зачем не насмерть я сражен? Не легче ль муки мне пресечь,
Чем торопить в обратный путь и гнать сквозь темень скакуна?

Как горько одиноким быть на горьком пиршестве скорбей:
Нарушен сердца сладкий сон, душа покоя лишена.

От век так заведено: кто чашу радости вкусил,
Сто кубков горечи тому судьба велит испить до дна!

Я в одиночестве умру. Не диво ль — преданность моя
Ответной верностью в любви ни разу не награждена.

Когда белеет голова, с уединением смирись,
Ведь не украсит юный пир ни грусть твоя, ни седина!

Неверную не возвратишь. К чему ж терзаться, Навои?
Смотри: ты бледен, стан дрожит, душа печалью смущена.


* * *

Если в юности ты не прислуживал старым,
Сам состаришься — юных не мучай задаром.

Старость близится — будь уважителен к старцам,
Но от юных не требуй служить себе с жаром.

Распалившийся хмелем, подвыпивший старец —
Как старуха, что красится красным отваром.

Будто розы и листья пришиты к коряге,
Вид у пестрой одежды на старце поджаром.

Если мускус твой стал камфарой, не смешно ли
Камфару или мускус искать по базарам?

Постарев, обретешь и почет, и почтенье,
Притворясь молодым, обречешь себя карам.

Если в юности ты не роптал и смирялся,
Как состаришься — время ли спеси и сварам?

Благодатна судьба у того молодого,
Кто чело не спалил вожделением ярым.

Если похоть жжет старца чесоточным зудом,
В нем как будто пороки смердят перегаром.

С юным кравчим, со старцем-наставником знайся,
Если тянешься дружбой и к юным и к старым.

Навои прожил век свой в погибельной смуте,
Хоть почтен был и славой и доблестным даром.


* * *

О сердце, столько на земле враги вреда нам сделали,
Что даже преданность друзей сплошным обманом сделали.

Чадит от жара голова, как будто камни горестей
Пробили в куполе дыру — его с изъяном сделали.

На голове — не чернь волос, то — налетели вороны
И гнезда там, чтобы припасть к кровавым ранам, сделали.

От тьмы измены небосвод оделся черным войлоком,
А зори, ворот разорвав, рассвет румяным сделали.

Подай вина! Ведь мудрецы давно открыли истину:
Не солнце, а светила чаш рассвет багряным сделали.

Кааба или кабачок, о Навои, — пристанище:
Ведь их себе печаль и грех защитным станом сделали.


* * *

О таинствах любви — у тех, кто раб ее оков, спросите,
А тех, кто счастьем наделен, про радости пиров спросите.

Любовь и верность — наш удел, другой обычай нам неведом,
А про неверность — у дурных — в чем суть ее основ — спросите.

Нас жалкой немощью гнетут заботы времени и старость —
О красоте и силе — тех, кто молод и здоров, спросите.

Для бессердечного ничто — сердец восторги и крушенья, —
Про сердце — лучше у того, кто знает сердца зов, спросите.

Не знает преданный в любви повадок пленников порока,
Об этом — нас, познавших мрак порочных тайников, спросите.

Мужей почета и чинов про отрешенность не пытайте,
О сладких тяготах ее у нищих бедняков спросите.

Вся сила пленников любви — во прахе немощи смиренье,
А как смирять врага — у тех, кто дерзок и бедов, спросите.

Неведом людям суеты благой приют уединенья —
Уж если спрашивать о нем, снискавших тихий кров спросите.

В пустыню горестной любви друзьями Навои отторгнут,
О нем — случайный караван, бредущий из песков, спросите.


* * *

Пустословя на минбаре, вволю чешет шейх язык,
Словно дьявол, он колдует в своре темных забулдыг.

Если проповедь случайно просветлит умы людей,
Их тотчас же усыпляет шейха исступленный крик.

Все ступени у минбара устилают вздор и ложь,
Бред — все поученья шейха, сам он — взбалмошный старик.

Умными прослыли шейхи, а умен ли хоть один?
В их нелепых заклинаньях разума не бьет родник.

От хадисов лишь названья сохраняют их слова,
Вкривь и вкось толкуют шейхи главы из священных книг.

Разрубить минбар на части, разнести его, поджечь,
Чтоб кровавого убийцу жребий жертв его постиг!

Злыдней, дьяволу подобных избегай, о Навои,
И не дай себя опутать их сетями ни на миг!


* * *

Украсишь ты свой наряд красным, желтым, зеленым,
И пламенем я объят — красным, желтым, зеленым.

В пустыне моей любви кострами горячих вздохов
Самумов вихрится ряд — красным, желтым, зеленым.

Цветник твоей красоты в душе моей отразился,
И блесткам цветов я рад — красным, желтым, зеленым.

Рубиновое вино, литое золото чаши,
Зеленая гроздь горят красным, желтым, зеленым.

