Александр нестругин стихи


Александр НЕСТРУГИН. Я ТАК ЖИВУ… Стихи

 

Александр НЕСТРУГИН

Я ТАК ЖИВУ…

 

ГИМН

Губами дрогну, – звукам гимна

Навстречу… А вот петь – боюсь:

Вспухают в горле, как ангина,

Слова, в которых жив Союз –

Ещё могучий и единый,

Бедой не прибранный к рукам,

Моим не верящий сединам –

И новым ханам и князькам.

Гагаринской улыбки светом

Поднявшийся – за облака!

…Да, там махала партбилетом

Едва ль не каждая строка.

И в этом было мало прока…

И, скопом, их смахнули в грязь,

И – скопом – растоптали строки,

Где Русь – Великою звалась.

 

* * *

Век отцовский… Вехой – холмик

Со звездой… И – грай вороний.

А обочь – страна ли, холдинг –

С девяностых – похоронный.

 

Четверть века серп хоронят

И, с того же флага снятый,

В гроб не могут втиснуть молот –

Очень уж велик, проклятый!

 

Речка вся ушла в ольховник.

Клёном все дворы забило.

Вороньё кружит, где холмик

Со звездою… Не забыло!

 

РОВЕСНИКУ

По правому делу Победы собрат,

Не встанут меж нами

Ни спасший страну Богородицы плат,

Ни красное знамя.

 

На почвах свинцовых была так редка

Победная поросль.

И воздух Победы – до дна, до глотка –

Мы пили – не порознь.

 

В былом нам главнее – не распря, не спор:

На щит свой сумели

Поднять мы Отчизны отвагу и скорбь

В отцовской шинели.

 

Лишь вместе мы – отчее слово, народ,

Взмах памяти острой –

И отблеск её: «Коммунисты, вперёд!»

И – «Братья и сёстры!..».

 

И мы для иных, не пристрастных, времён

Запомнить сумеем:

И знаменем красным наш век осенён,

И крестным знаменьем.

 

КОЛЬЦЕВАЯ

На жизнь хватало – рублёвки мятой,

И жизнь бурлила, а не стекала…

Как газировка из автомата –

С дымком сиропа на дне стакана!

 

На жизнь хватало – звонков трамвая,

Колёс и рельсов вечерней спевки…

И кружки пива, где кольцевая, –

За двадцать, вроде… и две копейки!

 

И с губ ронялись, помимо сора,

Слова, что жили – лучась, кручинясь.

И жизнь сходилась для разговора

О том, что с нею, дурной, случилось.

 

И всё, что лили в Кремлёвском зале,

Тут и паялась, тут и лудилось,

И не делилась, не расползалась

Страна большая – в кружок сходилась.

 

…Всё разобрали – страну и рельсы –

На лом, в карманы… Где кольцевая,

Сигналят в пробках «рено» и «мерсы»,

А я, сутулясь, всё жду трамвая.

 

СЛОВО И ПОЛЕ

Что ни строка, то в терновом венце роковом…

Речь, ты свеча – или дремлющий пал на Руси?

…Полю же – сеять и жать. Ну и – пот вытирать рукавом

То перелеска, то пыльной лесной полосы.

 

Всё-то мы слова выводим особенный сорт,

Тешимся думкой, что хлеба важнее оно.

…Поле, вдыхая колючую ость и осот,

В тёмных ладонях несёт золотое зерно!

 

Слово, прошу: первородство своё уступи,

Чтобы миры прозревала строка на веку –

Узким прокосом, где бабушка вяжет снопы,

Век собирая рассыпанный – по колоску…

 

СТЁЖКИ

                           Светлане Ляшовой-Долинской

Нет слов, а песенка не спета…

Здесь, от тепла и до тепла,

В низах, в глазах не Стикс, не Лета –

Сквозь лозы родина текла.

 

Текла – от стыни и до стыни…

И жались к вётлам и тернам

Левад родные палестины –

И стёжки, выпавшие нам.

 

И жили мы – не понарошку,

Чужие жестам и речам.

И огород простую стёжку

Чуть не судьбою величал.

 

И в нашей приземлённой доле –

Ничьей в ней не было вины,

Хоть и теперь ещё ладони

От повилики зелены.

 

И видно, и понятно зрячим –

Без сносок, без кручёных фраз –

И почему мы руки прячем,

И почему не прячем глаз…

            

ЯГОДЫ

Памяти, восторгу и стыду

Прошлое летит в глаза половой.

«Вертолётик» крутится кленовый.

Спеет тёрен в Крюковом саду.

 

В парке школьном лист кленовый шит

Золотом… Но манит дикость сада.

Тёрен, что морозцем тронут, сладок,

Хоть и рвёт рукав терновый шип.

 

Стынет шёпот: «Ветку наклони…».

Я клоню, клоню, клоню, а после…

Смотрит юность девочкою взрослой –

Зябко ей! Ведь мы в саду одни.

 

Почему она опять молчит?

Неужели ничего не скажет?

Тёрен сладок, только губы вяжет,

И во рту потом всю жизнь горчит…

 

Порошит былое – до слезы,

Как ни щурься – встречь летит половой.

Выцвел, вымерз тот листок кленовый,

Но всё так же ягоды сизы.

 

* * *

Предзимья плен (да и судьбу свою)

Делю не с лавром – с почерневшей пижмою,

Что, по колено вмята в колею,

Не рвётся стать метафорою книжною.

 

Здесь летом сел на брюхо шалый джип –

Колёсный трактор еле-еле вышатал.

А пижме с этой колеёю жить –

Не строчкою, воображеньем вышитой.

 

И по весне из былок прорасти –

И этой зябкой колее, как Золушке,

Соцветий теплых протянуть в горсти

Неброские застенчивые солнышки.

 

* * *

Угрюмством мучаю жену,

А после – руки ей целую.

Когда уснёт… Я так живу:

Срываюсь в ночь, костёр зову –

И мы гудим напропалую!

 

Вяжу крючки на перемёт…

Молчу, где вязы в кручу вмяло,

Судьбы читая перевод

На языке оригинала.

 

Но всё равно – я не карась

У безнадёги на кукане.

Меня спасли уже не раз

Исчезнувшие могикане.

 

Не раз висел на волоске –

Слова к себе меня прижали.

…И щепкой на речном песке

Черчу бессмертные скрижали.

 

И оклик детства: «Выйдешь, Сань?» –

Я слышу, немотою мучась.

Я так живу, как будто сам,

Зажмурясь, вынул эту участь…

 

ДОБРОЕ УТРО

Что там синица звенит январю,

Чем она делится с ним?

«Доброе утро!» – тебе говорю,

Прикосновеньем одним.

 

Марш Мендельсона давно уже стих –

За голосами внучат.

Жизни хватает мелодий простых,

Тех, что негромко звучат.

 

След, что позёмкой ночной заметён,

Солнышко тянется греть.

И на капели сменял Мендельсон

Маршей гремящую медь.

 

Слышишь? – уже заоконная тишь

Музыкой тою полна…

Той, что сыграет заснеженных крыш

Солнечная сторона!

 

Что там синица звенит январю,

Чем она делится с ним?

«Доброе утро!» – тебе говорю,

Прикосновеньем одним…

 

 ВЬЮШКА    

                                                                В.Н.

В той избушке, где грозился выпасть угол, –

Дуло в щели, но меж нами не сквозило.

Дров – в натруску, на растопку лишь, а уголь

Нам под Новый год, последним, привозили.

 

Но какие вечера зимой бывали!

Те потёмки золотые не забылись:

В грубке долго над сгоревшими дровами –

На одном дыханьи с нашим – жилка билась…

 

И потом – не час, не два – тепло таилось

Угольком скупым в золе (такая малость!).

И пока его дыхание струилось, –

Неприкрытая, всё вьюшка отзывалась.

 

А теперь у нас – квартира, не избушка,

Только память – память греет по старинке.

И, сквозь вьюги, всё постукивает вьюшка,

Возле сердца отыскавшая жаринки.

 

БИЛЕТ

Был билетом, мне выпавшим, горд,

Повторял: «Бытие!».

…Из двух слов мне попался кроссворд

На вокзальной скамье.

 

Запад шпалы устало считал,

Пел на стыках Восток…

А меня немотою пытал

Тот измятый листок.

 

Там в пространстве, до дрожи сквозном,

Откровеньем немым

Были связаны смыслы узлом –

Под углом, под прямым!

 

И, как будто признав их права,

Стих вокзальный галдёж…

«Там, где эти сойдутся слова, –

Так, как здесь, – ты сойдёшь.

 

Всё, что ты о пути своём знал,

Мало значит без них…».

Голос, что на перрон меня звал,

Растерялся и стих.

 

И всё держат в потёмках пути

Поезд мой на руках.

…Я уже разгадал – из пяти!

Из шести – ну никак…

 

ПРОЩАНИЕ С ЮНОСТЬЮ

Ну, что не так на свете стало?

Июль. И сад. И полог старый,

И долгий сон в тени густой.

Пьют солнце яблоки… Но, с ними

В раздоре, жадно тянут сливы

Грозы густеющий настой.

И хруст заветренной горбушки,

И молоко в литровой кружке,

И тени снов, что щёки жгут.

И пьёшь, и пьёшь – не нужен роздых! –

Свиданий схолодавший воздух, –

И молоко стираешь с губ…

Сливовый сумрак грозовеет,

Но с яблонь – спелым солнцем веет,

И сердцу в горле горячо!

…И манит жизнь – а что ей, жалко? –

Не мятою сельповской жамкой,

А – Калачом! А – Калачом…

 

НА БЕЛОМ СВЕТЕ…

Динамик хриплый на перрон нас вынес,

Велел спешить, а тут – то снег, то дождь...

Нет, я не сдался злой судьбе на милость,

Когда земля ушла из-под подошв!

 

Там, за стеклом, плафон свеченьем налит,

А тут – сквозит больная полумгла…

И я, найдя слепым ботинком наледь,

Свет белый обнял – там, где ты была!

 

И было нам тепло на белом свете,

Хоть он с утра и льдистый, и сырой...

Хоть нужно ждать мне – на площадке третьей,

Ну, а тебе, похоже, – на второй.

 

А на весах небесных гирька «против»

Всегда весомей звонкой гирьки «за».

А мы с тобой, земные плоть от плоти,

Глаза в глаза стоим, глаза в глаза!

 

И диктор, в наши судьбы посвящённый,

Устав просить, нас на испуг берёт.

А мы всё улыбаемся смущённо,

А нас толкает сумками народ!

 

А нам ещё тепло на белом свете,

Хоть он с утра и льдистый, и сырой.

Хоть нужно ждать мне – на площадке третьей,

Ну, а тебе, похоже, на второй…

 

И этот вот нечаянный припев мой,

Мне кажется, сквозь годы слышишь ты.

И те, что сбились у площадки первой,

Ещё глядят на нас, разинув рты…

 

* * *

Нашлись слова не все ещё, не все…

Они и есть от горестей заслон –

Синеют ли, как васильки в овсе,

Чернеют ли, как спеющий паслён.

