Александр ревич стихи


Все стихи Александра Ревича

Мартовский снег

 

Это было все во время оно,

стон стоял на реках Вавилона,

воздвигали дамбы, тек металл,

хор парадным маршам подпевал,

и без колокольного трезвона

праздник в дни урочные бывал,

было все, но хлеба было мало,

пацанва в охотку жмых жевала,

пухли ноги, шел лесоповал,

танцы на дощатой танцплощадке

были в летний вечер жизнь назад,

трубы были хриплы, доски шатки,

флаги красны, а портрет усат,

и глядел он с каждого фасада,

виделся во сне и наяву

над аллеей городского сада,

на Манежной площади, в хлеву,

как и в нашей, помнится, казарме

и в конюшне эскадронной, где

был портрет, всех прочих лучезарней,

чтоб вздыхали кони об узде.

 

Власть. И сам я в жизни офицерской,

обретая в голосе металл,

даже несмотря на норов дерзкий,

генералом все-таки не стал,

все-таки чего-то  не хватало:

может, бессердечия борзой?

Мало было в голосе металла,

брал за сердце голос со слезой,

так хотелось и на поле брани,

когда рвался в двух шагах тротил,

слушать: «На воздушном океане…»

Слушать: «Хоры стройные светил».

 

Было это все в эпохе давней,

всяко было, но за годом год

лес желтел, снимались утки с плавней,

красные знамена нес народ,

а бывало и наоборот:

с голоду опухшие крестьянки

на трамвайной падали стоянке,

мертвых малышей прижав к себе,

хутора пустели, и на это

равнодушно с каждого портрета

тот глядел, кто равен был судьбе,

хоть немногим зрячим, чаще зэкам,

виделся совсем не человеком,

понимали: нет на нем креста,

а для тысяч был он свят и вечен.

Что с нас взять? Во все века лепечем:

«Добрый царь, министры сволота».

 

Наконец подведена черта.

 

Было снежно, было хмуро, сыро,

толпы шли Москвой в Колонный зал

проводить в последний путь кумира.

Господи! Угасло солнце мира!

Господи! Ведь кто-то так сказал!

И под всхлипы  непогоды вдовьи

Третий Рим вздымал свои холмы,

веяло боями в Подмосковье,

холодом смертельным Колымы.

 

Колыма. Да что там знали мы

о делах покойного, да что там

знание, когда повсюду страх,

страх в толпе и одиноких снах,

странный, безотчетный, с приворотом.

 

Талый снег стекал за воротник,

люди шли и шли Цветным бульваром,

к Трубной шли, к Неглинной напрямик:

тесно было малым, тесно старым,

одиноким путникам и парам,

как и этим двум в тугом кольце:

пятилетний мальчик на отце

примостился, оседлав заплечье,

так вот и брели, брели себе

прямо через площадь, по Трубе

молчаливые  гурты овечьи,

из рядов не выходил никто,

люди зябко кутались в пальто,

в телогрейки ватные и шубы,

шли плечом к плечу, нутром к нутру,

заслоняли  лица на ветру,

и от холода стучали зубы.

Мальчик шею стискивал отцу,

погоняя валенком в галоше,

чтобы тот шагал, как на плацу,

побыстрей, не ощущая ноши,

две души, две капли, два тепла

плыли в этой медленной лавине,

руслом каменным толпа текла,

вдруг остановилась посредине

улицы, и тут сдавило так,

что не продохнуть, и в этой свалке

чей-то в ухо угодил кулак,

рядом чей-то всхлип раздался жалкий,

причитанья, крики впереди…

— Что случилось? Что там? Погляди!

Детский  визг и окрик петушиный,

стоны, плач, отборный матерок.

Грузовые грузные машины

вздыбились плотиной поперек.

Неужели все? Конец?  Так рано!

Как-то все случилось невзначай.

В дамбе нет ни щели, ни прорана,

нет лазейки. Родина,  прощай!

Все прощай, и зелень майской рощи,

свет в окошке, мать, жена и теща,

и сидящий на закорках сын,

но толпы безжалостная сила

влево вынесла и протащила

вдоль стены кирпичной — до машин

остается где-то метров сотня —

вновь стихия тащит вдоль стены,

и внезапно рядом подворотня.

Эй! Сюда! Скорее! Спасены.

 

Двор чужой, какая-то  контора

с вывескою «Пиломатерьял».

Двое тяжко дышат у забора.

— Папа, я галошу потерял.

— Привыкай, мой маленький, к потерям.

Слышишь там за подворотней крик?

Мы в спасенье верим и не верим,

ты еще к такому не привык.

Вновь за подворотней вопли, крики,

стоны, гром, похожий на стрельбу,

а толпа валит через Трубу,

словно там погром царит великий,

словно из своих последних сил

сотворил покойный эти бредни,

словно требы требовал последней

тот, кто в ночь навеки уходил,

в свой родной кромешный мрак отчалил,

сея гром, похожий на стрельбу.

 

Вождь в Колонном зале спал в гробу,

а вокруг наследники молчали,

и никто  бы уловить не мог

на  застывших лицах тень печали,

так был каждый величав и строг,

на лице вождя, таком же строгом,

брезжил страх, заметный только им,

сколько лет ходили все под ним,

только он и сам ходил под Богом.

Плыл в цветах, в огнях Колонный зал,

снежное гуляло предвесенье,

и пока еще никто не знал,

что это — конец или спасенье?..

 

20 октября 2003 г.

45ll.net

Александр Ревич

Из книги судеб. Александр Михайлович Ревич (настоящее имя Рафаэль Михайлович Шендерович; 2 ноября 1921, Ростов-на-Дону – 24 октября 2012, Москва) – русский поэт, переводчик.

До войны учился в военном училище пограничных войск в Орджоникидзе, вышел из него лейтенантом – и сразу был отправлен на фронт. В Молдавии попал в плен, бежал, добрался до «своих», в результате в декабре 1941 года им занимался Особый отдел Южного фронта, позже переименованный в СМЕРШ. Следом – штрафбат, тяжёлое ранение, восстановление в офицерских правах, демобилизация после третьего ранения. Награждён орденом Красной Звезды, медалями.

Как поэт-переводчик стал активно печататься с начала 50-х годов, издал несколько сборников оригинальных стихотворений; стихи писал и по-польски, и в Польше эти стихи печатали, но до сборника дело не дошло. Окончил Литературный институт имени А. М. Горького (1951). Член Союза писателей СССР (1952). Преподавал на кафедре художественного перевода Литературного института имени А. М. Горького (1994–2009).

Хотя в переводе Ревича (с подстрочника) отдельными книгами выходили то филиппинские, то адыгейские классики, главным делом его жизни стали перевод книги Верлена «Мудрость» и полный перевод «Трагических поэм» поэта Агриппы Д’Обинье (вышел в 1996 году, отмечен Государственной премией РФ).

 

Первоисточник: Википедия

 

Поэму убила проза

Александр Михайлович, это ваше первое избранное?

– Первое большое избранное. Выходила книга «Десять поэм» в 94-м и небольшое избранное из стихотворений «Чаша» в 99-м. «Дарованные дни» – спасибо издательству «Время» – наиболее полное: моих личных стихов (не считая переводов) 340 страниц в подборку.

Есть ли у вас лирический герой?

– Без этого невозможно. Понятие «лирический герой» дискредитировано практикой советской поэзии. На мой взгляд, там это не настоящее лицо, там это скорее маска. Я есть, конечно, лирический герой своих произведений, но не в советском понимании. Я просто пишу дневник. Я ничего не типизирую – я есть. Я в стихах такой, какой я способен для плача.