Где бедность — там пестрота, и каждый нищий сумеет
Украсить бедный халат красным, желтым, зеленым.

Не требуй же, Навои, диван разукрашивать ярко:
Ведь сами стихи пестрят красным, желтым, зеленым.


* * *

Когда, тоскуя по тебе, я розу в цветнике возьму,
Мой жаркий вздох чадит и жжет — она желтеет в том дыму.

Я думал, рок всю тяжесть мук Фархаду и Меджнуну дал,
Потом я понял: жребий бед мне предназначен одному!

Ее каменьев тяжкий град проник сквозь боль отверстых ран —
Как сердце милой, этот груз в себе храню я, как в дому.

Моя наездница лиха, ей любо на скаку играть;
Что ж, нужен ей для гона шар — с себя я голову сниму.

Ах, нечестивица! К беде она попалась мне в пути:
Вот приключилось горе мне — погибель вере и уму.

Не диво, если, охмелев, рассвет я встречу в кабачке:
Вчера собрался я в мечеть, да позабыл надеть чалму!

Спален любовью, Навои клеймом каленым сердце сжег:
Оно язвит и жжет меня, а жар я сам даю клейму!


* * *

Осрамился я — но пьяный сок земной тому причиной.
Пью вино, но несравненной стан прямой тому причиной.

Если друга мучит пери, не она, а он виновен.
Коль в шального камень кинут, сам шальной тому причиной.

Если кто от скорби сохнет, небо в том не виновато,
Но, что скорбь в скорбящем чует дух родной, тому причиной.

Про луну лепечет глупый, привораживая пери, —
Люди верят в заклинанья: ум пустой тому причиной.

Жизнь дарующий убийца! Я умру, в том нет позора.
Если смерть милей мне жизни, холод твой тому причина.

Хоть тебя я проклинаю, льешь ты кровь мою жестоко,
Проклинающий отступник сам собой тому причиной.

Навои, вина не пьешь ты, ждет напрасно виночерпий, —
Образ грозный, голос нежный — роковой тому причиной.


* * *

Не спросила — сердце друга трепетать давно ли стало?
Оскорбленное, тем боле замирать от боли стало.

Раны кровь не успокоил, не унял рубин подруги.
Видеть струи слез кровавых ей забавно, что ли, стало?

Я хотел вином рубина отогнать свои печали,
Но в безумье впало сердце и чернее смоли стало.

Сердце, на горе терпенья ты живешь, но все нагорье
Смыто паводком любовным и ровней юдоли стало.

Навои, ты жемчуг нижешь из росу своей ланиты,
И тебя лишь стихотворство утешать в недоле стало.


* * *

Как от вздохов безнадежных дым струится, посмотрите!
В ночь разлуки море горя как клубится, посмотрите!

От луны письмо доставив, в грудь мою вонзила когти
И с моим кровавым сердцем взмыла птица — посмотрите!

Родинка на подбородке — волшебство индийских магов,
А под ним михраб явила чаровница, посмотрите.

У меня душа сгорает от любовной жгучей жажды.
Два рубина, влаги полных, ей криница, — посмотрите.

И глаза ее, и губы взяли в плен мою свободу,
В них так сладостно и властно смех искрится, посмотрите.

Тщетно Шествующий ищет, хоть и полон мир Желанным.
Боже! Он страданья просит, он томится, посмотрите.

Навои в стремленьи к другу перестал быть сам собою,
Взял он посох, и на теле — власяница — посмотрите!


* * *

Я желтухой болен, кравчий. Весь в осеннем цвете яром,
Где ж вино, что охмеляет винограда желтым даром?

И лицо мое, и тело — листья желтые на ветке.
Пожелтели — кто ж излечит их целительным отваром!

И в очах зрачки с белками стали желты, как тюльпаны.
Что за хворь? Той розоликой жечь меня дано пожаром!

Говорят, очам полезно видеть желтое — ах, где же
Кипарис в одеждах розы, что пылает желтым жаром?

Желтоперой птицей ночи стал среди полдневной стаи
Пожелтелый день разлуки, что сражен судьбы ударом.

Если ж не больны желтухой ночь и утро, отчего же
Ночь распустит кудри, солнце лик свой рвет — в рыданье яром?

Желтизну больного тела Навои скрыл в прахе скорби —
Так вот нищий в землю прячет золото в кувшине старом!


* * *

Пусть сто тысяч звезд-жемчужин сыплет с высей небосвод —
Туча бедствий неизбежно град печали принесет.

Знает рок одну заботу, низвергая этот град, —
Обломать побеги жизни, саду тела слать извод.

Каждый, кто обижен долей, знает злобный рок небес,
Но судьбу, старуху злую, благодетелем зовет!

В океане сотворенья небо — мелкий пузырек,
А пузырь хоть каплю влаги даст ли от своих щедрот?