 

И я спешу их отыскать тайком –

Взять синевы или спросить чернил...

Ведь в детстве не считал я сорняком

Паслён, что сладко губы мне чернил.

            

* * *

Ты – память… Стёжка в лопухах и – даль…

Не жалость ты, а хмель, и боль, и жаль;

Пчела в цветке: прижмусь щекой – ужалишь.

 

Ты – память. И мой век вздымаешь ты,

Как лемех – затравевшие пласты,

Как плуг, вернуть решивший людям залежь.

 

Не только мне – всем дням, округе всей…

Ты – свет зерна и тихий шёпот: «Сей!»;

Упав зерном, истлев, ты корни пустишь.

 

Ты время поворачиваешь вспять,

Чтоб залежь века прошлого поднять

И – нынешнего брошенную пустошь.

 

Ты – стёжка, приручившая простор;

И – всё, что дрожью век сказал костёр

Течению, и берегу, и вязу.

 

Ты – мой рассвет, и холод мой, и зной;

Ты – то, что было кровью, жизнью, мной –

И, может, после выстынет не сразу…

 

ТРЕТЬЕ ДЫХАНИЕ

Что загрустил, чего ты сник?

Ведь за тебя судьба – горою!

Хоть на обочину теснит

Тебя дыхание второе.

 

И всё, что снилось и жило,

Что билось в грудь, как ветер сильный,

Вот-вот уронит тяжело

Тебя на подорожник пыльный.

 

Но ты былое не вини,

Не плачь, что век тебя не встретил.

До поворота дотяни –

И опахнёт дыханьем третьим!

 

Как в детстве, где ты в жизнь врастал, –

Как подорожник, как репейник.

Где, сбив тебя, до трёх считал –

«Ну что, сдаёшься?» – твой соперник.

 

И дух перевести ты мог,

Ему на милость не сдаваясь.

Вот и судьба считать до трёх,

С тех пор всё учится, сбиваясь…

 

===========================

ИЗ ЦИКЛА «ОТСВЕТЫ»

 

 P. S.

                   Идёшь, на меня похожий…

                                             М.Цветаева

Крапива жива – стрекаясь,

Похожая на траву…

Я – пальцами резких пауз –

Ткань речи на смыслы рву!

 

Безумствую ли, бунтую?

Не вызнавший – не перечь!

Я этим рваньем бинтую –

Что в слове нельзя сберечь….

 

Что строчками не рябило

На выстуженном листе –

Темнело лицом рябины

Сквозь раны её кистей!

 

И всё, что сквозь бинт сочится,

Алеет сквозь рвань темно,

С тобой – или с ним! – случится,

И будет – судьбе равно.

 

Святою водой кропили…

Зашили травой уста…

А я всё кричу – крапивой,

Кладбищенскою крапивой,

Касающейся креста…

      

ОДУВАНЧИК

                 Когда б вы знали, из какого сора

                 Растут стихи, не ведая стыда…

                                                        А.Ахматова

                 …И буду жить в своём народе!

                                                           Н.Рубцов

Чтоб просто жить в своём народе,

Я просто выхожу во двор.

И ковыряюсь в огороде,

И рву, мрачнея, всякий сор,

Что душит ратью многоликой

Картофельную борозду:

Осот, щирицу, повилику –

И лопухи, и лебеду!

И к вечеру я

                     гору

                             сора

Не умещаю на рядно…

Но одуванчик у забора,

Хоть плачь, желтеет всё равно!

 

ПЕРЕЧИТЫВАЯ ЧУХОНЦЕВА

                          Прости мне, родная страна,

                          За то, что ты так ненавистна.

                                                              О.Чухонцев

Так безыскусно начинал писать…

И нынче там живёт, со мной не ссорясь,

Сечёт капусту Павловский Посад

И огурцы в большой кадушке солит.

 

А сам поэт – за строчкою-межой,

Где вороньё со всех сторон слетелось.

Поэт хороший, что там! Но – чужой.

Так долго в это верить не хотелось.

 

 

 

denliteraturi.ru

Возле обмелевшего Хопра - Литературная газета

Александр НЕСТРУГИН

Родился в 1954 году в селе Скрипниково Калачеевского района Воронежской области.

Стихи публиковались в журналах «Подъем», «Дон», «Наш современник», «Молодая гвардия, «Роман-журнал ХXI Век», «Московский вестник», «Простор» (Казахстан), «На любителя» (США), «Южное сияние» (Украина), «Новая Немига литературная» (Белоруссия) и других. Также публиковался в «Литературной газете».

Автор девяти книг поэзии и прозы. Лауреат премии воронежского комсомола им. В.Кубанева в области литературы (1988), всероссийской литературной премии «Имперская культура» им. Э.Володина (2008), международного литературного конкурса им. А.Платонова «Умное сердце» (2012).

Член Союза писателей России.

Живет в райцентре Петропавловка Воронежской области.

   

  

Русская судьба

 

Кому – батист и шелк,

Кому – сатин простой,

Кому – тот снег, что шел

Вчера – густой-густой!

 

И проблески небес

Сквозь годы-времена.

…И – каждому – отрез

Шинельного сукна…

 

 

* * *

 

Слабеет темнота заплечная;

Где вяз в воде, где берег крут,

Сазаны, выходя со «свечками»,

Седой заре поклоны бьют!

 

И с кручи дуб глядит – Добрынею,

Хоть край – живою ниткой шит

Его корней… И жизнь обрывную

Подмытый берег не страшит.

 

Она листвы полет над кручею –

Зажала в желуде литом!

И желваки гоняет кручево

Угрюмоглазых омутов…

 

 

Не чужое

 

                   Николаю Алешкову

 

1.

Делаю я многое неловко –

Там, где город водит хоровод.

Только деревенская сноровка

Все еще в руках моих живет!

 

Вот со сценой, скажем, напряженка:

Будто бы стою на сквозняке.

Ну, а топорище и ножовка –

Как влитые, точно по руке!

 

Прогоню щепу, ножовкой вжикну, -

И задумки внучкины сбылись!

Коля, как ты думаешь, привыкну

К людям выходить из-за кулис?

 

Как я тяжело стихи читаю…

Будто на уливе чернозем

Штыковой лопатою пластаю –

Чуть не полгектара за разо`м!

 

А ведь говорю я – не чужое…

Но из детства – и через судьбу –

Все несут доярки ведра с жомом,

Тащат в ря`днах силос на горбу.

 

А в щелястой кузне (через выгон –

Два шага) с утра и дотемна

Железяку жизни Васька Цыган

Правит, выцепляя из горна`.

 

Мне, как в той щелястой кузне, чадно:

Может, зря я пред людьми стою?

Может, слишком мелко и нарядно

То, что легким перышком кую?

 

Иль напрасно на себя серчаю?

…Как слова мне губы холодят!

Из далеких лет односельчане

В детские глаза мои глядят.

 

2.

Что осталось? Лишь недуг да хворость.

Густо зеленевшие вчера,

Высохли слова мои, как хворост

Возле обмелевшего Хопра.

 

То, что было стежкой к бате, к маме,

То, что жизнь держало, как в плену,

Догорев, лишь сизыми угля`ми

Ночью смотрит в очи на Дону.

 

Ночь. И перевоз не докричаться.

На болотах – выпи крик больной.

Но не хочет родина прощаться.

Остается родина со мной.

 

Мамин вздох: излуки да лиманы…

Полынок на батином следу.

…И опять на строчки жизнь ломаю –

И на угли сизые кладу.

 

 

 

P. S.

 

               Идешь, на меня похожий…

                                                М.Цветаева

Крапива жива – стрекаясь,

Похожая на траву…

Я – пальцами резких пауз –

Ткань речи на смыслы рву!

 

Безумствую ли, бунтую?

Не вызнавший – не перечь!

Я этим рваньем бинтую –

Что в слове нельзя сберечь….

 

Что строчками не рябило

На выстуженном листе –

Темнело лицом рябины

Сквозь раны ее кистей!

 

И все, что сквозь бинт сочится,

Алеет сквозь рвань темно,

С тобой – или с ним! – случится,

И будет – судьбе равно.

 

Святою водой кропили…

Зашили травой уста…

А я все кричу – крапивой,

Кладбищенскою крапивой,

Касающейся креста…

 

 

* * *

 

Лежу, молчалив и недужен,

Почти

Не от мира сего.

Никто мне не нужен, не нужен!

Да рядом и нет никого.

 

Придут – мне им плакаться, что ли?

Им, слезы уставшим скрывать?

…А Коля… А Дмитриев Коля

Присел, не спросясь, на кровать.

 

Отпущен на час небесами, –

В халате иль правда крылат? –

Присел он на краешек самый…

Молчим. А стихи – говорят…

 

 

Ягоды

 

Памяти, восторгу и стыду

Прошлое летит в глаза половой.

«Вертолетик» крутится кленовый.

Спеет тёрен в Крюковом саду.

 

В парке школьном лист кленовый шит

Золотом… Но манит дикость сада.

Тёрен, что морозцем тронут, сладок,

Хоть и рвет рукав терновый шип.

 

Стынет шепот: «Ветку наклони…»

Я клоню, клоню, клоню, а после…

Смотрит юность девочкою взрослой -

Зябко ей! Ведь мы в саду одни.

 

Почему она опять молчит?

Неужели ничего не скажет?

Тёрен сладок, только губы вяжет,

И во рту потом всю жизнь горчит.

 

Порошит былое – до слезы,

Как ни щурься – встречь летит половой.

Выцвел, вымерз тот листок кленовый,

Но все так же ягоды сизы…

 

 

* * *

 

Когда твой голос

Нижет льдинки фраз

И взгляд сквозит застуженным законом,

Вселенная, что состоит из нас,

Сжимается

В груди моей

До кома.

 

 

Риска

 

Все та же, вроде, ценностей шкала,

Но там, где смутой сбиты, стерты риски,

Ты вместо звезд рисуешь купола,

Он – вышки ставит вместо обелисков.

 

И рвут сердца, и застят нам глаза

То мавзолей, то лет расстрельных мощи.

Но риску, что и мой отец врезал

В сороковых, я нахожу – на ощупь…

 

И вновь они встают передо мной,

Согретые победным алым стягом,

Не ставшие ни страхом, ни виной, –

Звезда, и серп, и молот – над рейхстагом.

 

 

* * *

 

Не спрашивай, туманная слеза,

Хватало ль мне, кропателю стишков, –

Земли, во тьме крутящейся устало,

Для радости…

Да мне «через глаза»

Просевших льдов, и праздничных «пушков»

В обветренных ладонях краснотала,

И молодой воды излук –

Хватало!

Навстречу мне он выходил из лоз…

Родной до схваток горловых, до спазм,

Не торговал разлив ознобом в розлив.

Но вместе с ним – я до обрывов рос…

Да, я, наверно, никого не спас

Рванувшись слепо к высям горним: «Аз

Есмь!»

Но – вздрогнул каждой талой веткой вяз, –

И вздрогнул век, ловя обрывный воздух

Его ветвями… И – открыл глаза.

И не меня, а небеса увидел!