Как всякий раз приходит к вам замысел большой поэмы (а у вас их несколько)? И ещё вопрос, более широкий: почему сегодня жанр поэмы в русской поэзии почти не востребован?

– Поэма? Этот жанр нельзя путать с эпосом. Поэмы Гомера – это эпос. Так же, как «Махабхарата», это эпос. Я даже думаю, что дантовская трилогия «Божественная комедия» – это не поэма, это вселенная.

Наши милые жители ХХ века (то, что называют Серебряным веком, – не люблю этого термина), не понимая того, что функция поэмы кончилась, продолжали их писать… Кончился её век. Почему немое кино кончилось? Его заменило звуковое. А сейчас кинематограф убивается телевизором. Поэму убила проза.

Но остается чувство её, поэмы, нужности. И я однажды понял, что важнейшее, что случилось со мной в жизни – трагическое начало войны и плен, – в цикл не влезает. И я попытался написать странную поэму – чуть-чуть склеенную. Сюжет раскололся: с одной стороны – эпизоды происходящего, и – где-то в будущем – обсуждение этих эпизодов во время протокола допросов. То есть я, по существу, попытался создать некую драматическую поэму. Местами – удачно. Сельвинскому она очень понравилась. Он считал, что я его ученик. На самом деле – иное. Я потом понял одну вещь: поэма нужна, но очень короткая. И я написал первую свою поэму – о том, как я не написал стихотворение. Она так и называется «Поэма о недописанном стихотворении» – о том, как я хоронил маму. А кончалась поэма так: «Стихи о птицах дописал я после…»

После этого поэмы из меня попёрли… Все они есть в «Дарованных днях».

Завершающий раздел книги – «Переводы». Чем для вас в 60-70-е годы был поэтический перевод – ведь не подёнка же, а явно вдохновенная обитель, смежная вашему персональному творчеству? Сергей Шервинский замечал, что вы непрерывно учитесь у иностранных поэтов первого ряда. Как происходила эта «учеба»?

– Он, Шервинский, не совсем так сказал. Он мне просто дал совет. «Когда вы учитесь у русских поэтов, очень легко сползти к эпигонству, а на тех учиться можно – у них другое мышление».

Фигура Теодора Агриппы д’Обинье для меня всегда была первостатейной. Это человек героизма не только религиозного и не только батального – героизма человеческой мелочи в каждом поступке. У меня был момент, когда я хотел стать кальвинистом, – настолько он влиял… И вот мне предложили переводить поэтов Возрождения для «Библиотеки всемирной литературы», БВЛ. Я взял его переводить. Переводил сонеты, а потом втянулся. Он втягивает, как водоворот.

Мне сначала дали французскую премию за перевод Агриппы (года за два до нашей Государственной) – и там был обед. Посол меня усадил рядом с собой и задал мне вопрос: «Что вам дал Агриппа?» Я ответил: «С’est la route a la croi…»

Это дорога к вере, да?

– Да. Он – единственная историческая личность, чей портрет у меня стоит за стеклом книжного шкафа. Он живой для меня. Но дело не только в этом. Пока я переводил его, у меня изменился почерк. Совершенно стал другой. У меня был такой остроугольный почерк – и вдруг я стал писать кругло. Я не мог понять, в чём дело. Когда я, уже закончив перевод книги, увидел автограф Агриппы, то понял (хотя написано это было по-французски): мой почерк. Вы, Танечка, понимаете, о чём я говорю?

Конечно. Настоящий перевод – это мистика взаимоперетекания.

– Да. И я однажды сказал Женьке Рейну, который нарывался и мне всё время говорил: «Зачем ты переводишь? Ты поэт. Пиши сам. Зачем тебе переводы?» – и я однажды ему ответил: «Когда ты переводишь своих кубинцев, ты должен туда влить свою кровь. А это меня поднимает на такую высоту, что в меня переливается его кровь. Это ни тебе, ни твоему другу Бродскому Оське во сне не снилось».

А что вы сейчас пишите? Не наступила ли, как бывает, пауза после выхода столь важного для вас «Избранного»?

– Я спокойно продолжаю писать стихи. Переводить сейчас не перевожу. Последний был Галчинский. Только что вышел в издательстве «Вахазар», там много и моих переводов.

Александр Михайлович, вы только что подготовили для того же издательства «Время» нового и совершенно «своего» Илью Сельвинского. Если лаконично: что для вас самое главное в этом поэте?

– Он был человеком, ничего не понимающим в истории. Он в этом смысле был городской сумасшедший. Ничего не понимал, но как художник фиксировал время с невероятной точностью. Он верил в коммунизм, понимаете? Сельвинский был поэтический гений, который ничего не понимал в том, что происходит. Он фиксировал происходящее как дитё. Он как тот мальчик из сказки, который крикнул: «А король голый». Пусть заново читают. Пусть думают. Он, новый Сельвинский, очень трудно будет доходить до... Я дал только первые варианты.

А Сельвинский стихи в какую сторону правил?

– Коммунистов вводил как положительное начало. И не думайте, что он власти боялся, – он действительно сомневался в своей правоте.

На мой взгляд, в Сельвинском есть какое-то советское язычество… А почему до сих пор для искусство притягательны языческие соки?

– Очень сложный вопрос. Я об этом до сих пор не думал. Но… Вы не обратили внимания на одну вещь? Но протяжении XVIII, XIX, XX веков шёл не просто процесс кризиса христианства – шёл процесс его удавления. Мы дошли до века Антихриста, который навязывает людям язычество. Отсюда – Гитлер с тибетской премудростью, Гитлер – с нордической теорией вечного льда, Гитлер – с идеей примата силы над добротой и снисхождением. Понимаете? Поэтому – Сталин и Ленин. Это всё – одно и то же.

 

С Александром Ревичем беседовала Татьяна Бек

 

Первоисточник: «Независимая газета», 2004-07-01

 

На смерть Александра Ревича

 

Жизнь, переполненная смыслом –
Хватило б и на пятерых.
Военный морок, раны, истов
Побег из плена…

                     Смерти в стык

Существованье длилось долго…

Жизнь – постоянный перевод

С небесного на наш – и только.
Смерть – как продолженный поход.
Поход за абсолютным светом.
В чём долг поэта? Множить свет,
Чтоб лучше стало в мире этом,

И жил поэт, и пел поэт.

 

Александр Балтин

Подборки стихотворений

45ll.net

Стихотворения и поэмы Александра Ревича

 

СТРАНИЦЫ САЙТА ПОЭТА АЛЕКСАНДРА РЕВИЧА

 

[ Стихотворения и поэма (1) ][ Стихотворения и поэмы (2) ][ Переводы из Поля Верлена и стихи переводчика (3) ][ Стихотворения и поэмы (4) ][ Стихотворения и поэмы (5) ][ Воспоминания об Арсении Тарковском (интервью) ][ Фотографии ][ Сайты с материалами об А.М.Ревиче ][ Обратная связь ]

Авторский вечер А.М.Ревича в Малом зале ЦДЛ, март 2004.
Фото А.Н.Кривомазова, 2004.

АЛЕКСАНДР РЕВИЧ

 

СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ

 

ТОГДА ЕЩЁ ШЁЛ ВЕК ДВАДЦАТЫЙ...