Если б небо было в силах хоть на миг найти покой,
Разве так оно спешило б — день за днем, за годом год?

Небо, как и я, — в смятенье, смущено своей судьбой:
Как меня в кругу терзаний, мчит его круговорот.

Синева на теле неба — от ударов злой судьбы:
Как ни мчится, мне подобно, а до цели не дойдет!

Нет могущества у неба, и слабы мы наравне,
И вовеки мы не можем друг от друга ждать отчет!

Навои, коль правду ищешь, знай, что сущ один лишь бог!
Нету сущего вне бога, правду бог в себе несет!



libking.ru

Алишер Навои | GreyLib: библиотека Хуршида Даврона

   Сегодня исполняется 577 лет со дня рождения великого поэта и мыслителя Алишера Навои. Для каждого узбека осознавшего себя как наследника великих творений Навои это день великого праздника духа и культуры узбекского народа! С праздником, дорогие любители творчества Навои. Далее

      О том, как отмечалось 500-летие поэта в военном 1941-м и что вошло в юбилейный альбом,под названием «Рукописи и литографированные издания произведений Алишера Навои в московских собраниях», выпущенный «Иностранкой» к 575-летию Навои. Издание осуществлено при поддержке Благотворительного фонда Алишера Усманова «Искусство, наука и спорт» и адресовано литературоведам, востоковедам-тюркологам, а также всем ценителям творчества Алишера Навои и интересующимся средневековой восточной литературой. Далее

    Статья посвящена проблеме символа «зеркало». В ней рассматривается идеолого-эстетическое значение данного символа. Кроме того, исследуется использование символа «зеркало» в узбекском фольклоре и его влияние на творчество Алишера Навои. Этот символ был использован А. Навои как психологический символ, усиливающий описание внутреннего мира героев и отражающий не только национальные традиции, но и религиозные воззрения своего века. Далее

      Великий узбекский поэт, мыслитель и государственный деятель Алишер Навои  родился 9 февраля 1441 года в семье тимуридского чиновника Гиясаддина Кичкине, дом которого был центром общения людей искусства, в том числе поэтов. Уже к 15 годам Навои стал известен как поэт, слагающий стихи на двух языках (среднеазиатских тюрки и фарси). Учился в Герате, Мешхеде и Самарканде. Далее

9 февраля — 575 лет со дня рождения великого мыслителя и поэта Алишера Навои

Заслуга Навои не только в том, что он с блеском доказал неограниченные возможности узбекского поэтического творчества и создал «на языке тюрки» гениальные произведения, но и в том, что он выразил передовые, гуманистические идеи своего времени во всей их сложности, противоречивости, во всем переплетении великих прозрений и заблуждений, безудержного прославления жизни во всех ее проявлениях и печального скепсиса, прекраснодушных мечтаний и трезвого взгляда на жизнь. Далее

9 февраля — 575 лет со дня рождения великого мыслителя и поэта Алишера Навои

     Эта книга представляет собой попытку построить творческую биографию Навои. Она предназначена для читателя, желающего ознакомиться с жизнью и творчеством великого узбекского поэта. В основу биографии положен классический труд В.В. Бартольда, но автором сделаны необходимые дополнения из новых, вошедших за это время в науку материалов. Преимущественное место в данной работе отведено анализу литературной продукции Навои. Далее


То море плещет, ценный дар скрывая,
Все капли в нем — как бы вода живая.
Его равняют с царскою казной,
«Сокровищницей мыслей» называя.

    Низамаддин Мир Алишер Навои (1441-1501) – выдающийся узбекский поэт, убежденный гуманист, мыслитель, государственный деятель. Далее

Навои прежде всего величайший поэт-лирик, воспевающий чувства людей и главное — любовь. Очищающую, облагораживающую, поднимающую человека на высшую ступень интеллекта и культуры. Поэт пишет о чувствах, которые рождаются душевной красотой. В его произведениях нет противопоставления земной и божественной любви. Они составляют единое целое, утверждает он. В поэме «Смятение праведных» Навои пишет: «Божественная любовь подобна солнцу, которое восходит на Востоке. А земная человеческая любовь подобна утреннему рассвету, который порождает восход солнца». Далее

Фильм о жизни узбекского поэта и литератора, ученого-гуманиста и государственного деятеля XV века Алишера Навои (1441-1501), автора четырех сборников-диванов и одной из самых изысканных поэм средневековья — «Хамсе» («Пятерица»: «Смятение праведных», «Лейли и Меджнун», «Фархад и Ширин», «Семь планет», «Искандерова стена») Далее

9 февраля — день рождения великого поэта, мыслителя и государственнего деятеля Алишера Навои