А много ль счастья мне за это выдал,

Не спрашивай, бессонная слеза.

lgz.ru

«За каждой моей пейзажной зарисовкой скрывается человек» / Духовные родники

- Александр Гаврилович, у вас есть юридическое образование. Почему вы решили связать свою жизнь именно с этой деятельностью?

- Это был осознанный выбор, сделанный мною достаточно рано. Уже в седьмом классе я заявил сверстникам и родителям, что собираюсь поступать на юрфак. Мне казалось, что все в мире должно быть устроено справедливо, и я обязан приложить к этому свою руку. Меня, как и большинство мальчишек тех лет, вдохновляли Павка Корчагин, Алексей Маресьев и люди этого ряда – настоящие герои, не жалеющие своих сил для того, чтобы преобразить державу. Мне хотелось на них во всем походить. И даже спустя много лет, во время работы в суде, я старался не изменять идеалам юности и быть справедливым и объективным. Конечно, когда я видел, что что-то получается не так, как должно, у меня бывали минуты слабости. Но в этот момент я обижался не на мир, а на себя, ведь это я не смог ничего изменить.

- С чего началось ваше увлечение поэзией?

- До студенчества я воспринимал поэзию как нечто высокое, но существующее далеко от меня. Мне казалось, что это чисто техническое умение, в котором главное научиться рифмовать слова. В старших классах школы я писал понравившимся девочкам записки в стихах, но поэзией это назвать никак нельзя. А во время учебы в университете все изменилось. Круг моего общения состоял из людей, увлеченных литературой, и однажды моя однокурсница дала мне почитать сборник стихов краснодарской поэтессы Валентины Твороговой. К тому моменту в моем арсенале был солидный список прочитанных книг, но почему-то именно стихи Твороговой что-то во мне изменили. Я увидел, что можно даже скромными средствами поэтической речи добиться того, что ты увидишь автора строк. Этот человек, со своими горестями и радостями, стоял передо мной, как на ладони. Такая степень искренности и откровенности поразила меня. Тогда-то я и понял, что говорить о мире и с миром нужно именно так. Хотя я понимал, что эти стихи в поэтическом отношении были несовершенными. Но они по-настоящему трогали душу.

- И вы начали общаться с миром с помощью поэзии?

- Нет, после прочтения этого сборника я начал писать довольно беспомощные вещи, которые, как правило, шли в стол. Только у гения сразу возникает что-то такое, что интересно миру, а у большинства поначалу получаются банальности.

- О чем вы писали?

- О любви, о своих переживаниях. Естественно, писал и о природе, но с философским уклоном. Ни одной чистой пейзажных зарисовок я не написал и позже: за каждой картиной природы скрывался человек. Если этого не было, я считал стихотворение бесполезным.

Обычно я работаю над стихами долго и мучительно, поэтому вялые в техническом и смысловом отношении строки получаются у меня довольно редко

- Долго ли продлился период написания стихов в стол?

- Наверное, года три. Все изменилось, когда я уже заканчивал университет. В 1975 году газета «Воронежский университет» объявила поэтический конкурс, посвященный двадцатому, юбилейному,  Дню поэзии в ВГУ. В то время это был настоящий праздник. Актовый зал, в котором выступали поэты, был переполнен. Поэтому для меня большой честью было принять участие в таком мероприятии и прочесть со сцены свое стихотворение. Тем более там же выступали уже именитые поэты, со многими из которых я впоследствии сдружился. Позже в университетской газете появился отчет о Дне поэзии, и мое имя фигурировало там среди тех, кто запомнился. По сути, это стало моим первым литературным достижением.

- Ориентировались ли вы на кого-то из поэтов?

- В то время у меня были достаточно скромные стремления. Я не ориентировался на какую-то группу поэтов, не стремился стать, например, имажинистом. При этом нельзя сказать, что меня миновал тот же Есенин. Но уже тогда я четко решил для себя, что не буду говорить с читателем в академической манере, как, например, Брюсов. Он великий поэт, но в большей степени технарь, а я хотел быть поэтом лирическим, откровенно говорящим о том, что его тревожит

- Вы с кем-нибудь советуетесь при написании стихов?

- Литература - одинокое дело, и даже объединения в творчески союзы – это, по большему счету, условность, которая не влияет на творчество, а только помогает существовать в обществе. Создание стихов - это очень личный процесс. Я погружаюсь в свой мир и не впускаю в него посторонних. Но работаю  над своими произведениями я обычно долго и мучительно, поэтому вялые в техническом и смысловом отношении строки получаются у меня довольно редко. Пишу я порядка двух-трех десятков стихотворений в год, они в основном небольшие. Я за качество, а не количество.

- Как вы относитесь к тому, что сегодня едва ли не каждый, кто умеет рифмовать слова, считает себя поэтом?

- Это довольно опасное явление, особенно если учесть, что сегодня практически любой желающий может издать свою собственную книгу. Причем чаще всего эти произведения являются графоманией в чистом виде. В результате читатели оказываются дезориентированы, им трудно разобраться в этом громадном литературном потоке. Поэтому людей, которые приходят в возглавляемый мною поэтический клуб «Отчий край», я сразу предостерегаю от этого. Пусть лучше они издадут тоненький сборник, но стихи в нем будут максимально приближены к истинной поэзии.

- На какие темы вы пишете сейчас?

- У меня немного любовной лирики. Есть стихи, в которых выражено мое отношение к войне, но их тоже мало. Гораздо больше я пишу о воронежской природе. Наши края уникальны и с географической, и с исторической точки зрения. Здесь степь встречается с лесостепью, а русская цивилизация в свое время столкнулась с цивилизацией кочевых народов. Если говорить чисто о пейзажах, то как можно не восхищаться Доном, на берегу которого и расположена Петропавловка? Мне вообще особенно близок образ воды. Не просто как химического соединения, а как некого символа, с помощью которого можно многое выразить. Неслучайно моя последняя книга избранных стихотворений называется «Река».

- Как относятся к вашему увлечению поэзией окружающие?

- Многие воспринимали и до сих пор воспринимают это как забаву, баловство. Спрашивают: «Что, до сих пор про цветочки кропаешь?». Меня же очень печалит, когда люди видят в написании стихов  дурное, неподостойное занятие. Но это характеризует не с благовидной стороны их же самих. При этом я замечаю, что многие, напротив, с удовольствием готовы воспринимать поэзию. Например, пару лет назад я выступал в городе Саров в Доме ученых Института экспериментальной физики. Зал был полон. Причем я видел, что на выступление пришли люди, которые живо интересуются стихами и явно понимают их. Позже они подходили ко мне и говорили теплые слова. Такие встречи обнадеживают. Это своего рода подпитка, которая дает понять, что ты движешься в правильном направлении.

Алена Повалюхина
Фото автора и из личного архива Александра Нестругина

 

Стихотворения Александра Гавриловича

 ***

Говорят, все поэты – блажные…

Благодать ли, безумие в нем? –

Поменял на дожди обложные

Блицы молний, бисующий гром…

 

После стежку, ведущую к дому

(Он не нажил других, книгочей),

Поменял на ржаную солому

Оброненных закатом лучей.

 

И стоял посредине России

В час лихой, и казны не скрывал:

Всем, кого в темноту уносило,

По соломинке всю раздавал.

 

Родина

Здесь щемяще, высоко, обрывно;

Здесь легко, заступив за черту,

С тополями лететь неотрывно

На ту сторону грусти, на ту!

 

И узнать. Что там воздуха нету;

И отдать все, до вздоха. Тоске,

И поплыть через бездну на эту

На сухом тополином листке…

 

***

… И против теченья тугого –

Порывистый выплеск весла!

И вот уже заводь кругово,

Доверчиво челн обняла.

 

Качается неба громада,

И с поздней звездою рядком

Морщит мирозданье привада

Пшеничным глухим шепотком.

 

Мальчишка сутулится зябко,

Коленки ладошками трет,

Но снасть оправляет – «как папка»,

Как тертый. Бывалый народ.

 

И снится далеким потомкам

И он, и челнок, и река.

И вечности отблеск на тонком,

Продрогшем пере поплавка.

 

 

Прощание с теплом

Река еще не спит…

Терны сошлись гурьбою,

Предсумеречья спирт

Держа перед собою.

 

Зовут. Иду. Стоим.

Как старые кутилы,

Дыхание таим,

Чтоб не перехватило…

 

***

Быть простором – нет, не получилось,

Быть дыханьем – может, научусь.

Вон река морщинками лучилась,

Я теперь такими же лучусь.

 

Я на ветер точно так же щурусь,

К устью так же путано спешу.

Стойте, годы, стойте,  - я прошу вас

И прощенья тихо попрошу.

 

И скажу вам что-то торопливо –

Без надрыва, будто так, шутя, -

И пойду. Как донник, вдоль обрыва,

Белыми губами шелестя…

Досье

Нестругин Александр Гаврилович

Александр Гаврилович Нестругин, член Союза писателей России, член редколлегии журнала «Подъем». Родился 1 января 1954 года в селе Скрипниково Калачеевского района Воронежской области в семье представителей сельской интеллигенции. Выпускник юридического факультета ВГУ. Во время учебы в университете увлекся поэзией, но делать ее основной профессией не стал. По окончании вуза стал следователем прокуратуры в селе Петропавловка Воронежской области. Спустя шесть лет ушел в адвокатуру, позже был избран судьей. Эту должность он занимал вплоть до пенсии. Женат, есть двое детей, которые так же, как и он, получили юридическое образование.

Александр Гаврилович является автором семи сборников стихов, вышедших как в Воронеже, так и в Москве.

Стихи и эссе Александра Гавриловича печатались в журналах «Дон», «Подъем», «Простор», «Русское эхо», «Гостиный двор», «Сура», «Москва», «Молодая гвардия», Наш современник» и многих других. Также он публиковался в газетах «Литературная Россия», «Российский писатель», «Литературная газета».

Александр Нестругин – лауреат премии воронежского комсомола имени Василия Кубанева, всероссийской литературной премии «Имперская культура» имени Эдуарда Володина, международного литературного конкурса имени Андрея Платонова «Умное сердце».

На данный момент живет в Петропавловке.

rodniki.36on.ru

Стихи. Александр Нестругин. Южное сияние, №4 — ЛитБук

КРУТОЯР

***

Да не надо мне ваших ухватистых благ,

И прикормленных кущ, и прирученных вод!

Мне милей это небо, что смотрит, как враг,

И крупой ледяной воду серую рвёт.

 

Мне нужна эта хмурая, мятая рань,

Что снежком ледяным дух болот перебьёт,

И накинет на плечи куговую рвань,

И пустой камышинкой в груди запоёт!

 

И обмёрзший челнок, что от ветра зверел,

И весло, что металось, как будто в бреду,

Вдруг замрут, чтоб не сбить золотую свирель,

Что звучала допрежь лишь в Господнем саду!

 

И покажется вдруг: не избыть, не иссечь,

Камышинкой к остылой воде не пригнуть

Этот русский простор, эту странную речь –

Бессловесную, стужей схватившую грудь…

 

 

РОДИНА

 

Здесь щемяще, высóко, обрывно;

Здесь легко, заступив за черту,

С тополями лететь неотрывно

На ту сторону грусти, на ту!