Чтобы сразу же, без всяческих подступов к сути, отпустить пружину этой статьи и обнаружить цель её исследования, начнём с того, с чего начинает Александр Ревич свою поэму «20 июня 1941-го»:

В окно вагона ветер резкий

влетал, вздувая занавески,

равнина, оттеснив леса,

вращалась вроде колеса,

звенели ложечки в стаканах,

и слышались соседей пьяных

из коридора голоса,

стучали невпопад колёса,

им подпевал хриплоголосо

нестройный хор о том, как «спят

курганы тёмные», а следом —

«шумел камыш», и с этим бредом —

опять колёса невпопад,

мелькали путевые будки,

платформы, ветки чахлых крон,

и пыльный харьковский перрон

проплыл, как дым от самокрутки,

и в будущее мчал вагон,

оставив позади побудки,

подъёмы, плац и полигон,

сон без просвета в промежутке...

Собственно, надо было бы не останавливаться: ведь этот текст мы прервали произвольно, проявив некое насилие, хотя в самом тексте нет торможений, и всё тут, связанное в тугой узел человеческого бытия, стремглав несётся до последней точки, которой, согласитесь, не избежать и лейтенантику, и «девушке чужой, курносому русому ангелку», и пресловутой миргородской луже, ослепительно блеснувшей на пути следования поезда. Да и что тут вдаваться в подробности, когда с пушкинских ещё времён российская поэма держится на «тяжёло-звонком скаканье по потрясённой мостовой». Без него, без скаканья этого, действие фатально буксует, в результате чего получается нудное, растянутое беспредельно стихотворение. А разве у нас, в том числе у тех, кто составлял гордость советской словесности, не бывало поэм, сплетённых из отдельных лирических выплесков? Сколько угодно.

Александр Ревич жил не в безвоздушном пространстве, и его книга поэм (РИФ «РОЙ», 1994), ставшая, в общем, далеко не ординарным литературным событием, кое в чём всё-таки испытала недостаток кислорода. Он и сам, как истинный художник, признаётся в «Речи»: «Я смыслы образов и звуков множил, так семь десятков лет на свете прожил и только на восьмом заговорил». Вот она, важная, решающая веха в судьбе поэта, объяснившего уже потом, в «Поэме дороги» (2001-й), где тут собака зарыта: «В ночь, когда нас бросили в прорыв, был я ранен, но остался жив, чтоб сказать хотя бы о немногом. Я лежал на четырёх ветрах, молодой, безбожный вертопрах, почему-то бережённый Богом». В этом «почему-то» – вся вселенная, не правда ли?

В книге 94-го года автор в предисловии заявил о своём стремлении «охватить пережитое время и пережитое пространство, вернее – времена и пространства» и как бы подвести итоги, «собрать урожай». Однако пять новых поэм, представленных здесь читателю, свидетельствуют: ни о каком подведении итогов и речи быть не может. Во всех этих вещах такой жизневорот, что впору ждать от поэта и шестой поэмы, и седьмой... да сколько хотите. В них - окончательно сформировавшаяся победительная способность изображать движение, без которого не бывает крупных (ес­тественно, не по количеству строк) полотен. А была ли эта способность в той книге?

Давайте полистаем «Поэму о ранней осени», «Поэму о единственном дне», «По­эму о ненаписанном стихотворении», «Поэму о городе Дубровнике», «Поэму о позднем прощании», «Приморскую поэму», «Дом на Плющихе». Здесь предпочтение нередко отдаётся стоп-кадру. Обратим внимание на некоторые узловые моменты. «Кони нестройно топочут, качаются всадники, горбясь, дорогой и по обочинам тянется конный корпус... На тачанках молчат пулемёты, на лафетах молчат орудья...», «Идёшь, идёшь – всё дождь и дождь...», «Мама, я пока что иду по белому свету, по белому снегу, по хрусткому льду...», «Я плыву в ковчеге. Да, да, в ковчеге. Здесь такой потоп...», «Мы слишком долго говорим с тобой...», «Немало было нам дано за этот краткий день изведать...», «Как эти воды широки!..» «Так вот, в Крыму, в то лето я забылся. О чём писать? О радости? Как скучно!..», «Всё остаётся: радость и утрата. И ничего забыть нам не дано...». Автор иногда сам нажимает на стоп-кран. Ему пока проще находиться в ковчеге, где хватает времени на размышления: «О чём писать?»

Даже в более поздней «Тарханской элегии» действие приобретает порою ход медленноватый, чреватый здравым смыслом: «Ты говоришь: “Тут рядом, в двух шагах семейный склеп”. И вот мы в подземелье, где гроб свинцовый сохраняет прах того, кто краткий век испил, как зелье смертельное, и пусть ему горька бывала чаша жгучего настоя, мятежный дух летал за облака и запросто нырял на дно морское. Так ты сказать бы мог наверняка, а я в ответ: “Мальчишеские бредни”. Но как скажу, когда здесь на века свобода обрела приют последний?» Да и наблюдения попадались того же порядка: «Что это? Дождь как будто перестал, а значит, завтра вёдро, снова лето».

Впрочем, не зря Александр Ревич не только умолял: «Помилуй нас, Господи Боже!», но и уточнял: «Дай глупцам Своё терпенье Божье, дай увидеть истину слепым». Оказывается, и во всеоружии поэтического мастерства можно прозреть. Лирика его последних десяти-пятнадцати лет прошла свою Перестройку, преодолела даже намёк на инерцию слова. Его уже не интересовал чистоган (по нынешней моде – «нал»), он стал достигать цели, тратя на это минимум строк, что было сопряжено с признанием зависимости не от того факта, что «зима белоснежна, весна зелена», а от ВСЕГО ИЛИ НИЧЕГО - то есть от прозы бытия: «Не думать никогда о чистогане, не дожидаться спелых виноградин. Не плачь, мой друг, ведь мы с тобой цыгане, есть конь
у нас, и тот чужой – украден». И верно, всё берётся у жизни, берётся за-ради сотворения своих «пространств», берётся с пониманием того, что значит соотношение поэтической дерзости, с одной стороны, а с другой - «костей смиренных», и «сердца сокрушенного и смиренного».

Уже и «Тарханская элегия», и особенно «Поэма позднего прощания» свидетельствовали о намечавшихся коренных сдвигах в поэтике Александра Ревича, где затеплились «огни церковных тонких свечей» во имя того, чтобы в новых поэмах, как говаривал Белинский, восторжествовало главное для них – «горестная участь личности», которая воплощается не просто через «времена и пространства», а через их совместное движение. И оно, движение, переполняет и «Поэму о доме», и «Первомайскую поэму 1927 года», и «Поэму о русском Париже», и «20 июня 1941-го», и «Поэму дороги». Посмотрите в связи с этим, какова их плотность, какова художественная насыщенность, - притом, что в каждой – не более 130-140 строк! Тем не менее на таком крохотном плацдарме свободно умещаются города, «куда бежали всей деревней от голода и прочих зол», подвал, в котором орудовал сапожник дядя Ваня, вбивая ловко гвозди в каблуки, «игрушки резал мне из чурки, смешные разные фигурки», здесь же – гарцующий по брусчатке военный оркестр, и небо с аэропланами, и дворы с арками, и поля сражений, и чёрная птица «среди химер на Notre-Dame», и южный базар — «...гляди во все глаза, тут столько и питья и корма, а краски! – плахты и платки, дородных статей украинки, бутыли, сало, яйца, кринки, плодами полные лотки и горы красных помидоров. Тут к месту – лужа, в луже – боров. Ну чем не Миргород тебе?», а ещё слободки и станицы Кубани, и «кочки да хвощи», и туманы, и ветра, и дожди, и «мимолётные рощи», и болотца, и кукурузные заросли, и чертополох... Как раз то, что, ошеломительно проносясь мимо, не позволяет ни единому лишнему слову встать поперёк, тормознуть сюжет.