Уже более пяти веков гениальные творения Навои, воспевая идеи гуманизма, мира, высокие человеческие чувства, прочно занимают достойное место в сокровищнице мировой литературы. Неповторимый поэтический мир гениального поэта и мыслителя — это синтез общечеловеческих идей, думы и чаяния о счастье, поэтому не удивительно, что его произведения до сих пор волнуют умы и сердца наших современников. Они стали источником духовной силы, служат нравственным уроком подрастающим поколениям. Далее

Алишер Навои много делал для того, чтобы превратить Хорасан в культурную и благоустроенную страну. Например, на караванных путях в степи при нем были построены прекрасные рабаты (постоялые дворы), через Гарируд и другие реки перекинуты мосты. В самом Герате, на берегу канала Инджиль, он выстроил целый квартал прекрасных зданий, здесь возникли больницы, школы, общежития для ученых и поэтов. Алишер Навои сам принимал живое участие во всех работах, и мастера видели в нем друга и художника. Далее

greylib.align.ru

Алишер Навои - Поэмы читать онлайн

АЛИШЕР НАВОИ

ПОЭМЫ

Перевод со староузбекского

Портрет Алишера Навои.

Миниатюра Гератской школы. XV в.

Говоря о том, что стихи знаменитого поэта Мир Касым Анвара очень ценил народ, а правители преследовали его, Навои в конце своей жизни писал: «Первый стих, который я выучил, было вот это двустишие:

Мы — гуляки и влюбленные, предающие огню
весь мир, и беззаботные —
Перед блаженством скорби но тебе нет нам дела
до раздумий о мире!

В то время мне было около трех или четырех лет. Когда досточтимые люди предлагали мне прочесть их, многие удивлялись моему чтению».

Вспоминая свое отношение к крайне сложной философской поэме великого Ф. Аттара, Навои сообщает следующий не менее интересный факт: «В мои детские годы, в школе… я был любознателен и всей душой стремился выучить «Речь птиц»… Мое наивное сердце расцветало от слов этой книги. Все мое существо было наполнено ими… Моя любовь к этой книге так усилилась, что это порвало мою связь с людьми… Я возненавидел обычные слова, употребляемые людьми в разговоре, и сам себе сказал: убегу в уединение от плохих людей…

Родители испугались… Лишили меня возможности читать… Прошло некоторое время, и они начали терять надежду, так как слова той книги оставались у меня в памяти. Я все время повторял их про себя».

Так подлинная поэзия с детских лет и навсегда вошла в жизнь Алишера, будущего создателя гениальных художественных ценностей, которые, как все, что неподвластно даже всесильному времени, бессмертны.

Весьма примечательно, что в тяжелые дни войны в декабре 1941 года в Эрмитаже крупнейшие ленинградские ученые и представители общественности собрались, чтобы отметить пятисотлетие Алишера Нивои, замечательную дату в культурной жизни советских народов.

Председательствовал академик И. А. Орбели. За стенами рвались снаряды, а под сводами Эрмитажа звучали слова великого узбекского поэта о мире, радости жизни, торжестве человеческого разума над тьмой жестокости и угнетения.

Так, пережив века, дошел он и до нас, ибо его творчество созвучно с нашим временем.

I

Эпоха, которая породила, вырастила и дала человечеству великого поэта и мыслителя, имела свои специфические особенности.

Годы пагубных междоусобных войн, придворных, феодально-клерикальных интриг и времена относительного спокойствия; чудесные архитектурные сооружения, пышные дворцы и разбросанные по всей стране трущобы; процветающая культура и почти сплошная неграмотность населения; падение, бурный подъем и опять падение экономики и культуры; произвол «сильных мира сего» и бесправие широких народных масс; расширение и вместе с тем ослабление торговых, политических и культурных связей со многими странами мира, — вот чем отличалась эта эпоха.

Все это наложило свой отпечаток и определило образ мышления, характер творчества и жизненный путь Алишера Навои. К тому же, с одной стороны, служба и высокие должности при феодальном дворе, в окружении различной, в большей своей части реакционной феодально-клерикальной знати, а с другой — высокие мечты и благородные цели; поиски большой правды, удачи и неудачи, незнание подлинных «тайн» своих неудач и связанная с этим мучительная духовная драма, преследовавшая всю жизнь гениального сына своего времени.

После смерти грозного Тимура (1405 г.) быстро распалась его огромная феодально-деспотическая империя. Начались и продолжались на протяжении нескольких лет кровопролитные междоусобные войны. Свирепствовала реакция, одним из характерных и трагических проявлений которой было убийство великого ученого Улугбека, жестокое преследование его коллег по науке и разрушение его знаменитой астрономической обсерватории в Самарканде, являвшейся гордостью человеческого разума.

Когда Алишер родился (в Герате в 1441 г.) и учился в школе, эта трагедия все еще была свежа в памяти людей. Еще юношей он видел и помнил множество жестоких правителей, душивших живую мысль и занимавшихся грабежом народа.