 

И узнать, что там воздуха нету,

И отдать всё, до вздоха, тоске,

И поплыть через бездну на эту

На сухом тополином листке…

 

 

***

 

Свет судьбы остывающей болен и хмур.

И летящей листвой отрезает пути.

Но за этой рекою лежит Чевенгур –

Сколько ветер ни вой, сколько снег ни мети.

 

Ну а ты, сколько пламя щекою ни грей,

Ты отыщешь ли берег смеркающий тот?

…Окликает, очнувшись, эпоха: «Андрей!» –

И сутулится сумрак, и листья метёт…

 

 

***

 

Мужики увозят лодку,

Грузят на прицеп.

Тянут выстывшую водку

И ломают хлеб.

 

И опять стеклом гранёным

Руки холодят.

И туда, где жарко клёнам,

За реку глядят.

 

Медлят. «Приму» разминают.

– Осень…

– Да, дела…

Вспоминают, поминают

Жизнь, что утекла,

 

Никого впотяг не кроя,

Сглатывая грусть.

И опять садятся трое

В трактор «Беларусь».

 

 

***

 

Апрель… Сошлись, дрожа, где ивы –

Серёжки, взятые взаймы,

Чужой басок… И – чувств наплывы,

И, желторотенькие, – мы!

 

Я умный: «Вон Кассиопея…» –

И от тебя восторгов жду.

Ты ждёшь, когда я поглупею

И тёмной стёжкой поведу…

 

 

***

 

Моя подруга – тень лесная,

Мы с ней из этих дней ушли.

Но оглянулся: мать честная! –

Весь, подчистую, свет свели.

 

Да, весь: полянный и приречный,

Полынный свет седых былин…

И только русский свет сердечный

Покуда держится один.

 

Один он бьётся с чуждой темью,

Один зовёт былого дым.

И нужно расставаться с тенью

И становиться рядом с ним.

 

 

***

 

Быть простором – нет, не получилось,

Быть дыханьем – может, научусь.

Вон река морщинками лучилась –

Я теперь такими же лучусь.

 

Я на ветер точно так же щурюсь,

К устью так же путано спешу.

Стойте, годы, стойте! – я прощу вас

И прощенья тихо попрошу.

 

И скажу вам что-то торопливо –

Без надрыва, будто так, шутя, –

И пойду, как донник, вдоль обрыва,

Белыми губами шелестя…

 

 

СТЕПЬ

 

В снах калмыцких она родилась –

И рванулась, не ведая края!

И летит, по-монгольски стелясь,

Но по-русски простор забирая,

 

Разметав по ветрам племена,

Что пытались хвататься за гриву…

И летит сквозь столетья она

К моему заревому обрыву!

 

И храпит, и не знает судьбы:

Здесь, сейчас, у Стерляжьего мыса

Я её подниму на дыбы

Пред слепящим клинком Танаиса…

 

 

***

 

Ты снилась мне, Река,

А я не знал, что снилась:

В груди, как у мыска,

Течение теснилось.

 

И всё, как наяву,

Как наяву, бывало:

К тому мыску листву

И лỳны прибивало…

 

Восторг… И боль. И злость.

Заката угасанье.

И незнакомых лоз

Знобящие касанья.

 

Смыкала льды тоска.

Даль полыньёй дымилась…

Ты снилась мне, Река,

А я не знал, что снилась!

 

Смеялся. И тужил.

Шептал теченью: «Вытай!»

И тем теченьем жил,

Как крутояр подмытый…

 

 

***

 

Стынут строки и дружества,

И в крови – ледостав…

Жить усталое мужество,

Как суров твой устав!

 

Всё с подъёмами ранними,

С лампой – строчки не вдеть.

И – с пустыми стараньями

В темноту не глядеть.

 

Но держу его бережно –

Не в руках, а в груди…

С ним к дозорному берегу

Краем света идти.

 

Чтоб с ветвями и травами

Слить в извечном строю

И осанку упрямую,

И невечность свою…

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

litbook.ru

Александр НЕСТРУГИН



О проекте
Редакция
Авторы
Галерея
Книжн. шкаф
Архив 2001 г.
Архив 2002 г.
Архив 2003 г.
Архив 2004 г.
Архив 2005 г.
Архив 2006 г.
Архив 2007 г.
Архив 2008 г.
Архив 2009 г.
Архив 2010 г.
Архив 2011 г.
Архив 2012 г.
Архив 2013 г.


"МОЛОКО"
"РУССКАЯ ЖИЗНЬ"
СЛАВЯНСТВО
РОМАН-ГАЗЕТА
"ПОЛДЕНЬ"
"ПАРУС"
"ПОДЪЕМ"
"БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ"
ЖУРНАЛ "СЛОВО"
"ВЕСТНИК МСПС"
"ПОДВИГ"
"СИБИРСКИЕ ОГНИ"
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА

Александр НЕСТРУГИН

Плач о поэте

Нынче он стоит там, на высоком холме, рядом с известными, знаменитыми. Но когда я вновь пытаюсь разглядеть его силуэт на фоне вечереющего простора русской литературы, то замечаю, что стоит он по-прежнему в стороне от других, особняком. Так жил, таким решил остаться и в посмертной славе.

 Прасолов… Алексей Прасолов

 При жизни славы у него не было. Я даже думаю, а была ли у него известность – настоящая, твердая, позволяющая идти вперед с высоко поднятой головой? Мне найдется кому возразить: а год 1964-й? Да, верно. Публикация в «Новом мире», одном из лучших (или лучшем?) журналов того времени. Подборка для безвестного провинциала просто огромная – десять стихотворений. Сам Твардовский благословил. Не заметить нельзя. Заметили. Но…

 Вот как пишет об этом В. В. Кожинов в предисловии к вышедшей в 1978 году книге «Стихотворения»: «Четырнадцать лет назад меня не только заинтересовало, но и несколько даже удивило появление в «Новом мире» большой  подборки стихотворений неведомого воронежского поэта… Было ясно, что стихи написаны по-настоящему значительным, глубоко мыслящим и сильно чувствующим человеком. И все же не могу не признаться, что не понял тогда главного: в литературу пришел подлинный поэт».

 И это Кожинов – с его почти безукоризненным литературным вкусом и пониманием поэзии, Кожинов, оценивший и поддержавший и Передреева, и Рубцова, и Куняева, и еще многих русских поэтов, пришедших в литературу в шестидесятые годы прошлого века. Что же тогда говорить о других? Тем более о тех, кто был рядом с поэтом в его неприглаженной обыденной жизни, делил приземленные заботы газетчика, по большей части районного?

 О всех не скажу, но вот о некоторых - моих земляках-петропавловцах - кое-что поведать могу.

 В книге Виктора Будакова «Одинокое сердце поэта» есть главка под названием «Петропавловка воронежская». В ней автор наиболее полного на сегодняшний день «жития  Алексея Прасолова» вспоминает, как он собирал материалы для книги, обращаясь в редакции районных газет, в которых Прасолов когда-либо работал: «Первое обращение – словно затерялось на первой же почтовой версте - ни строки ответной. Второе – через десять лет, двухтысячного года – вызвало отклики. Наиболее пространное воспоминание – из Петропавловки. Бывший ответственный секретарь районной газеты во всю ширину литературной страницы вспоминает, каким образом появился, чем запечатлел себя и как вынужден был расстаться с райцентром на берегу Толучеевки провинившийся журналист и поэт. Под  заголовком  «Стихи его читать приятно» (невольная ассоциация со словами одной  из героинь Маяковского) рисуется образ  не во всех отношениях приятный. Сотрудник от неумеренно выпитого яблочного вина вдруг засыпал за редакционным столом. Бывало, в крепком опьянении он взбирался на стол и читал свои стихи – самому себе – ибо, чувствовалось ему никакого дела не было до тех, кто слушал и не слушал его, зашедши в кабинет. А дальше в Петропавловке непонятно как стали пропадать вещи. Мелочь. Но однажды в редакции исчезло демисезонное пальто редактора. Виновника вычислили. Уже на другой день милиционеры тихо, что называется под руки, повели поэта из редакции в милицию, что поглядывала на редакцию с противоположенной стороны улицы».

 Достаточно показательный «воспоминательный» материал, верно? Особенно если учесть, что опубликован он был якобы «к юбилею поэта А. Прасолова». Почему «якобы»?  Да потому, что на самом деле и к юбилею – приближающемуся семидесятилетию поэта, и к просьбе  В. В. Будакова прислать ему воспоминания  этот опубликованный в одном из августовских номеров (№ 62 за 2000 год) районной газеты  «Родное Придонье» материал  отношение  имел очень  далекое: юбилей был использован лишь в качестве благовидного повода для публикации, а с обращением Будакова публикация эта просто в какой-то мере совпала по времени. Следует заметить, что уважаемый мной Виктор Викторович Будаков о действительной причине появления этого материала, конечно же,  не был осведомлен, и его интерпретация случившегося заслуживает понимания.

 

  Здесь без некоторых подробностей личного,  биографического  характера не обойтись. Дело в том, что летом 2000-го года об авторе этих строк Воронежской телерадиокомпанией был снят документальный фильм («Кому живем? Русский поэт Александр Нестругин» (авторы сценария Святослав Иванов и Владимир Шаронов, режиссер Юрий Гавердовский).  Вспоминаю об этом не для похвальбы: в сценарии была проведена параллель между героем фильма и известным русским поэтом Алексеем Прасоловым. Необычность ситуации заключалась  не столько в географическом пересечении жизненных дорог, сколько в том, что второй был здесь судим ( и отсюда пошли, как пишут некоторые исследователи, его «лагерные» годы), а первый здесь же – только спустя сорок лет – работал судьей.

 Естественно, в фильме я говорил о Прасолове. Говорил с любовью, ибо этот большой поэт близок мне по мироощущению. Не мог не сказать и о горьком, болевом: о том, что мои многолетние попытки (в Петропавловке я живу с 1976 года) собрать воспоминания  о петропавловском периоде жизни  поэта, по сути, ни к чему не привели. Мои собеседники – в основном это были люди, так или иначе связанные с районной газетой, – говорили лишь о тяготении тогда еще малоизвестного поэта к спиртному, припоминали в связи с этим какие-то не слишком красящие его бытовые истории. И ничего не могли сказать о творчестве ( а ведь Прасолов публиковался тогда уже не только в местных газетах,  как раз в то время ему пришел солидный гонорар из журнала «Дон»), о том, что приято назвать духовным миром поэта. Будто речь шла о забулдыге, жившим  одним: выпивкой да опохмелом. А с этим я ну никак не мог согласиться.