Это касается и строк о, казалось бы, незаметном, абсолютно неуловимом - об исчезновении двадцатого века. И энергетика строк этих поразительна: 

Век уходил, как век Бодлера,

как всякая другая эра,

стоял у крайней полосы,

на Сене искры гладь рябили,

и на какой-то башне били

неумолимые часы.

А как врывается (именно врывается, именно на полном ходу) драма народная в повествование о поездке молоденького лейтенанта, не знающего, что он отправляется прямиком на войну:

Мелькали встречные вагоны,

телятники и пульмана,

порою дух скотопрогонный

врывался с ветром из окна,

порой навстречу шли вагоны,

такие же, как для скота,

но проплывал квадрат оконный,

где за решёткой темнота

и лиц свеченье восковое,

потом внезапно дым стеной

и на площадке тормозной

фуражки и штыки конвоя,

вслед едкий дым и зыбкий зной...

Музыка движения такова, что читатель не успевает среагировать на звуковые чудеса последних (в цитате) четырёх строк (хотя… как не восторгаться тут: «…едкий дым и зыбкий зной»!). Казалось бы, всё неостановимо (вспомните: «Плыл мир, скрипели тормоза»), но поэзия как раз и пользуется этой скоростью, чтобы на контрасте зафиксировать самое важное и передать его «по цепочке»:

Конечно, в памяти короткой

вагон с тюремною решёткой,

штык на площадке тормозной

остались где-то за пределом,

лишь на мгновенье между делом

за маревом мелькнули белым,

за душною голубизной.…

Разве это не напоминает «странный отпечаток неизбежной судьбы», о котором говорит Печорин в лермонтовском «Фаталисте»? Больной России (определение Дмитрия Мережковского) принадлежит душой и телом главный герой всех пяти повествований. Его отец сражался на стороне белых («Поэма дороги»), бежал от красных, скитался, как «самый жалкий нищеброд, словно выбрался из-под земли, чёрный весь от копоти и пыли», «с дорожной палкой и сумой, высохший, нездешний, тонколицый, по глухим просёлкам шёл домой, обходя слободки и станицы», «шёл по пустырям, спал в снегу и прятался в овраге, хлеб выпрашивал у хуторян, примирившись с долей бедолаги». Как болезненно это движение! Но всё равно безостановочно. Ещё более скоротечный и трагический характер приобретает оно, когда разговор заходит о сыне. Как не согласиться с тем, что «мир широк, да некуда уйти от себя, от времени и дома». От дома – в смысле от России, естественно.

Помнится, совсем в другом году,

двадцать с лишним лет спустя, из плена

с посохом и торбою бреду,

видно, суждено мне на роду

повторить такое непременно.

Видно, так. Иначе – почему

мне пришлось однажды самому

испытать дорогу и суму,

спать в омётах, зарываться в сено...…

Легко сказать - «из плена»...… Сегодня нам доподлинно известно, как это бывало (приговор трибунала гласил: «Сдался в плен и сдал своих солдат! …К высшей мере!.. заменить!.. штрафбат!..»). А в поэме события, требующие особых изобразительных средств, мелькают, мелькают, мелькают, не становясь от этого мельче, - наоборот, центрифуга действия усиливает перегрузку.

Может, вывезет ещё кривая?

Жизнь идёт, размерен стук колёс,

мчит состав, дай Бог – не под откос,

мчат вагоны, стук не прерывая,

ничего, что за спиной конвой,

что вокруг штыки загранотряда,

слава Богу, кончено с тюрьмой,

всем паёк положен фронтовой,

живы все, чего ещё нам надо?

И в этом селевом потоке «молодой безбожный вертопрах» радуется тому, что «на исходный выведут рубеж, а потом – наперевес винтовки и – на колья проволочных мреж без артиллерийской подготовки»! Зачем же Верховному Главнокомандующему было ради вот таких тратить снаряды? Это уже не «вертопрах», а поэт спрашивает, оглядываясь назад: «Чем вся эта скорость обернётся?» А герой наш, воспринимающий за своей спиною конвойных как нечто само собой разумеющееся, выдыхает в белый свет: «Снится мне: отец идёт пешком с посохом корявым и мешком от станицы – по степи – к станице, то ли сам иду я с посошком по степи... ещё мне что-то снится».

Может быть, в трибунале заседал уже знакомый нам дядя Ваня («Поэма о доме»), сапожник, истязатель нянечки, деревенской женщины Татьяны, любивший надевать по праздникам «шлем со звездой, бекешу с бантом», спешить навстречу «оркестрам, флагам и речам»? Предположение это правомерное. Для мальчика, будущего штрафбатника, было потрясением, когда

...однажды в полдень жаркий,

в чьём солнце плавился квартал,

при выходе из нашей арки

я дядю Ваню увидал.

Он шёл босой, в рубахе рваной,

с подбитым глазом, в бороде,

передо мной был взгляд стеклянный,

каких не видел я нигде.

Он шёл, меня не узнавая,

он шёл, не видя ничего,

и уходила мостовая

из-под нетрезвых ног его.

Никакой статики! Отсюда и достоверность, подкрепляемая глаголами «увидал», «видел», «видя». Она подкрепляется и всюду звучащими песнями тех лет: «Как машинист машиной правит, а кочегар баланду травит», «На бой кровавый...», «Мы в бой пойдём...», «Марш, марш, вперёд...», «Катюша», «Закурим по одной...», не песнями даже, а их обрывками, похожими на клочья паровозного дыма, которые рвутся встречным ветром. Уходящая из-под ног мостовая помогает нам понять основное:
«Я снова мальчик, снова трушу, хотя всё знаю наперёд, когда Россия прямо в душу в дымину пьяная бредёт».

И снова – картины детства («Первомайская поэма 1927 года»). И снова – «стран­ный отпечаток неизбежной судьбы». Мы уже наблюдали, как разминулись два эшелона: один - на войну, а другой - с зеками и их конвоирами. А в этой поэме одновременно двигаются в разные стороны праздничные колонны с красными знамёнами и ликующей медью и совсем иная, скорбная колонна:

...И помню, замер я от звона,

стального лязга кандалов.

Кому взбрело на ум такое:

на праздник, Господи прости,

под сотнею штыков конвоя

колонну узников вести?..

Брели сермяжные халаты

под звон цепей, под лязг оков,

ступали серые солдаты

друг с другом скованных полков,

как по Владимирке когда-то

в цепях на каторгу брели

рабы сермяжного халата,

сыны моей родной земли.

Отзвуки этого кошмара мы находим и в «Поэме о русском Париже» («тогда ещё шёл век двадцатый»), в трактире, «где две гитары на эстраде и “две гитары за стеной”», где «так на звук ложилось слово, что рядом, путаясь в словах, вдруг стали подпевать французы и все, пришедшие в кабак». Вот уж горечь; помните: «Есть конь у нас, и тот чужой – украден». Потому-то и печаль: ведь «под гитары пели внуки изгнанников страны моей». В данном случае не только смещаются пространства, но и пересекаются времена. Вот чем обернулась «вся эта скорость». Поэт и рад бы, как некогда, передвигаться по лону вод в чисто умозрительном ковчеге, да не выходит уже, - иные горизонты у него: «Мог бы я уйти за тот предел, слиться с бором, с лиственною кущей, но рукой зачем-то прикипел к поручню тюрьмы своей, бегущей в неизвестность...»