Хотя Алишер вышел из знатной семьи, близкой тимуридским придворным кругам, но на его долю выпала весьма неспокойная, сложная и тяжелая жизнь. В результате смут и быстрых перемен в политической жизни семья Навои сначала покидает, а через несколько лет возвращается в Герат, пятнадцатилетний юноша поступает на службу к правителю Абул-Касыму Бабуру, затем переезжает в Мешхед, где начинает учиться в медресе, потом опять возвращается в Герат, а оттуда через некоторое время отправляется в Самарканд, который в то время славился как один из центров культуры на Востоке.

Наступил 1469 год — год, с которого начался новый период в жизни и деятельности Алишера: друг его юности Хусейн Байкара, с давних пор боровшийся за власть, наконец достиг своей цели, и по его приглашению Навои переезжает в Герат, столицу нового правителя, и получает высший придворный чин — хранителя печати. С этого года и до конца своей жизни он участвует в бурной и трудной общественно-политической и государственной деятельности. Служба при дворе протекала в исключительно сложных и порою опасных для жизни условиях. То Навои повышали в должности, то понижали, то вообще отстраняли, и все это сопровождалось его победами и поражениями в борьбе за свои передовые идеалы.

Хусейн Байкара не был типичным феодально-ограниченным правителем. Он способствовал установлению и сохранению относительного спокойствия в стране в течение длительного времени. В этот период большое развитие получили культура, наука, искусство и экономика. Находясь у него на службе, Навои осуществил ряд крупных общественно-полезных мероприятий в стране. Сам Хусейн Байкара был незаурядным поэтом, поощрял людей поэзии, искусства, а в своем творчестве боролся за развитие узбекского языка.

Однако при всем этом Хусейну Байкаре не чужды были деспотизм и произвол. Этим объясняется и то, что он не всегда поддерживал Навои в его прогрессивных начинаниях, а иногда и прямо конфликтовал с ним.

Несмотря на суровость своего века и трудность собственной жизни, Навои сумел создать бессмертные произведения, имеющие общечеловеческое значение. В них он бичевал угнетателей, разорителей народа, изобличал социальное зло, воспевал добро и справедливость.

Все это усиливало ненависть к нему со стороны представителей знати, выражавших и защищавших интересы реакционных феодалов, духовенства, сепаратистски настроенных вельмож.


libking.ru

Персональный сайт - алишер навои

ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА "ПРИРОДА И ГЕОГРАФИЯ ТУРКМЕНИСТАНА"

Навои Низамаддин Мир Алишер

Сборник стихотворений

Кыта

Старайся этот мир покинуть так,

Чтоб без долгов расчесться с пережитым.

Из мира, не закончив дел, уйти

Не то же ль, что из бани — недомытым?

Невежда в страхе жизнь провел:

Боялся он учиться слову.

И в результате, как осел,

Влачил свой век от рева к реву.

Со мной в походе два коня,

Но пеший я ходок:

Как кони в шахматах, они

Поднять не могут ног.

Как в шахматах, за край полей

Им не дано дорог.

Конь черный подо мной — земля,

А белый конь — песок.

Я, дар души в стихи вдохнув, мечтал,

Чтоб мысль мою тем жаром зажигало.

И потушить огонь, что жег мне мысль,

Живой воды, наверно, было б мало.

О, если бы горение души

Всегда огонь свой мысли отдавало!

Скажу тебе: средь выродков земных

В особенности три породы гадки —

Безмозглый шах, скупой богач,

Ученый муж, на деньги падкий.

Напыщенный болван, от визга распалясь,

Поднять способен чернь во имя злого дела.

Когда петух зовет, копая клювом грязь,

Такого нет дерьма, чтоб курица не съела.

Я столько нагрешил, что в преисподней

Мои грехи весь ад заполонят.

Не легче ли простить меня, всевышний,

Чем новый для других готовить ад?

Среди искусств такое есть искусство:

Оплошность скрыть, коль оплошал твой друг.

И похвалить при всех его заслуги,

А нет их — скрыть отсутствие заслуг.

Туюги

То губ нектар иль глаз твоих алмазная слеза ли?

А может быть, твои уста чужой нектар слизали?

Кокетством лук заряжен твой, и стрелы в сердце метят,

Ах, если б блестки яда с них на полпути слезали!

Стрела обиды в грудь впилась и сердце мне задела,

Едва утихнувшая страсть опять взялась за дело.

Так предначертано судьбой: мы страстью рвемся к юным,

И до других — кто нелюбим — влюбленным что за дело?

Дугою бровь, как меткий лук; стрелу мне брось навстречу,

Ах, долго ль мне еще, скорбя, лишь уповать на встречу?

Среди луноподобных звезд, что всех затмят красою,

С красой такой, как у тебя, другую разве встречу?

Рубины губ ее — огонь, они мне душу жгут.

Как лук мой стан, лишь потяни за тетиву, за жгут.

Я клятвам верить был бы рад, но искренни ль они

И светоч верности, в тебе зажгут иль не зажгут?