 Фильм «Кому живем?» был показан по областному телевидению 26 июля 2000 года. Петропавловка невелика, круг «творческого люда» узок, и уже на следующий день мне стало известно, что мои слова о Прасолове кое-кого из земляков задели, и задели сильно. Вскоре  после этого и появились в районной газете те самые  «юбилейные» воспоминания. Их автором стал мой сосед ( в одном подъезде жили) И. И. Топчиев – не только отставной журналист, но и известный в Петропавловке литератор ( написанная на его слова песня «Петропавловский край» по сию пору является неофициальным гимном района). Иван Иванович (ныне покойный, царствие ему небесное) не стерпел моей «напраслины», и таким вот «иносказательным» способом (он любил писать басни) дал мне отповедь под рубрикой «Что было, то было». Некоторые подробности  вызвали у меня сомнения в их достоверности, но не в этом суть. Поразило, что и теперь, по прошествии нескольких десятков лет у автора воспоминаний не нашлось добрых слов об этом «посетителе ночлежки», который «был отправлен в места не столь далекие», оттуда «послал подборку своих стихотворений в толстый журнал «Новый мир», и стал вдруг после публикации (так и сквозит – за какие заслуги?) известным  – «по- иному стали читать стихи Прасолова и воронежские литераторы».

 И это при том, что именно автор «юбилейных» воспоминаний, казалось бы, как никто другой имел возможность понять трудно  и горько искавшего свое слово поэта: ведь и сам он лямку районного газетчика тянул не один год, и стихотворчества не чурался, и, будучи в зрелые годы свои человеком одиноким, тоже ведь трезвенником не был. Правда, на стол для чтения своих стихов не влезал. Это, конечно, заслуживает уважения. Но только что до того русской словесности?

 «Нелегко дались мне эти строки, - написал И. И. Топчиев, завершая свои воспоминания. – Но такова судьба поэта, которую он действительно вершил сам, и ее неприкрашенной должны знать его поклонники».

 Значит, без этих подробностей ценителям творчества поэта ну никак не обойтись? Да и это ли –  действительная судьба поэта?  Может быть, это всего лишь беда, боль, тьма поэта, хватавшая его за руки, не дававшая ему восходить к своему -  горнему?  А судьба поэта, наверное, все же - его выстраданные, дорогой ценой оплаченные строки, мощь и глубина его творческого «я»?

 Наверное. Даже наверняка. Жалко, что  очевидным это является далеко не для всех. Люди, находившиеся рядом с Алексеем Прасоловым на изломе его жизни ( не все, конечно), не сумели (или не захотели) разглядеть не только поэта, но и человека – мятущегося, полусломленного,  нуждавшегося в понимании и поддержке. Горько сознавать, что с годами здесь мало что изменилось. Разве что в худшую сторону.

 

 «Петропавловское сидение» Прасолова было непродолжительным.

 Вот приказ № 22 по издательству райгазеты «Под знаменем Ленина» от 30 августа 1960 года: «Принять на должность зав. отделом писем Прасолова А. Т. с 1 сентября 1960 года». 15 сентября того же года Прасолов  переведен зав. отделом сельского хозяйства, а  уже 28 октября 1960 года – уволен «в связи с арестом по привлечению к уголовной ответственности».

 Итак, пребывание поэта в Петропавловке завершилась темным пятном в его биографии – судимостью. За что? За то самое пресловутое редакторское пальто, о котором  шла речь выше? Не совсем так. Попробуем разобраться. Главное подспорье в таком деле – документы, а их не густо. Уголовное дело давно уничтожено – истек срок хранения. Приговор не сохранился. Но официальный документ все же есть – так называемая «статкарточка», отражающая все этапы прохождения дела в суде. Из нее мы узнаем, что уголовное дело в отношении Прасолова Алексея Тимофеевича, 1930 года рождения, беспартийного, работавшего зав. с/х. отделом редакции «Под знаменем Ленина», поступило в Петропавловский районный народный суд  2 января 1961 года и уже через 15 дней, 17 января, было рассмотрено по существу. Приговор – 3 года лишения свободы – 8 февраля 1961 года оставлен без изменения кассационной инстанцией.

 Три года лишения свободы человеку, впервые привлеченному к уголовной ответственности – не много ли? По нынешним меркам – много, очень много. Вернее, много  не по длительности срока:  сегодня реальное лишение свободы  при таких обстоятельствах было бы вообще невозможно, максимум, что грозило бы подсудимому – условное осуждение. Либо – мера наказания, вовсе не связанная с лишением свободы.

 Однако здесь есть немаловажная юридическая подробность, остававшаяся  доселе вне внимания исследователей творчества поэта: Прасолов А.Т., как свидетельствует статкарточка, был привлечен к уголовной ответственности и предан суду по части 2 статьи 1 печально известного Указа  Президиума Верховного Совета СССР от 04.06.1947 года. А вот осужден уже на основании совсем другой нормы – части 2 статьи 144 УК РСФСР. Произошло это потому, что с 1 января 1961 года был введен в действие Уголовный кодекс РСФСР 1960 года, который, похоронив «колосковое» законодательство, значительно смягчил ответственность за хищения как государственного и общественного, так и личного имущества.

 Так, на основании части 2 статьи 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об усилении охраны личной собственности граждан» кража, при наличии повторности либо учинения ее воровской шайкой, каралась заключением в исправительно-трудовом лагере на срок от 6 до 10 лет. А часть вторая статьи 144 УК РСФСР предусматривала уже наказание куда более мягкое – до пяти лет лишения свободы. Таким образом, при наличии повторности (а именно по этому признаку действия Прасолова были первоначально квалифицированы по ч. 2 ст. 1 Указа ПВС СССР от 04.06.1947 года), если бы суд состоялся до первого января 1961 года, поэту грозило бы не менее 6 лет лишения свободы. Согласитесь, разница существенная. Выходит, что Прасолову еще и повезло.

 

  И все же – три года неволи… За что именно, за какие прегрешения? В графе «сущность преступления» лаконичная, но исчерпывающая запись: «кража белья у населения». Неужто поэту в самом деле  нужно было это бэушное белье? Нет, конечно. Дело в другом. Думаю, что здесь, в Петропавловке, Прасолов дошел до крайней точки безысходности: глушь, ни своего угла,  ни семьи, ни  мало-мальски близкого человека, способного понять, поддержать, утишить боль, постоянно рвавшую душу. Единственная анестезия – спиртное, в том числе  и то самое дешевое яблочное вино, бутылки из-под которого все чаще стали появляться  под его рабочим столом. Усугубляло положение то, что в творчестве – Алексей не мог этого не чувствовать – не было не то что прорыва, но хотя бы ясно различимого сдвига. И возраст для поэта – «поэзия жива своим уставом, // и если к тридцати не генерал…» - критический. Энергия ищущей мысли, энергия глубокого, не желающего удовлетворятся  чем-то «поверхностно-выгодным» чувства, не находя полного воплощения в стихах, высвобождалась все более горьким, разрушительным способом. Отравленное алкоголем сознание все чаще переносило Алексея Прасолова в иную реальность, где все «табу» человеческого общежития становились иллюзорными, размытыми. Инстинктивно, будто защищаясь, он пытался оттолкнуть от себя этот холодный, равнодушный, накатанно-серый, не желающий признавать его мир. Оттолкнуть, бросить ему вызов, - таким, с трудом поддающимся оправданию способом, пытаясь защитить свое, особое, уже родившееся, уже зреющее в душе, но еще – невыразимое.

 

 «Теперь он, выйдя из своих

 Пределов, сумрачных и тесных,

 Забывши о делах земных,

 Твердит повсюду о небесных»

 

 Это четверостишье – из стихотворения Прасолова «Когда возвратился корабль», опубликованного в районной газете «Под знаменем Ленина»  после полета в космос  знаменитых тогда Белки и Стрелки. И не о себе вроде бы – о соседе, который  прежде «прочно заперт был в своем// четырехстенном государстве». То есть о лирическом герое – обывателе до мозга костей, который, тем не менее, чрезвычайно взволнован этим прорывом живых существ – и человеческого разума – в космические выси.

 Но – вне событийного повода и упрощенно-морализаторского контекста – и о себе  тоже. Это именно то «индивидуальное бессознательное», что ищет любого способа объективизации – вне воли автора. Ведь это именно он, автор, «забывши о делах земных», рвется из «пределов сумрачных и тесных» - и не может вырваться.  Ему страшно, он задыхается в безвестности, в безысходности, в невымолвленности.

 И – тьма вокруг – безликая, осенняя, глухая…

  Он идет сквозь нее, пытаясь выйти к иным – небесным – пределам. Но что-то мешает: белеет, раскачивается перед ним, застя дорогу. И он рвет, сгребает в охапку этот податливый, влажный, липнущий к рукам белый морок, прижимает его к груди, не давая ему высвободиться. Делает шаг, еще шаг – и проваливается в темноту…

 

 Нынче многие пытаются подвести поэтические итоги ХХ века. Наверное, это не мода, а необходимость. В ряду тех, кто не побоялся взвалить на себя эту ношу, есть имена известные: Евгений Евтушенко, Лев Аннинский, Владимир Бондаренко. Алексею Прасолову, как правило, в этих итогах отводится достойное место – среди поэтов первого ряда. При этом высказываются интересные,  неожиданные суждения о природе его дарования, но хватает и  суждений спорных, поверхностных, а то и просто конъюнктурных. Коснусь лишь некоторых, наиболее характерных.

 

  «Кстати, если бы не тюрьма, вполне может быть, мы и не получили бы изумительного поэта», - говорит В.Г. Бондаренко в статье «Опаленный взгляд Алексея Прасолова» («Наш современник, № 7, 2004 г.). Мысль парадоксальная, даже крамольная, но, если вдуматься, глубокая и точная.

 Все говорит о том, что в период своего бытования в Петропавловке Алексей Прасолов уже не мог бороться со своей бедой, имеющей всем известное медицинское название. Осуждение (и отчуждение) коллег-газетчиков, недовольство начальства, угроза очередного увольнения (сколько их уже было?) перестали быть для него сдерживающими факторами. А факторов иных, которые могут в подобных ситуациях сыграть роль своеобразного социального спасательного круга, не нашлось.

 Его нужно было спасать, причем преодолевая его же сопротивление, - дело неблагодарное, тяжкое.

 Желающих не нашлось.

 Алексей  в одиночестве стоял у развилки, откуда вели  не три, как в русской сказке, а только две дороги: либо ставящая крест на творческом самосовершенствовании безвозвратная утрата собственного «я» и похмельное прозябание на задворках жизни, либо – еще более ранний, чем это случилось впоследствии, трагический исход.

 И потому, как то ни покажется кому-то кощунственным, другая беда, неволя, по сути, спасла его. В первую очередь – просто физически: маршрут «зелено вино» - «белая горячка» слишком хорошо знаком русской  литературе.

 Во-вторых, «изъятие из среды», что для обычного человека, страдающего  «распространенным русским недугом», является лишь очередной гнетущей жизненной несправедливостью, для Прасолова обернулось своего рода ледяным душем – зябким, бросающим в дрожь, но будоражащим кровь, заставляющим сильно и резко биться сердце.  Могучий творческий дух, лишившись алкогольных пут, вдруг распрямился – и задохнулся прежде недостижимым: зенитом, лунным холодом, звездной пылью.

 И неволя, властная лишь над бренными телами, «сосудами скудельными», отступила, просто не смогла уже быть узилищем, мраком, тюрьмой.