Новыми поэмами Александр Ревич, «пленник эпохи», воссоздал-таки «горестную участь личности» и, говоря словами из его же стихотворения, «возвратился на свою Итаку». В этих стихах – отчётливейший гул движения «времён и пространств»: «Смутный путь, сомнительная эра, и куда кривая занесла! Что нам до Итаки, до Гомера! Но горят мозоли от весла». Что ж, такими мозолями можно гордиться.

Владимир МОЩЕНКО

 

ПОЭМА О ДОМЕ

Был дом, как дом: водились мыши,

чадили печи, пол скрипел,

за окнами белели крыши,

шел снег... а дальше был пробел...

нет, помнится, мигали свечи

(должно быть, гас ночами свет),

как сказано, чадили печи,

но, слава Богу, был обед —

свекольник с ячневою кашей,

порой из крана шла вода,

охрип рояль в квартире нашей,

а время двигалось тогда

с медлительностью черепашьей.

 

В те дни так жили города,

куда бежали всей деревней

от голода и прочих зол,

и это было злободневней,

чем агитпроп и комсомол,

но злоба дня, как быль о Плевне,

мне видится в эпохе древней,

когда пешком ходил под стол,

когда отец мой безработный,

служивший в белых на беду,

карябал на бумаге нотной

под Баха фуги.

Речь веду

про то, что лишь по слухам знаю,

но все же слышал в том году,

когда ворочался без сна я,

скрипучих половиц хорал:

отец бродил, когда все спали,

и на простужен

knnr.ru

Александр Ревич — Журнальный зал

Список публикаций

Прощание с веком

журнал Дружба Народов 2001/1

Огромный мир вливается в зрачки

журнал Дружба Народов 1998/7

Открытое письмо А. Дидурову

журнал Дружба Народов 1998/11

27 января по старому стилю

журнал Дружба Народов 1999/6

…Та ладонь, что махнула прощально

журнал Дружба Народов 1999/7

… Забываю о плоти, только в звуке живу

журнал Дружба Народов 2000/9

журнал Арион 1996/4

СТИХИ: ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

журнал Новый Мир 1994/8

Тарханская элегия

журнал Новый Мир 1996/6

Пыльца в луче

журнал Новый Мир 1998/10

журнал Арион 2001/3

Выпита полная чаша…

журнал Дружба Народов 2001/11

На ветрах эпохи

журнал Дружба Народов 2002/5

А век твой был один во всей вселенной…

журнал Дружба Народов 2003/1

Потом был свет и солнце за окном…

журнал Дружба Народов 2003/10

Все это было, было, было…

журнал Дружба Народов 2004/4

«Кто знает…»

журнал Дружба Народов 2004/5

…По ступенькам звукоряда

журнал Дружба Народов 2004/11

Лето в Голицыне

журнал Дружба Народов 2005/5

Цена жизни

журнал Дружба Народов 2005/5

Воспоминания о Златоусте

журнал Дружба Народов 2006/2

Записки поэта

журнал Дружба Народов 2006/6

Две поэмы

журнал Дружба Народов 2006/9

Владимир Мощенко. Блюз для Агнешки

журнал Знамя 2008/2

Эшелоны стучат

журнал Дружба Народов 2008/9

Перед светом

журнал Дружба Народов 2010/10

Наш мир еще не начат

журнал Дружба Народов 2011/5

Мир людей, голубей и растений

журнал Дружба Народов 2011/11

Вкус железной воды

журнал Интерпоэзия 2011/3

Воля «свободного поля»

журнал Дружба Народов 2012/5

Поэма о плывущих облаках

журнал Дружба Народов 2012/7

Перед светом

журнал Дружба Народов 2012/12

Перед светом

журнал Интерпоэзия 2012/4

Стихи и переводы

журнал Дружба Народов 2014/11

журнал Интерпоэзия 2014/4

журнал Дружба Народов 2015/5

magazines.gorky.media

Ревич, Александр Михайлович — Википедия

Алекса́ндр Миха́йлович Ре́вич (настоящее имя — Рафаэль Михайлович Шендерович;[1]2 ноября 1921, Ростов-на-Дону — 24 октября 2012, Москва) — русский поэт и переводчик.[2] Лауреат Государственной премии России.

Семья[править | править код]

Отец, Михаил Павлович (Файбишевич) Шендерович, происходил из многодетной семьи дамского портного, был младшим офицером в Добровольческой армии, учился в Петербургской консерватории по классу виолончели А. В. Вержбиловича.[3][4][5] Мать — врач Вера Рафаиловна Сабсович (?—1963), из семьи врачей (её родители — Рафаил Лазарович Сабсович и Розалия Елиазаровна Сабсович, урождённая Ревич,[6] — руководили частной лечебницей Сабсовичей в Ростове), приходилась племянницей жене С. М. Кирова Марии Львовне Маркус (1885—1945), заведующей трудпрофилакторием Института экономики АН СССР.[7][8]

Сестра матери, Елизавета Рафаиловна Сабсович, была замужем за скульптором Иовом Корниловичем Алтуховым (1884—1937). Дядя (муж сестры отца, меццо-сопрано Елены Павловны Шендерович) — советский отоларинголог и онколог, профессор Давид Иосифович Зимонт (1883—1961), основатель и первый заведующий кафедры болезней уха, горла и носа Ростовского медицинского института (1931—1953).[9][10][11] Двоюродный брат — пианист, концертмейстер, профессор Евгений Михайлович Шендерович (1918—1999).[12]

Родители расстались, когда Александру было 6 лет; отец был расстрелян немцами в 1942 году под Таганрогом.

Жена — Мария Исааковна Ревич (1922—2014).

Похоронен на Ваганьковском кладбище.

Творческий путь[править | править код]

До Великой Отечественной войны учился в военном училище пограничных войск в Орджоникидзе, вышел из него лейтенантом и сразу был отправлен на фронт. В Одесской области попал в плен, бежал, прошёл пешком всю оккупированную Украину, снова был захвачен немцами попытке при перейти линию фронта в районе Таганрога, снова побег и переход через замерший Таганрогский залив, добрался до «своих», в результате в декабре 1941 года им занимался Особый отдел Южного фронта, позже переименованный в СМЕРШ. Следом — штрафбат, тяжёлое ранение при переправе через реку Донец, восстановление в офицерских правах, ордена, демобилизация после третьего ранения. Награждён орденами Отечественной Войны 1[13] и 2 степени, Красной звезды (за побег из плена в 1958 г.), 24 медалями, в том числе «За оборону Сталинграда».

Литературный псевдоним Ревич — девичья фамилия бабушки по материнской линии, врача Розалии Элиазаровны (Лазаревны) Сабсович (1860—1942).[6]

После демобилизации в 1945-46 гг. учился на историческом факультете Ростовского-на Дону гос. Университета, в 1947 г. в МГУ на историческом факультете, в 1947—1951 студент Литературного института им. Горького (поэтический семинар П. Антокольского, окончил в 1951 г.). Преподавал на кафедре художественного перевода Литинститута с 1994 по 2011 год, профессор.

Как поэт-переводчик начинает активно печататься с начала 1950-х годов, переводит многих польских поэтов, в том числе Мицкевича, Галчинского, Ружевича и других, сам пишет стихи по-польски, публикуемые в Польше. В 1970-е годы начинает переводить с французского — Верлена, Бодлера, Рембо, но главным делом его переводческой жизни стал перевод книги Верлена «Мудрость» и полный перевод «Трагических поэм» Агриппы Д’Обинье (вышел в 1996 году, отмечен Государственной премией РФ). С 1962 года — член Союза писателей СССР.

Книги стихов Ревича начинают издаваться с 1970 г.