Нет, ты не роза, я правдив в сравненье этом смелом,

По бледности твое лицо соперничает с мелом!

Затворница! Румянец щек тому лишь дан в награду,

Кто не гнушается вином и в страсти будет смелым.

Кинжал разлуки в эту ночь затеял пир и справил,

Но рок, мне печень истерзав, недуг мой не исправил.

Тогда он в Тун меня послал и пыткой мучил в Туне,

Как нужно мучить,— не забыв ни одного из правил.

Пока любимая в Сари, грустить не перестану.

Когда ж сравнения искать для милой пери стану,

Я в сад пойду, в цветенье роз увижу лик прекрасный,

А рядом — стройный кипарис, ее подобный стану.

Бальзам для ран я не нашел, страницы книг листая,

Что тело мне терзает в кровь — не хищных птиц ли стая?

Огонь любви мне душу сжег, и в горькой той пустыне

Не отыскал ни одного целебного листа я.

Жестокий град коварных стрел мне душу поражал,

И в сердце две из них впились, как острых пара жал.

Алмазы горьких слез моих пролив к твоим стопам,

Я взоры россыпью камней бесценных поражал.

Мой взор состарила слеза, в страданьях пролитая,

Но ты, как прежде,— лишь мечта, что дразнит, пролетая.

Один — в тоске я смерти жду, но если ты со мною,

Мой, как у Хызра, долог век,— что ж вспомнил про лета я?

Чтоб ей сказать «не уходи», уста я растворил,

Но замер зов мой на устах и льда не растворил.

Ее капризам нет числа, упорству — нет границ.

Мир удивлен: такое зло каприз хоть раз творил?

Фарды

Достиг ты многих благ земных, но к большим не стремись:

Земное благо тянет вниз, святое благо — ввысь.

Горящий уголь без щипцов руками не возьмешь,

Скалу киркой не раздробив, рубинов не найдешь.

Лишь только вспыхнет небосвод — весь мир начнет сиять,

Лишь только страждущий вздохнет — ночь настает опять.

Пускай святыня далека, ступай в суровый путь,

А не достигнешь — все равно ей благодарен будь.

Рука, пласты угля круша, становится черна,

Душа, с народом злым дружа, становится грязна.

Два мира примирить в себе, о друг, нам не дано:

Две лодки схватишь за борта — потонешь все равно.

Слепец, кто вечности искал среди забот мирских,

Глупец, кто верности искал среди сердец людских.

Пусть враг не смотрит на тебя, доверчивым не будь,—

Был незаметным ветерок, а смог свечу задуть.

Не злись, когда решится друг твои грехи назвать,

Не дуй на зеркало свое, чтоб не тускнела гладь.

В любви то правоверный я, то дерзкий еретик,

Ведь для меня один закон — твой лучезарный лик.

Глаза в песочные часы я превратить бы мог —

Из глаза в глаз пересыпать прах от любимых ног.

Сто раз меня отвергла ты, а сердце встречи ждет,

Сто тысяч мук снесет мудрец, но праведным умрет.

Ах, иссякает жизнь моя, я сгорбился, иссох,

И равен сотне вздохов стал мой каждый горький вздох.

Из этой кельи ты одна прогнать могла бы тьму,

Увы, повсюду светишь ты — лишь не в моем дому.

Любимая — цветущий сад, но скрылась вдруг она,

И как смогу теперь узнать: зима или весна?

«Я плакала»,— сказала ты, а лик — свежее роз.

Цвети, царица! Суждено лишь мне желтеть от слез.

О псы возлюбленной моей! Когда угасну я,

Хоть вы поплачьте обо мне, как старые друзья.

Тарджибанд

О, почему с тобой я не дружу, вино?

Забота и беда гнетут меня давно…

На этот мир земной чем больше я гляжу,

Тем более мое сознание темно!

Хотел небесных тел природу я постичь,—

Не тайна для меня отныне ни одно.

Приход мой в мир земной, уход мой в мир иной,—

Вот этого понять, увы, не суждено.

Ни мудрость многих книг, ни вера в благодать

Загадку разгадать не могут все равно.

Дружить старался я со множеством людей:

В чем жизни цель — никем ответа не дано.

И врач лечил меня, и чудотворец-шейх,—

Неисцелим недуг неразрешимых «но».

И ты бессилен здесь, мой мпогомудрый пир!..

Все существо мое сомнения полно.

Мне стало тяжело влачить неверья груз,

Терпение мое вконец истощено.

Бегу в питейный дом, прошу вина — гляжу:

Разбитый черепок в руках своих держу!

Я пью. Недуг любви меня скрутил опять.

Я снова меж гуляк, я меж кутил опять.

Мне пьяницы — друзья. Благочестивый пост

В позор и пьяный грех я обратил опять.