 

  Впрочем, в тюрьме Алексей и не находился,  за исключением досудебного пребывания в следственном изоляторе, который именовался тогда «Тюрьма № 1 г. Воронежа». Отбывал наказание он в колонии, причем не где-нибудь на Северах, а здесь же, рядом, под Воронежем. Было время  хрущевской «оттепели», всякого рода ГУЛАГИ (а с ними  исправительно-трудовые лагеря как таковые)  уходили в прошлое.

 Тем не менее некоторые исследователи творчества Прасолова (и, соответственно, его биографии) – реже по неведенью, чаще осознанно, пытаясь таким нехитрым способом пристегнуть поэта к плеяде борцов с тоталитарным режимом – подчеркнуто, с настойчивостью, достойной лучшего применения, именуют его именно тюремным, лагерным сидельцем. Особенно заметно это у В. Г. Бондаренко: в названной выше статье  слово «тюрьма» (и производные от него) упоминается десять раз, причем не всегда к месту.

 Ладно, допустим, что маститый критик употреблял это слово в обыденном, обывательском значении – как синоним  лишения свободы. Но как быть с тем, что существительное  «лагерь» (и производные от него) в той же статье  упоминается двадцать (!) раз? Чем это может быть объяснено, трудно понять: ведь не два-три раза это тяжкое слово упомянуто, так сказать, для создания эмоционального фона. Тут даже о потакании расхожему обывательскому восприятию говорить не приходится: сегодня в обычном житейском разговоре для обозначения мест лишения свободы слово «лагерь» не употребляется вовсе, скорее уж скажут «тюрьма», «зона», «на зоне» и тому подобное.

 Такое настойчивое внедрение  в сознание читателя этого слова-пароля, слова-символа кажется мне еще более неоправданным  потому, что ни тематически, ни сущностно Прасолов не был «поэтом неволи».

 Этого и сам Бондаренко не отрицает: «И в самом деле, он шел в своей поэзии самым высоким курсом. Полнейшее расхождение со всей так называемой лагерной лирикой, как приблатненной, так и мученически-жертвенной».

 Так для чего же тогда чуть ли не через строку – «лагерь», «лагерный», «после лагеря»?

 А еще это: «…странно от бывалого зэка услышать вдруг такие стихи…»

 «Бывалый зэк» - это Прасолов-то? Не верю. И звучит прямо-таки угрожающе – чуть ли не уркаган какой, преступный «авторитет»…

 И почему – «странно услышать» от него «такие стихи» – о Мавзолее? «Где с обликом первоначальным //Свободы, Правды и Добра // Мы искушеннее сличаем // Свое сегодня и вчера». Строки эти написаны зрелым поэтом, вполне отдающим себе отчет в том, что он хотел ими выразить.

  Или странно потому, что – «не в тему», что сразу рушатся некие умозрительные критические конструкции?

 

 Для меня кажется очевидным, что Алексей Прасолов  в разные периоды своей жизни (до 1961г., в 1961-1964 г.г., в 1965-1972г.г.) был «разным» поэтом, но человеком – одним и тем же. Война, оккупация, голодное и холодное полусиротство, неудачи в личной жизни, одиночество выковали характер особый, штучный, хоть и  не эталонно- выставочный.

 Сильный, отливающий вороненой сталью – и ломкий.

 Высокий, рвущийся к небесному – и вязнущий в малоприглядной обыденности.

 Романтически-чистый – и угрюмо-отрешенный, глядящий как бы внутрь самого себя.

 Пресловутая «трещина мира», которая по отношению к подавляющему большинству стихотворцев имеет лишь отвлеченно-метафорический смысл, в сердце Прасолова чернеет еще живой, только что запекшейся кровью.

 А еще, говоря о характере Прасолова,  нужно обязательно добавить то, что нынче многими стыдливо замалчивается: «русский –  и советский».

  Да-да, именно так. Как бы ни пытались порой некоторые «продвинутые» нынешние толкователи перетянуть его в свой стан, подверстать к тому или иному ряду «несогласных с режимом», Прасолов и по смерти не дается им в руки.

 Он стоит в стороне.

 От партии, в которой не состоял и с которой никогда не заигрывал – и от ее нынешних супротивников и хулителей.

 От власти, наломавшей немало дров, – и от тех, кто ночами таскал эти самые дрова под стену Кремля и нервно чиркал спичкой.

 Даже за неволю – обиду, кажется, нестерпимую – не держал он на свою страну в сердце темного: иначе разве не пролилось бы оно в стихи?

 

 Вот и выходит, что кроме «непонимания толпы» есть еще и такая горькая штука, как «непонимание избранных».

 Первое – от неведенья. Либо от чувств, мягко говоря, не слишком высоких, но вроде как естественных и потому по-человечески простительных: черная жаба зависти многим из тех, кому довелось быть рядом с героями и гениями, сердце выпила. А вот со вторым «непониманием»  посложнее. Ведь оно-то героя на руках к пьедесталу несет! Правда, к своему пьедесталу, отдельному, междусобойному. И попутно пытается обрядить его в свои же одежды: кого в тогу, кого в лагерный ватник с номером.

 Может показаться, что ничего страшного в этом  нет: герой-то миру явлен. Но есть в этом натужном действе  какая-то глубинная и потому очень горькая неправда. И от нее больно не только памяти, но и строке – той самой, пришедшей в наш скорбный, трагически-изломанный  мир затем, «чтоб увидеть лицо человечье».

 Она ведь, строка эта, - живая…

Воронежская область


Далее читайте:

Прасолов Алексей Тимофеевич (1930-1972), поэт.

 

 

 

 

www.hrono.ru

Поэт Александр Нестругин представил в Воронеже книгу своих стихов — Литература — Культура ВРН

  • Текст: Инна Ефремова
  • Фото: Инна Ефремова

18 января в Воронежском Доме актера член союза писателей РФ, поэт Александр Нестругин презентовал книгу «Река». О Нестругине тепло говорили коллеги – воронежские поэты и писатели.

Александр Нестругин имеет юридическое образование и стаж судьи в Петропавловском районе - профессия отнюдь не творческая. Однако, стихи рождались, публиковались в журналах «Подъём», «Дон», «Простор», «Русское эхо», «Наш современник» и т.д. Вот и на книгу набралось.

Людей на презентацию собралось не так много: с десяток членов союза писателей, трое земляков Александра Гавриловича, несколько журналистов. Кто-то шепнул, что сейчас в музее Крамского проходит открытие выставки памяти Бориса Каткова, поэтому основная масса народа там. Однако это обстоятельство не испортило мероприятия, все желали высказаться, прочесть стихи вслух - презентация и камерно, и душевно.

Редактор «Подъёма» Иван Щёлоков прочёл свои стихи, посвящённые Нестругину - «Поэт сегодня на рыбалке» и «Поэт сегодня в гараже», чем развеселил всех присутствующих и Александра Гавриловича в том числе. Щёлоков назвал поэта хранителем исконно русских слов, которые многими забыты: «супротив», «рядно», «торкать» и других. Близость к природе плюс ощущение русского бытия - вот из чего вырастает поэзия Александра Нестругина.

- Поэзия Нестругина содержит в себе окно в мир природы, - сказал заместитель главного редактора журнала «Подъём» и составитель книги Вячеслав Лютый. - Книга называется «Река» не случайно: почти во всех стихах поэта сквозит эта сопричастность к природному космосу. На мой взгляд, Нестругин - человек речной. Той реки, к которой и луг прилегает, над которой нависает лес. Сегодня такая тонкость в сопричастности к природному миру у многих авторов потеряна. У Нестругина это - драгоценное свойство.

Про «природность» стихов поэта высказывались многие, однако было замечено, что он рождается и как гражданский поэт. Александра волнуют социальные темы, такие, как лишение районов статуса, объединение сёл, бедность мышления современного человека.


Провинциальные райцентры:

Тоска. Костров ботвяных дым.

Киоски жмутся ближе к церкви,

А люд похмельный жмётся к ним.

Почти за так стакан «палёнки».

Почти: но нужно наскрести!

И - долгий разговор в сторонке

О том, как душу-то спасти.

Землячка поэта Ирина Азарова - читательница особенно впечатлительная - стихи Нестругина поёт.
- Сначала я не понимала этих стихов, а потом однажды прочла и заплакала - доросла, наверное. Такое глубокое понимание русской души и природы… Это невозможно не петь.

В конце вечера Александр Гаврилович сказал:

- Неважно, сколько людей пришло сегодня на встречу, гораздо важнее, что они дорожат мной. Вот - приехали мои земляки, а я ведь просто обмолвился, что будет презентация, я и не думал, что они примчатся! Так нет - бросили все свои дела и приехали. Это очень приятно. Как поэт я, может быть и не очень хорош, но если есть такой читатель - это счастье.


Объявление

Как можно поймать рыбу? Для решения данного вопроса имеется множество вариантов. Вот, например, Вашему вниманию представлены матчевые удилища colmic, цены на которые приведены на сайте 5poplavkov.ru. Заходите, выбирайте и приобретайте.

culturavrn.ru

Вячеслав ЛЮТЫЙ. "Возговори, ночная чаща…"

Чувство рода и земли в поэзии Александра Нестругина

 
 
 
Первая мать — Пресвятая Богородица,

Вторая мать — сыра земля,

Третья мать — кая скорбь приняла.

Русские духовные стихи

 

Но я слово такое знал,

Что посулом пустым не манит.

И, склонившись к земле, позвал

Потерявшееся в тумане.

 

И река, тихий свет струя,

Ткнулась в отмель, легка на помине.

И луна, словно денежка скифская,

Отыскалася меж полыни.

 

И тогда тальники сошлись,

Предо мной и за мною встали.

И с листвою слова слились,

И сквозь них — небеса блистали.

Александр Нестругин

 

1

 

Современная русская поэзия поделена на два духовных ареала, каждому из которых свойственно особое видение мира, свои отношения с прошлым и будущим, представления о реальной жизни и бытии. И здесь нет нужды в специальных акцентах, давно уже принятых в нашей литературе: философские стихи, поэзия мысли, пейзажная лирика, стихи о любви, гражданские строки и т.п. Речь идёт о поэзии города и деревни, о чувстве земли — и осязании асфальта, о созерцании парка — и напряжённом вглядывании в природу леса и реки. Такое резкое деление художественного пространства русской поэзии, конечно, во многом условно. Однако стоит обозначить тот смысловой пункт, который эту условность почти снимает: проблема целостности русского человека, его верности родовым вехам и христианскому преданию.

Городской человек — существо, живущее смыслами во многом рациональными. Это хранитель церковной и светской культуры, цивилизатор, перестраивающий по своим чертежам всё, доставшееся ему по наследству от прошлых времён. Как правило, он лишён природного слуха, позволяющего не только улавливать тончайшие зовы стихий и живых существ, но и понимать себя частью великого и таинственного природного целого. Житель города обладает многими иными достоинствами и талантами, однако это свойство его натуры обычно или не развито, или атрофировано.