Поэзия[править | править код]

  • След огня: Стихи, поэма. М.: Советский писатель, 1970
  • Единство времени: Стихи. М.: Советский писатель, 1977
  • Поэмы. — Предисловие И. Сельвинский, Н. Панченко, Евг. Рейн. — М.: РИФ «РОЙ», 1994. — 96 с.; 1000 экз. — ISBN 5-89956-019-3
  • Говорят поля. — М.: РБП, 1995. — 7 с., включая обл.; — ISBN 5-7612-0227-1 (Рекламная библиотечка поэзии) (50 лет Великой Победы)
  • Чаша: Стихотворения. Поэмы. Переводы. — М.: Ладомир, 1999. — 207 с.; портр. — ISBN 5-86218-305-1
  • Дарованные дни: стихи, поэмы, переводы. — М.: Время, 2004 (Екатеринбург: ГИПП Урал. рабочий). — 735 с., [4] л. ил., портр.; В пер. — ISBN 5-94117-062-9 (Поэтическая библиотека)
  • Из книги жизни: Поэмы, записки поэта. — М.: Радуга, 2007. — 286 с.; В пер. — ISBN 978-5-05-006406-6
  • Позднее прощание: Лирика, поэмы, записки. — М.: Русский импульс, 2010. — 479 с.; В пер. — ISBN 978-5-902525-35-7
  • Перед светом: О войне. О Москве. М.: Русский импульс, Издательский дом «Вече», 2013.
  • А в небе ангелы летят. Военные стихи и поэмы. М., 2013

Переводы[править | править код]

  • Гадагатль А. М. Песнь об ауле. / Пер. с адыгейского. Краснодар, 1954
  • Джонуа Ч. У подножья горы. / Пер. с абхазского. М., 1961
  • Йондо Э. Э. Камерун! Камерун! / Пер. с французского. М., 1963
  • Имерманис А. Земля во Вселенной одна. / Пер. с латышского. М., 1967
  • Озга-Михальский Ю. Полнолуние. М., 1967. В соавторстве с О. Ивинской
  • Броневский В. В мазовецких открытых просторах. Варшава, 1973
  • Амадо Эрнандес. Зерна риса. / Перевод с тагальского. М., 1971
  • Амир Хосров Дехлеви. Восемь райских садов. Пер. с фарси. М., Художественная литература, 1975
  • Вациетис О. Часы разной длины. М., 1977. В соавторстве с О. Чухонцевым
  • Песни Шираза. М., 1987
  • Т. Агриппа д’Обинье. Трагические поэмы. М., 1993
  • Паломник: Страницы европейской поэзии XIV—XX веков. / В переводах А. Ревича. — М.: Этерна, 2007. — 560 с. ISBN 978-5-480-00140-2
  • C итальянского — Франческо Петрарка
  • C сербско-хорватского — Гекторович, Налешкович, Димитрович, Ранино, Баракович, Златарич, Примович, Мажебрадич, Гундулич, «Юнацкие песни»
  • C французского — де Перье, Ронсар, д’Обинье, дю Бартас, Малерб, де Ренье, Расин, Гюго, Мюссе, Нерваль, Бодлер, Верлен, Рембо, Малларме, Гийом Аполлинер, Луи Арагон, Жакоте, Тролье
  • C немецкого — Гёте, Тик, Брентано, Гейне
  • C польского — Бродзинский, Мицкевич, Словацкий, Бервинский, Ленартович, Сырокомля, Аснык, Тетмайер, Тувим, Броневский, Ивашкевич, Галчинский, Ружевич, Пшибось, Бачинский
  • C английского — Сидни, Мур
  • C греческого — Варналис, Рицос, Паламас, Соломос (совместно с А. А. Тарковским).
  • Слушай, память…: Переводы с французского; [сост. Ю. Покровская]. — М.: Русский импульс, 2014. — 639 с.: ил., портр. — ISBN 978-5-902525-60-8

Лауреат Государственной премии России за перевод книги Агриппы Д’Обинье Трагические поэмы (1999, за эту работу ему была присуждена также Премия Мориса Ваксмахера), премии «Мастер» (2007), премия «Венец» (2008) за книгу стихов и поэм «Дарованные дни».

  • Евтушенко Е.[1] Драгоценно запоздалый. Новые Известия. 12.03.2010]
  • Климова Г.[2] Самая малость на дне. Дружба народов. 2007, 11.
  • Анненков А. «Мы не сдали ни земли, ни небес, ни развалин». Дружба народов,2014, № 5
  • Езерская К. Возрождение Возрождения. Литературная газета, 2007, 21-27 ноября
  • Игрунова Н. Дружба народов, 2011, № 11
  • Калашникова Е. «Я никогда не считал, что перевод -это донорство». Русский журнал. 05.05.2001
  • Климова Г. «Дай речи течь, пока она жива…». Дружба народов, 2012, № 12
  • Смирнов А. Русский Агриппа. Новый мир, 2000. № 8.
  • Смирнов А. Пока не осушена чаша. О книге А. Ревича Чаша. 1999. «Новый Мир» 2000, № 8
  • Чкония Д. Фомула Ревича. Дружба народов, 2008, № 3

См. также в книге «А человек зовет человека: воспоминания об Александре Ревиче» [сост. Г. Д. Климова ,С. А. Надеев]. -М.: Русский импульс, 2014._480с.:

"Александр Ревич (1921—2012) выдающийся мастер художественного перевода и замечательный поэт. Его переводы на русский язык Поля Верлена, Артюра Рембо, Франческо Петрарки, Генриха Гейне, Филиппа Сидни, Адама Мицкевича, Константы Ильдефонса Галчинского, Тадеуша Ружевича, Яниса Рицоса, Амира Хосрова Дехлеви и многих других поэтов известны ценителям настоящей поэзии. Шедевр его переводческого творчества — «Трагические поэмы» Агриппы д, Обиньи удостоен Государственной премии России. Об Александре Ревиче пишут, что он «стер разницу между понятиями „поэт“ и „переводчик“».

В последние годы изданы стихи и поэмы самого Александра Ревича. О его поэзии в разное время писали Илья Сельвинский: „Поэма Ревича — не лирическая поэма, но будучи эпической, она полна такого воспаленного лиризма, как дай бог всякому“, Евгений Рейн — „Сквозь эти стихи пробивается подчас нечто очень значительное, какой-то ток, идущий из самого сердца нашей литературы“ и другие поэты.

Одна из основных тем творчества поэта-фронтовика — военная и Ревич посвятил ей многие стихи и поэмы.

В этой книге собраны воспоминания об Александре Ревите его близких, друзей, коллег-литераторов, студентов кафедры художественного перевода Литературного института им. Горького.»

ru.wikipedia.org

Сила – когда ты себя одолел… / Поэзия / Независимая газета

Две посмертные книги переводчика, солдата и поэта

Даже на войне человек ищет единения с природой. Иллюстрация из книги

Александр Михайлович Ревич ушел из жизни в 2012 году. Масштаб этой потери, значение такого поэта четче становится с годами – воистину, большое видится на расстоянии. Повод для нынешнего разговора – две недавние посмертно вышедшие книги Ревича.

Александр Ревич.
А в небе ангелы летят:
Военные стихи и поэмы.

– М.: Этерна, 2013.
– 480 с.

Биография Александра Ревича – основа для приключенческого романа. Военное училище погранвойск, после которого сразу фронт, потом плен, побег и – плен у своих. Допросы в Особом отделе (затем СМЕРШ), штрафбат вместо высшей меры, ранение, восстановление в правах, фронт, бои, демобилизация после третьего ранения. Орден Красной Звезды. Литинститут, первые публикации. Стихи не давали печатать – он был дважды клейменный: беспартийный и еврей. Поэтому стал заниматься переводами – как Ахматова, Пастернак, Тарковский и десятки других поэтов, которым также не давали печатать свое.