И стал кувшин с вином кумиром для меня,—

Мне душу блеск вина заворожил опять.

И, чтоб свободно пить, халат, и коврик мой,

И туфли, и тюрбан я заложил опять.

О ты, кого люблю, безумный мой кумир!

Всего меня огнем ты охватил опять.

И потому пришел сюда, в трущобы, я —

И душу кабачок мне обольстил опять.

Я понял: из любви лишь ненависть растет,

Любовью и вином лишен я сил опять!

Любовью приведен в проклятый кабачок,

Молю налить вина в разбитый черепок.

Газели

Чудеса детства

Чаша, солнце отражая, правый путь явила мне.

И раздался голос чаши: «Друг твой отражен в вине».

В чаше сердца — образ друга, но и ржавчина тоски,

Лей щедрее влагу в чашу, исцелюсь тогда вполне.

Если есть такая чаша, то цена ей сто миров.

Жизней тысячу отдам я, с ней побыв наедине.

С тем вином — Джамшида чашей станет черепок простой,

И Джамшидом — жалкий нищий, жизнь нашедший в том вине.

Мальчик-маг, когда пируют люди знанья в кабачке,

Чашу первую ты должен поднести безумцу, мне.

И едва лишь улыбнется в чаше сердца милый лик,

Все, не связанное с милой, вмиг потонет там на дне.

Обрету я миг свиданья перед чашею с випом,—

Кто сказал «вино» и «чаша», видит встречу в глубине.

Только есть другая чаша, и другое есть вино,

Что там ни тверди, отшельник, возражая в тишине.

Навои, забудь о жажде. Кравчий вечности сказал:

«Чаша — жажде утоленье, мудрость пей в ее огне!»

В разлуке с любимой ты стала руиной, о крепость моя;

Как в ранах недугов, страданьями тмима — ты суть бытия.

Да! Солнце и месяц мой взгляд прояснили и тайну открыли!

И в солнечном лике сияет живая мне сущность твоя.

Окно за окном закрываются ставни от стрел смертоносных.

Где ж вылетит птица надежды и жизни в иные края?

Умру я, сгорая,— пусть плачет, пылая, свеча надо мною,

Под копотью черной янтарного воска потоки лия!

Узнав, что я гибну, враг станет мне другом… что пользы мне в этом?

Коль друг в это время явился мне лютым врагом, как змея?

Как сумрак ненастья, одежды печали рассвет омрачили,

И утро восходит не в царственных ризах, а в клочьях рванья.

Любовь — это гибель, но ты, Навои, не отступишь пред нею —

Пред бездною той, где дрожат лицемеры, смятенье тая.

Этот град опостылел в разлуке с луной для меня.

Розы нет, и цветник стал унылой тюрьмой для меня.

О друзья! Вы пируете, в радости пьете вино,

Но лишь горечь и кровь в пиале пировой для меня.

Разум, вера, терпенье покинули тело мое,

Только мука осталась подругой одной для меня.

Этой мукою грудь пронзена, словно тюркской стрелой,

Пусть от новой стрелы она будет броней для меня.

Я в позоре влачусь, я так жалок, что плачут одни,

А другие смеются, взглянувши порой на меня.

Как вода, моя печень ослабла; и в этой воде

Муки смертные чудятся рыбьей игрой для меня.

Мне твердят: «Навои! Позабудь иль расстанься с душой!»

Но забвения нет, есть лишь выход второй для меня.

В гневе ты — любой поступок мой мученье для тебя.

Ты добра — мой грех стократный упоенье для тебя.

Ты со мною то скучлива, то внезапно весела.

Как привыкнуть к переменам настроенья у тебя!

Доброта твоя сражает и убийственен твой гнев,

Своему дивлюсь терпенью в раздраженье на тебя.

Сердце, так тебе и надо: полюбило — и терпи,

Будь хоть каждое мгновенье огорченьем для тебя!

Роза, зноя пылких вздохов опасайся, но поток

Слез из глаз моих — спасенье, наслажденье для тебя.

Солнце, не сожги влюбленных: знай, от их горячих лиц

Прибавляется свеченье, жар и жженье у тебя.

С солнцем не ищи сравненья. Ты — пылинка, Навои,

Но его пренебреженье — оскорбленье для тебя.

Коль пользы от людей все нет, пусть и вреда не будет;

Нет пластыря для ран — шипов пусть никогда не будет.

Пусть чаша красного вина не каждому дается,

Но пусть и кровь из многих чаш течь, как вода, не будет.

Когда надежды нет на жизнь вблизи луноподобной,

Пусть с ней разлука смерти мне сулить тогда не будет.

Когда, с любимой разлучась, ты потеряешь память,

Неважно, если о тебе мир навсегда забудет.

О кравчий! Пьяным напоив, что делать мне прикажешь,

Коль от рассудка моего вдруг и следа не будет?