Сельский человек, сохранивший в себе детское внимание к окружающему миру и память о запахе трав, плеске тихой речной волны, просторе луга и насторожённой обособленности леса, интуитивно воспринимает знаки стихий и подчиняет свой быт циклам времён года. Соединение собственного уклада с распорядком внешней среды происходит сегодня на уровне почти бессознательном, в рамках семейной привычки или давней, плохо укладывающейся в слова традиции. Но это — покрытая тенью более поздних веков часть огромного мира, в котором человек был вплетён в природу и понимал и ценил такое гармоничное единство.

Прежняя целостность души теперь, практически, утрачена. Однако черты «природного» человека, словно разбросанные по осени листья, встречаются пока ещё часто. В поэзии они выражены очень отрывочно, вскользь и оставляют впечатление смутной памяти о минувшем. «Земля уходит из-под ног» — эти слова впрямую перекликаются с психологическим состоянием русского ума сегодня. Поэтому явление художника, в творчестве которого душа и природа «единокровны» — событие огромной важности, поскольку в подобном случае литература и жизнь получают спасительную прививку от многих болезней цивилизации.

В творчестве Александра Нестругина образ «природного» человека присутствует как некий художественный центр, и его приметы требуют уяснения и мировоззренческого понимания.

С одной стороны, в лирическом герое трепещет душа дохристианской поры, когда шёпот трав и птичий щебет многое сообщали слуху и уму, лесная чаща таила в себе загадочные силы, подчас неизъяснимые на людском языке, а речные воды почитались неким пограничным рубежом и очистительной стихией. Древний мир был пространством, в котором жили и действовали старые славянские боги, а сам человек являлся неотъемлемой частью природной среды.

Но вот уже тысячелетие Русь не мыслит себя вне православной веры, в забвении её святых и подвижников, и потому сегодня иерархия мистических смыслов выглядит совсем иначе, нежели прежде. Храм стал пристанищем измученного человеческого сердца, душа лелеет надежду на светлое воскресение, нравственное начало приобрело значение жизнеустроительного принципа.

Однако при этом как-то умалились и оказались почти факультативными, необязательными взаимоотношения человека с таинственным и многообразным живым миром природы, который сопутствует нам на каждом шагу даже в асфальтовой паутине городских улиц. И сегодня совершенно отчётливо возникла задача восстановить чуткие связи между православным бытованием и естественным человеческим присутствием в координатах четырёх стихий, среди зверья и птиц, деревьев и трав. Разумеется, подобная задача обладает бытийной широтой. Между тем, именно поэзия в состоянии стать внимательным проводником в этом долгом и неизбежном пути.

Первые шаги в таком направлении уже сделаны. Творческая эволюции Юрия Кузнецова есть гениальный пример упомянутого мировоззренческого соединения. Интуиция и тонкий вкус поэта позволили ему воссоздать художественную вселенную, в которой непротиворечиво соприкасаются родовое, природное — и нравственное, христианское. У Кузнецова это осуществлено в литературных и мистических границах мифа.

Но реально поэзия может явить читателю древние интуиции в сочетании с просветлённым разумом почти обыденными средствами. Наитие и острое зрение, чувство правды и желание слиться с рекой, дубравой и израненной русской землёй делают стихи Александра Нестругина ещё одной тропой в заповедный мир, где Спасителю послушны и понятны каждый цветок, всплеск волны, дрожание крыльев птицы, причудливое очертание облака.

 

2

 

Первые значимые стихотворные опыты Александра Нестругина относятся ко второй половине 1970-х. Спустя десять лет в его поэзии происходит глубокое внутреннее преображение. Будто кто-то вышний придаёт лёгким невозможный прежде объём и глубину дыхания, а голосу — силу, звонкость и редкую способность говорить шёпотом внятно и разборчиво. Если ранее к читателю обращался литературно одарённый, сердечный собеседник, то с этой поры слышишь речь поэта поистине большого.

Поразительно точно и выразительно Нестругин прописывает реальность: бытовое утрачивает собственный стёртый облик и обретает смысловую значимость, лица прохожих становятся отчётливо индивидуальными, словно под карандашом портретиста. Природа в его стихах предстаёт во взаимосвязи отдельных  частей и явлений, а сам автор оказывается включён в её неостановимое движение.

Ещё не улетели ласточки!

Зачем ветра осоку клонят?

Ещё не улетели ласточки,

И стужа никого не тронет.

 

Столбом не вейся, пыль дорожная,

Леса и луг, не трепещите!

Ещё мы с вами под надёжною,

Под ласточиною защитой…

Столь органичную связь с природой в поэзии теперь встретишь не часто; пейзажные картины её, как правило, описательны и фрагментарны. Тогда как у Нестругина за деталями всегда чувствуется целое и — тоска по целому.

В его строках звук ли, промельк, дуновение будто видятся-слышатся боковым зрением или фоновым слухом. Душа их воспринимает и беспокоится, хотя ум не может пояснить, что же происходит вокруг и в чём заключена тревога. Это — контур таинственного существования человека в природе, когда душа и дыхание мира взаимосвязаны («безлюдно, угрюмо пространство ночное... И кажется: есть кто-то рядом со мною, и он-то в обиду не даст никому...»; «где лог, заросший нехворощей, где луг — не видно ничего. Но стёжка узнаёт на ощупь, и не оставит своего...»). Удивительным образом в поэзии Нестругина сохранился психологический отпечаток древнего русского человека — его внутренняя конституция, чувственное устройство, которые с рациональным современным умом соприкасаются лишь точечно.

Опадает листва...

И становится слышно,

Как трубят,

Как трубят на душе журавли!

Сняли шапки с голов

И на видное вышли

Все деревья

Тревожной

Родимой земли.

Стая ласточек быстрых,

В плохое не веря,

Как на санках,

Катается на сквозняках...

Но просёлки уже

Проступили — как вены

На усталых

Осенних

Крестьянских руках.

Нестругинские стихи нередко становятся художественным камертоном прошлого и настоящего. Так, живые степные запахи, идущие издалека или из вчерашнего дня («сломишь кустик полынка, изомнёшь сухие стебли, — сколько дней потом рука будет отзываться степью!..»), есть подобный отклик-отзыв. Он объединяет в себе и смутную родовую память о кочевьях «в Лету канувших племён», и сон о влажном выгоне, «где, от школы вдалеке, сердце лодочкой бумажной пляшет в мартовском ярке».

Природный мир — потаённое царство, которое открывается не каждому. В нём порой наглядны обычно незримые связи между деревом и птицей, травой и речной водой, землёй и изменчивым небом. В стихах Нестругина образы природы слиты один с другим. И сама она предстаёт загадочным целым, которое невозможно разъять на части: «с певчею птахой приложит ко лбу влажную ветку»; «клён-то на ветках не почки качает, а стаю шмелей».

Но природное «всеединство» включает в себя и детей как образ человека с естественно устроенной душой, хотя скорее — с душой, ещё не испорченной непомерным эгоизмом («...деревья рядом с детворой, оказалось, могут улыбаться тёплою морщинистой корой»). Ничего подобного по отношению к взрослым современникам у Нестругина не найти. Более того, лирический герой поэта постоянно соизмеряет собственный внутренний мир с живой внешней средой, учится у неё, говорит с ней, иногда самозабвенно погружается в неё — и не мыслит собственного существования в отрыве от её тайн и многообразия.

Возговори, ночная чаща,

Огня мерцанье обойми!

Нет для меня светлей и слаще,

Роднее звуков меж людьми,

 

Нет для меня верней, тревожней,

Заветней нескольких минут,

Когда твой шёпот осторожный

Вершины тёмные вернут

 

Душе, в которой столько мрака

И звёздочка дрожит одна —

По звуку твоему, по знаку

Водой небес вознесена

 

Над пепелищем и сумою,

Над горькой лямкой — «за харчи»,

И кажется — над тьмой самою, —

Не этой тьмою, не в ночи…

 

3

 

С середины 1980-х в стихах Александра Нестругина начинается тонкое проникновение «природного» начала в социальную сферу и душевную, «совестную» среду обитания лирического героя. Это происходит на фоне ощущения трагизма человеческого существования, кровавых бездн русской истории XX века, невозможности найти «золотую правду» земной жизни.

Одно из лучших стихотворений этих лет, «Встреча», посвящено Геннадию Луткову — воронежскому поэту, в юности осуждённому за участие в работе молодёжной антисталинской группы. В давнем судебном деле много противоречивого и неясного до сих пор — когда и архивы стали доступны исследователям, и мемуарная литература представила читателям свои свидетельства. Отвлекаясь от подробностей прошлого, чрезвычайно важных в иных обстоятельствах, Нестругин изображает встречу лирического героя с «сидельцем», чья судьба искорёжена и незавидна. Мастерски точными штрихами обозначено минувшее, настоящее и выход в будущее:

Устали ответы, затихли вопросы,

В костре головешки, как речка, дымились.

А в банке, где сок был, осенние осы

Тонули, карабкались, плакали, бились...

 

И что ему вспомнилось в эту минуту?

Суровые годы? Жестокость людская?

Склонился... И подал им тоненький прутик,

Как будто бы осы те — ценность какая.

 

А после глядел сквозь кусты чернотала —

И что он там видел, где не было света?

И мне в ту минуту понятнее стало,

Как жить, чтобы стать настоящим поэтом...

Классическая простота стиля позднего Твардовского здесь соединена с волевым авторским импульсом, содержательная сторона которого — увидеть, понять, действовать.

В стихотворении сравнительно малого объёма сосредоточено чрезвычайно много глагольных форм — это, к слову, одна из примет нестругинской поэзии («устали»; «затихли»; «дымились»; «сок был»; «тонули, карабкались, плакали, бились»; «вспомнилось»; «склонился»; «подал»; «глядел»; «видел»; «не было света»; «понятнее  стало»; «жить»; «стать настоящим поэтом»). И потому сюжет напряжён до предела, хотя, на первый взгляд, перед читателем-зрителем — вполне статичная мизансцена. Но, по сути, перед нами — вопрошание более позднего творческого поколения. Нравственное и духовное здесь соединились с частным и природно-обычным, за изложением случая возникла судьба и облик «верного пути».

Мир в стихах Александра Нестругина переполнен узнаваемыми деталями и ситуациями. Для поэта реальность становится неисчерпаемым источником коллизий и картин, его перо способно легко создать набросок происходящего — и это будет эскиз живой, дышащий, в котором «персонажи» двигаются, а сюжет развивается. Такое качество письма, редкое по естественности владение изобразительными средствами делают автора одним из лучших художников в нынешней поэзии, более склонной то к умозрительной рассудочности, то к грубой лапидарности предметов.

Нестругин — мастер природных изменений, перехода из одного состояния в другое, из одного времени года — в иное. В этом смысле его поэзия вся посвящена моменту перемен, когда прежнее отходит и не забывается — а новое наступает и ещё не враждебно старому, но лишь слегка эгоистично углублено в самоё себя.

В приложении к социальному пространству это почти недостижимо, особенно в последние годы торжества наживы, рационализма, бессердечной подмены исторической памяти. И на этой черте нашего бытования исключительно важную роль играет родовая преемственность русского человека, долгое время изгоняемая из обихода и праздничного обычая, отделяемая от чувства долга и чести, много раз поруганная — и всё-таки затаённо живая, подсознательно чаемая.