Первая книга стихов вышла лишь в 1970 году. До этого были переводы: с английского, немецкого, французского, польского, греческого, итальянского, сербохорватского... Ревич – один из безусловных классиков отечественной школы перевода. Выбирал всегда лучшие образцы западной культуры: Петрарка, Гете, Гейне, Мицкевич, Тувим, Галчинский. По его словам, «только великих и стоит переводить… Себя надо только поднимать, только тянуть и тянуться до великих, до гениев».

Особое место в творческой работе Ревича занимала французская поэзия: Ронсар, Гюго, Бодлер, Верлен, Рембо, Малларме, Аполлинер, Арагон. И вершина его переводческой деятельности – «Трагические поэмы» Агриппы д’Обинье. За этот труд – который, убежден, можно поставить рядом с «Дон Кихотом» Николая Любимова, «Божественной комедией» Михаила Лозинского, «Фаустом» Бориса Пастернака, – Ревич был награжден Государственной премией. Эти – и другие – авторы вошли в сборник «Слушай, память…». И еще – удивительные переводы Ревичем стихов Лермонтова на французский…

Сам Ревич о переводе говорил так: «…переводчик поэзии в высшем проявлении своего таланта переводит не столько текст, сколько то, что за этим текстом скрывается, то есть страну, время, атмосферу, коллизии, героев». И – совершенно неожиданно об одной из главных составляющих профессии: «Переводчик должен уметь плакать».

Александр Ревич.
Слушай, память…
Переводы с французского.

– М.: Русский мир, 2014.
– 640 с.

Сборник «А в небе ангелы летали» – книга жизни Ревича. От самого ее начала, когда он был совсем молодым человеком, не знавшим войны: «Я еще никого не убил,/ Просто жил я тогда, просто был,/ И текла река – белое олово –/ Вдоль откоса песчаного голого».

Одно из важнейших событий во фронтовой биографии Ревича – участие в обороне Сталинграда: «Мы держались за эту землю зубами,/ Вкус ее остался у нас на зубах,/ мы держались за эти голые стены,/ за эти заснеженные подвалы,/ за скованные морозом/ речные воды,/ за это небо…/ Мы не сдали ни земли,/ ни небес,/ ни развалин…/ Этот город мой навсегда,/ как бы его ни назвали».

Мало кто так писал о человеке на войне: «Разве больно металлу,/ когда его плющит кувалда?/ Разве больно волне,/ когда ее рассекает весло?/ Но стонет металл под кувалдой/ и всхлипывает вода под веслом./ А человек о боли молчит».

Нераздельно сосуществуют в стихах война и мир, жизнь и смерть. Как тут не вспомнить стихи Александра Межирова (одного из самых любимых поэтов Александра Ревича), сказавшего: «Мы писали о жизни, о жизни,/ неделимой на мир и войну».

Очень хорошо – умно и точно – выполнено художественное оформление книги. Издание насыщено фотографиями, они следуют через каждые три-четыре страницы. Под ними нет подписей – кто снимал, когда, что. Это не имеет значения – ведь на фото одна Война. Тяжелая, тягостная, кровавая. Танки, окопы, наступления… Очень много фото развалин – опять же не указано, где снято, потому что война везде есть разрушение мирной жизни, оставляющее города в руинах. На одних фото идет бой, на других – бойцы отдыхают в перерыве между боями: кто-то ест, трудно держа ложку, кто-то гладит котенка, бог весть как попавшего туда, кто-то просто сидит, наслаждаясь минутным покоем, – как знать, быть может, это последний в жизни отдых…

В «мирных» стихах – пронзительное чувство единения с миром: «Воин-беркут и аист-патриций,/ плавный лебедь и сыч круглолицый,/ и воробушки, и соловьи,/ и сороки, и прочие птицы,/ все вы – братья и сестры мои».

Неразрывность связи человека и всего окружающего соединяется с мыслями о поэзии: «В царстве березовом, в царстве еловом,/ где поутру тишина, как в раю,/ Господи, ты одари меня словом,/ часто смертельным, как пуля в бою».

И постоянно душа возвращается к войне: «Ах, Одесса, славный город,/ ах ты, старый попугай,/ что накаркал нам, бездельник?/ И о чем шумел бульвар?/ Воскресенье – Божий дар,/ завтра будет понедельник». Это написано 22 июня 2008 года – о воскресенье 22 июня 1941 года...

Стихи Ревича не просто запоминаются – они ложатся на сердце. Прочитав их, трудно представить, как можно было жить без строк: «Сила – когда ты себя одолел,/ Все остальное – бессилье». 

Комментарии для элемента не найдены.

www.ng.ru

Александр Ревич – биография, книги, отзывы, цитаты

Александр Михайлович Ревич (настоящее имя — Рафаэль Михайлович Шендерович) — русский поэт и переводчик. Лауреат Государственной премии России.

Отец, Михаил Павлович (Файбишевич) Шендерович, происходил из многодетной семьи дамского портного, был младшим офицером в Добровольческой армии, учился в Петербургской консерватории по классу виолончели А. В. Вержбиловича. Мать — врач Вера Рафаиловна Сабсович (?—1963), из семьи врачей (её родители — Рафаил Лазарович Сабсович и Розалия Елиазаровна Сабсович, урождённая Ревич, — руководили частной лечебницей Сабсовичей в Ростове), приходилась племянницей жене С. М. Кирова Марии Львовне Маркус (1885—1945), заведующей трудпрофилакторием Института экономики…

Александр Михайлович Ревич (настоящее имя — Рафаэль Михайлович Шендерович) — русский поэт и переводчик. Лауреат Государственной премии России.

Отец, Михаил Павлович (Файбишевич) Шендерович, происходил из многодетной семьи дамского портного, был младшим офицером в Добровольческой армии, учился в Петербургской консерватории по классу виолончели А. В. Вержбиловича. Мать — врач Вера Рафаиловна Сабсович (?—1963), из семьи врачей (её родители — Рафаил Лазарович Сабсович и Розалия Елиазаровна Сабсович, урождённая Ревич, — руководили частной лечебницей Сабсовичей в Ростове), приходилась племянницей жене С. М. Кирова Марии Львовне Маркус (1885—1945), заведующей трудпрофилакторием Института экономики АН СССР.

Сестра матери, Елизавета Рафаиловна Сабсович, была замужем за скульптором Иовом Корниловичем Алтуховым (1884—1937). Дядя (муж сестры отца, меццо-сопрано Елены Павловны Шендерович) — советский отоларинголог и онколог, профессор Давид Иосифович Зимонт (1883—1961), основатель и первый заведующий кафедры болезней уха, горла и носа Ростовского медицинского института (1931—1953). Двоюродный брат — пианист, концертмейстер, профессор Евгений Михайлович Шендерович (1918—1999).

Родители расстались, когда Александру было 6 лет; отец был расстрелян немцами в 1942 году под Таганрогом.