Вдруг сердце пьяное мое властителя восславит,

А сердцу над самим собой в тот час суда не будет?

Вздохнешь — у пери, Навои, прическу вздох погубит.

Конечно, это не беда. Ну, а стыда не будет?

С холодным вздохом почему спускается по склону утро?

Быть может, ранено, как я, любовью затаенной утро?

А если страстью не горит, подобно мне, так почему же

Свои одежды, как Меджнун, порвало исступленно утро?

Но говори что облака — крапленный киноварью хлопок;

Быть может, кровь свою, как я, из раны льет бездонной утро.

Но вихром солнечных лучей моих очей прорезан сумрак.

То расцарапало лицо зубцом звезды спаленной утро.

Полнеба охватил в ту ночь пожар от искр моих стенаний,

Вращающийся небосвод назвал его влюбленно — утро.

Встань, виночерпий, подними, ликуя, утреннюю чашу!

Когда уйдем, взойдет не раз из пьяного притона утро,

О Навои, захочешь ты — и сад исполнится напевов.

Как роза, никнет ночь. Поет, как соловей бессонный, утро.

Весна без тебя — палача жгут, смертные муки, ад!

В нем красные розы меня жгут, белые — леденят.

Весна без тебя для меня — ад, ад ночи и ад дня.

Но в том раю, где ты без меня,— нет ни льда, ни огня.

Если захочешь меня найти, стать под моим окном,

По лицу моему иди, по бороздам слез на нем.

Как в сладких плодах горькая кость не удивит меня.

Так в сладких устах твоих слов злость не удивит меня.

Не лги про меня, что там в аду гол и бос Навои.

Я одет, обут в печаль и беду — в подарки твои.

Не боюсь лжи и угроз, хотя вижу над головой,

Как секиру в небе занес юный месяц — гонец твой!

Пользы мира ты не жаждай, ибо в нем лишь вред,— не больше.

Жизнью пользуйся — на время входим в этот свет,— не больше.

Странно, что жилье воздвигший приглашает смертных в гости,

Ведь и сам он в этом доме — гость недолгих лет,— не больше.

Не считай себя могучим, смертен ты — ведь слон громадный

Перед комариным жалом — лишь отваги след,— не больше.

В бренную войди обитель — шейх там наторел в торговле!

Пусть зовется ханакою — это лавка бед,— не больше.

Тот, кто в платье златотканом,— пусть кичится неразумно:

Знает мыслящий, что в злато жалкий шут одет,— не больше.

На престол воссев небесный, все равно не будь беспечен,—

В небе ласки ты не встретишь, встретишь лишь рассвет,— не больше.

Повелитель справедливый должен думать о народе,

Ведь блюсти пасомых благо пастырь дал обет,— не больше.

Если нынче стал скитальцем Навои по доброй воле,

Не горюй, благоразумный,— глянь безумцу вслед,— не больше!

Газели

Редкости юности

Лик твой, зеркалом сверкая, в мир бросает сто лучей.

Даже солнца свет слепящий превзойден красой твоей.

В жажде жизни дышит солнце ветром улицы твоей —

Ведь в дыхании мессии излеченье всех скорбей.

Из предельного рождаясь, входит в вечность бытие,

И начала нет у жизни, и конца не видно ей.

Образ твой — свеча и роза, с мотыльком и соловьем:

Мотылька свеча сжигает, розой ранен соловей.

Есть в Лейли, в Ширин твой облик: без Ширин погиб Фархад,

Потерял Меджнун рассудок от любви к Лейли своей.

В этих именах явила ты любовь и красоту,

Стала ты хирманом муки и грозою для страстей.

Только тот тебя достоин, кто пройдет пустыню «я»,

Ибо — кто взыскует жизни, смысл найти обязан в ней.

Говорить о нуждах сердца моего мне нужды нет,—

Что в стране сердец таится, мыслью видишь ты своей.

Ливнем милости пролейся в сад засохший Навои:

Роза в нем не распустилась и не свищет соловей.

Твоей неверностью, увы, терзаюсь постоянно,

Верна другому ты,— увы, терзаюсь постоянно.

Кому-то верности обет, а мне одни мученья.

Я не желаю знать других. О, будь же постоянна!

Ты казнь пообещала мне, но я окреп внезапно,

Целительней твои слова иных стихов Корана.

То — солнце ль твоего лица, а это — тень от стана,

Волос ли, павших до земли, струя благоуханна?

И утонченный бы не смог понять твои реченья:

Остроты, колкости и смех звучат весьма туманно.

Дела мирские — ночи тьма, вино — источник света.

Слей, кравчий, муть и напои из чистого стакана.

Отнимет душу, Навои, любимая — не сетуй,

Благодари за то, что ей одна душа желанна.

Двух резвых своих газелей, которые нежно спят,

Ты сон развей поскорее, пусти их резвиться в сад.

Продолжение »

nature-tm.narod.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.