До Великой Отечественной войны учился в военном училище пограничных войск в Орджоникидзе, вышел из него лейтенантом и сразу был отправлен на фронт. В Одесской области попал в плен, бежал, прошёл пешком всю оккупированную Украину, снова был захвачен немцами попытке при перейти линию фронта в районе Таганрога, снова побег и переход через замерший Таганрогский залив, добрался до «своих», в результате в декабре 1941 года им занимался Особый отдел Южного фронта, позже переименованный в СМЕРШ. Следом — штрафбат, тяжёлое ранение при переправе через реку Донец, восстановление в офицерских правах, ордена, демобилизация после третьего ранения. Награждён орденами Отечественной Войны 1 и 2 степени, Красной звезды (за побег из плена в 1958 г.), 24 медалями, в том числе «За оборону Сталинграда».

Литературный псевдоним Ревич — девичья фамилия бабушки по материнской линии, врача Розалии Элиазаровны (Лазаревны) Сабсович (1860—1942).

После демобилизации в 1945-46 гг. учился на историческом факультете Ростовского-на Дону гос. Университета, в 1947 г. в МГУ на историческом факультете, в 1947—1951 студент Литературного института им. Горького (поэтический семинар П. Антокольского, окончил в 1951 г.). Преподавал на кафедре художественного перевода Литинститута с 1994 по 2011 год, профессор.

Как поэт-переводчик начинает активно печататься с начала 1950-х годов, переводит многих польских поэтов, в том числе Мицкевича, Галчинского, Ружевича и других, сам пишет стихи по-польски, публикуемые в Польше. В 1970-е годы начинает переводить с французского — Верлена, Бодлера, Рембо, но главным делом его переводческой жизни стал перевод книги Верлена «Мудрость» и полный перевод «Трагических поэм» Агриппы Д’Обинье (вышел в 1996 году, отмечен Государственной премией РФ). С 1962 года — член Союза писателей СССР.

Книги стихов Ревича начали издаваться с 1970 года.

Жена — Мария Исааковна Ревич (1922—2014).

Похоронен на Ваганьковском кладбище.

www.livelib.ru

Александр Ревич — Мартовский снег. Это было все во время оно…

Это было все во время оно, стон стоял на реках Вавилона, воздвигали дамбы, тек металл, хор парадным маршам подпевал, и без колокольного трезвона праздник в дни урочные бывал, было все, но хлеба было мало, пацанва в охотку жмых жевала, пухли ноги, шел лесоповал, танцы на дощатой танцплощадке были в летний вечер жизнь назад, трубы были хриплы, доски шатки, флаги красны, а портрет усат, и глядел он с каждого фасада, виделся во сне и наяву над аллеей городского сада, на Манежной площади, в хлеву, как и в нашей, помнится, казарме и в конюшне эскадронной, где был портрет, всех прочих лучезарней, чтоб вздыхали кони об узде.

Власть. И сам я в жизни офицерской, обретая в голосе металл, даже несмотря на норов дерзкий, генералом все-таки не стал, все-таки чего-то не хватало: может, бессердечия борзой? Мало было в голосе металла, брал за сердце голос со слезой, так хотелось и на поле брани, когда рвался в двух шагах тротил, слушать: «На воздушном океане…» Слушать: «Хоры стройные светил».

Было это все в эпохе давней, всяко было, но за годом год лес желтел, снимались утки с плавней, красные знамена нес народ, а бывало и наоборот: с голоду опухшие крестьянки на трамвайной падали стоянке, мертвых малышей прижав к себе, хутора пустели, и на это равнодушно с каждого портрета тот глядел, кто равен был судьбе, хоть немногим зрячим, чаще зэкам, виделся совсем не человеком, понимали: нет на нем креста, а для тысяч был он свят и вечен. Что с нас взять? Во все века лепечем: «Добрый царь, министры сволота».

Наконец подведена черта.

Было снежно, было хмуро, сыро, толпы шли Москвой в Колонный зал проводить в последний путь кумира. Господи! Угасло солнце мира! Господи! Ведь кто-то так сказал! И под всхлипы непогоды вдовьи Третий Рим вздымал свои холмы, веяло боями в Подмосковье, холодом смертельным Колымы.

Колыма. Да что там знали мы о делах покойного, да что там знание, когда повсюду страх, страх в толпе и одиноких снах, странный, безотчетный, с приворотом.

Талый снег стекал за воротник, люди шли и шли Цветным бульваром, к Трубной шли, к Неглинной напрямик: тесно было малым, тесно старым, одиноким путникам и парам, как и этим двум в тугом кольце: пятилетний мальчик на отце примостился, оседлав заплечье, так вот и брели, брели себе прямо через площадь, по Трубе молчаливые гурты овечьи, из рядов не выходил никто, люди зябко кутались в пальто, в телогрейки ватные и шубы, шли плечом к плечу, нутром к нутру, заслоняли лица на ветру, и от холода стучали зубы. Мальчик шею стискивал отцу, погоняя валенком в галоше, чтобы тот шагал, как на плацу, побыстрей, не ощущая ноши, две души, две капли, два тепла плыли в этой медленной лавине, руслом каменным толпа текла, вдруг остановилась посредине улицы, и тут сдавило так, что не продохнуть, и в этой свалке чей-то в ухо угодил кулак, рядом чей-то всхлип раздался жалкий, причитанья, крики впереди… — Что случилось? Что там? Погляди! Детский визг и окрик петушиный, стоны, плач, отборный матерок. Грузовые грузные машины вздыбились плотиной поперек. Неужели все? Конец? Так рано! Как-то все случилось невзначай. В дамбе нет ни щели, ни прорана, нет лазейки. Родина, прощай! Все прощай, и зелень майской рощи, свет в окошке, мать, жена и теща, и сидящий на закорках сын, но толпы безжалостная сила влево вынесла и протащила вдоль стены кирпичной — до машин остается где-то метров сотня — вновь стихия тащит вдоль стены, и внезапно рядом подворотня. Эй! Сюда! Скорее! Спасены.

Двор чужой, какая-то контора с вывескою «Пиломатерьял». Двое тяжко дышат у забора. — Папа, я галошу потерял. — Привыкай, мой маленький, к потерям. Слышишь там за подворотней крик? Мы в спасенье верим и не верим, ты еще к такому не привык. Вновь за подворотней вопли, крики, стоны, гром, похожий на стрельбу, а толпа валит через Трубу, словно там погром царит великий, словно из своих последних сил сотворил покойный эти бредни, словно требы требовал последней тот, кто в ночь навеки уходил, в свой родной кромешный мрак отчалил, сея гром, похожий на стрельбу.

Вождь в Колонном зале спал в гробу, а вокруг наследники молчали, и никто бы уловить не мог на застывших лицах тень печали, так был каждый величав и строг, на лице вождя, таком же строгом, брезжил страх, заметный только им, сколько лет ходили все под ним, только он и сам ходил под Богом. Плыл в цветах, в огнях Колонный зал, снежное гуляло предвесенье, и пока еще никто не знал, что это — конец или спасенье?.

20 октября 2003 г.

poemata.ru

Ревич, Александр Википедия

В Википедии есть статьи о других людях с фамилиями Ревич и Шендерович.
Александр Ревич
Дата рождения 2 ноября 1921(1921-11-02)
Место рождения Ростов-на-Дону, РСФСР, СССР
Дата смерти 24 октября 2012(2012-10-24) (90 лет)
Место смерти Москва, Россия
Гражданство  СССР →  Россия
Род деятельности поэт, переводчик
Жанр поэзия
Язык произведений русский
Премии
Награды
26 медалей
Произведения в Викитеке
 Медиафайлы на Викискладе

Алекса́ндр Миха́йлович Ре́вич (настоящее имя — Рафаэль Михайлович Шендерович;[1]2 ноября 1921, Ростов-на-Дону — 24 октября 2012, Москва) — русский поэт и переводчик.[2] Лауреат Государственной премии России.

ru-wiki.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.