Свидетели горя и славы,

Хранители древних былин,

Редеют донские дубравы,

Редеют...

С восторгом мой сын,

Лещины раздвинувши ветки,

Кричит мне: «Я место нашёл!

Вот эти пеньки — табуретки,

А этот здоровущий — стол...».

И шепчет дубрава мне тихо:

«Удобно, он прав, но окрест

Не слишком ли много таких вот

Удобных для отдыха мест?

Где лишь черноклён да лещина

Жируют, пеньки полоня.

Ты счастлив — ты вырастишь сына,

Но нету детей у меня...»

Минувшее предстаёт тылом и защитой, когда «лишь чернота впереди»: «хорошо, что не продано прошлое — есть к чему прислониться спиной...». Зацветающие на русских холмах воронцы соединяют в себе и судьбу, и родню. И тут скрыт очень важный духовный акцент. Личная судьба, простёртая в будущее, есть продолжение настоящей родни и прошлой — всей уходящей в глубину времени и земли родовой ветви («там теперь батя мой... Крепко он спит — он не проснётся...»; «знал ты: пугающий космос отверст; знай: и землица...»).

Будто невидимые и лёгкие корни тянутся от фигуры лирического героя к отчей земле, небу, воде, дому, зверю и птице. Эта странная корневая система не углублена в почву, но пронизывает собою весь объём предметов и чувствований. Тонкая родовая энергетика — не взрывная, а тайно растворённая в пространстве — насыщает русские дали, русские разговоры, русские действия, русские голоса и русские песни.

Русь листок последний сронит —

И тогда заметим мы:

Нет, не нашим ветром клонит

Наши, русские дымы!

 

Наши травы, наши ветви,

Наши сумрачные дни...

Ну, а где же наши ветры,

Что гуляли искони?

 

Что шумели, что летали,

Будто духи во плоти,

И смыкали, и сплетали

Годы, судьбы и пути...

 

Обнимали... Обжигали!

И спасали от невзгод

Синим небушком в прогале

Разгулявшихся погод...

 

Где ж вы, ветры? Не пора ли

Гикнуть, душу веселя?

Чтоб чужие не орали,

Нашу родину деля...

Удивительное стихотворение, написанное без малейшего аффекта и барабанной декларативности, мягкое, с чувством родного простора и обыкновения, с чувством своего. Это ощущение неразрывной связи и неизъяснимой духовной близости крайне сложно передать на словах, особенно сегодня, когда вор и разбойник спокойно вершат своё неправое дело, а чистое сердце унижено и оскорблено («настежь раскрытого времени жаль — остро, по-волчьи!..»; «такое времечко: во тьму степей роняет семечко один репей»).

 

4

 

Обладающий зрением художника, Нестругин — замечательный пейзажист. В его стихах природа живёт и меняется, и сопрягается с человеческим бытом и бытием. Годовой поэтический цикл «С рекой» включает в себя самые разные жанровые картины, которые, словно на полотнах русских реалистов конца XIX века, содержат в себе глубину жизни и чуткую мысль о ней, любовь и сострадание к человеку и его истерзанной родине.

Вообще Александра Нестругина по праву можно назвать «человеком равнинной реки». Соединяя в веках народы и земли, река в его поэзии становится Божьей нитью, которая сшивает лоскутное существование современного человека, минуя успех и неудачу, тщеславие и богатство, гражданские свободы и наслаждение. Она стягивает к своим протяжённым берегам леса и луга, вбирает их тайный говор и несёт его в дальнюю даль. «Родовой человек» прорастает сквозь видимое пространство и пласты веков, и даже сквозь горизонт — вместе с течением Реки-воды, с течением Реки-времени...

В его стихах постоянно встречается понятие «текущей воды» («как вода, ударяясь в запруду, оглушённо на круг уходя»; «бурлящая жадно вода»):

Гляди: меж верб сквозит и рдеет,

Впитав закат и холода, —

О нет, не русская идея!

А просто — русская вода.

 

Её порой рисуют тёмной,

Текущей из глухих болот.

Зачем же к ней идёт бездомный,

Любой обиженный народ?

 

Конечно, есть трава и тина,

Камыш, глухие рукава...

Но, как душа, жива стремнина,

Сейчас — заметная едва.

Естественно соприкасаясь с землёй в своих берегах и у дна, скрытого глубиною вод, река и озеро отражают небо во всех его изменениях, зримых и метафизических. Обращаясь к речному зеркалу, к властной силе течения, поэт всегда видит знаки небесные, неявный подтекст происходящего. Эта фоновая, важнейшая часть души любого человека откликается в стихотворной строке то скромной приметой, то мыслью о запредельном просторе (тёмный плёс «держит небеса в ладонях, чтоб мы по ним проплыть смогли»). Причём «надмирное», парящее над землёй в поэзии Нестругина не принижает реальность, сводя её к перечню бытовых обстоятельств и деталей, ничтожных по духовному счёту; у него — своё место: это подложка видимых событий и поступков, пространство за границами плотного мира. Тогда как река — место встречи земного и небесного.

Вовсе не глухи вода и камыш,

Немы лишь, немы лишь...

Что ж ты в потёмках пришло и стоишь,

Озеро Немереж?

 

Я и не звал тебя — просто шептал

Что-то потерянно...

Так, как ольховник, когда облетал

В стынущей темени.

 

Лист за листом — затихала листва,

О воду торкаясь.

Чтоб пожило в нас хоть час или два —

Тихое, тонкое.

 

Нет, не волненье, не грусть — полугрусть —

Жизнь недопевшая...

Слышишь, как, торкаясь, просятся в грудь

Дни облетевшие?

 

Вовсе не глухи, не глухи они, —

Немы лишь, немы лишь.

А на всём свете — одни мы, одни,

Озеро Немереж...

В этом примере единения человека и природного окоёма пограничная линия проведена уже не по давнему родовому пунктиру: в тех координатах жизнь человеческая избегала мучительных сомнений. Христианское (или скрыто-христианское, советско-атеистическое, но — с зерном милосердия) правило движения мысли и чувства, понимание собственной вины и ответственности — вот воздух этого стихотворения.

Странное, совершенно не догматическое, живое соединение нравственного поиска с мистикой окружающей среды в поэзии Александра Нестругина не кажется противоречивым. Оно обладает огромным спектром оттенков, опирается на чистейшую по искренности авторскую интонацию, проникновенную любовь к родине. Сюжеты его лирики непредсказуемы, образы и смыслы как будто обладают собственной волей, а автор лишь отчасти направляет течение слов и строк. Предметный реализм Нестругина буквально пронизан «близким дыханием реки» — и дальним отсветом русской православной традиции.

Туда, в ольховник, в снег и темень!

К ветвям — обрубками ветвей...

Как боль доверить мёртвым стенам,

Как в мёртвых стенах — выжить ей?

 

Умру — и то ведь не проснётся

Мир, ограниченный стеной.

А этот — вздрогнет, и коснётся,

И будет плакать надо мной...

В отличие от множества строк, в которых «есть лозунги, физиология, рифмованная хохлома», в стихах Нестругина «глаз своих поэзия не прячет, как лекари — в остывшую латынь... И сбивчивы её чудные речи: так, шёпот, вздох, касание руки».

Чувство русской неприкаянной души и одухотворённого пространства — в таком художественном поле развёртываются коллизии нестругинских стихотворений. Их автор обладает редкой способностью «очеловечить» природное («октябрь разводит старый сурик, сухую охру в ступке трёт») и «оприроднить» человеческое («мы знакомы рекам и словам»). Уже это свойство делает его фигуру одной из крупнейших в современной отечественной литературе и свидетельствует: русская поэзия по-прежнему волшебна и сильна, содержательна и умна в своих классических формах. И авангард не отменяет её, такую, за якобы слабость средств выражения — но лишь демонстрирует собственную частность, ограниченность, злободневность, не в силах художественно охватить большое и глубокое, тонкое и мгновенное.

...Ширясь и ширясь, выходит из времени лес —

И обнимает озябшие плечи равнин...

В стихотворении «На озере Вольчьем вечерние ветры ворчливы...» вдохновенно воссозданы одинокость лирического героя, загадочная красота земли и дыхание былинного времени. Древний мистицизм перекликается с мятущимся христианским сердцем, их соседство не переходит в тихий спор — тут, скорее, взаимный шёпот, отрывочный, но не прекращающийся.

Над волчьей водою качаются ивы устало,

Но дальнее небо ещё с темнотой не слилось.

И в редких просветах простора щемящего мало,

А было бы много — к чему бы так сердце рвалось...

У Нестругина даже евангельская осина с упрёком и угрозой волшебно идёт за Иудой — не только как знак и предмет священной истории, но ещё и как часть природы, низвергнутой в падшее состояние первым грехопадением («Ему Господь, и въяве будь, неведом...»): она исподволь отъединена от общего Спасения предателем, отвергнувшим Христа.

 

5

 

При всех своих очень непростых духовных основаниях поэзия Александра Нестругина плотно соприкасается с современностью.

В последние два десятилетия стихотворная публицистика заполонила страницы журналов и книг, что вполне понятно: разрушенный Советский Союз, в сердцевине которого таилась Россия, был для многих родиной и судьбой. Вековые устои обыденной русской жизни, в советскую эпоху жестоко перемолотые государственным механизмом, но сохранившиеся в памяти стариков и пожилых людей, теперь оказались словно в безвоздушном пространстве. Молодёжь соблазнена идолами успеха и богатства, система передачи духовных приоритетов от старшего поколения младшему осыпается буквально на глазах. И «прямое» слово в творчестве современных русских поэтов — казалось бы, по праву — обрело почти непререкаемую власть. Однако с годами строгие формулы и гневные упрёки будто «натёрли» глаза и уши читателю. Отсутствие художественной глубины стало вызывать недоверие, а громкие стихотворные возгласы, в отсутствие творческого поступка, уже не воспринимаются аудиторией с энтузиазмом. На этом временном и художественном изломе важнейшей задачей художника стало воплощение бытийных черт в бытовом антураже текущего дня. Высокий русский реализм в литературе и живописи понимал такой постулат как сверхзадачу: в частном — увидеть общее, в индивидуальных чертах лица и поступках — типовое, в конкретно-временном — вечное...

В зрелых стихотворениях Александра Нестругина отчётлива тень собственной вины: за то, что не удержал страну — деревню, природу, стариков, детей — на краю обрыва; и русский мир упал в водоворот духовной и нравственной смуты. Понимание своей «удерживающей» роли присуще только очень большим художникам. Оно сопряжено с внутренней готовностью их к самопожертвованию и в огромной степени связано с сердечным восприятием Христова подвига. Здесь же — терпение и стояние в истине, чувство правды и плеча («но за нами — Родная Речь, и стоим мы — плечом к плечу») — братского, родового и духовного, апостольского.

Родина это. Тобою забыта.

Брошенки-избы ласкает паук.

Но ведь окошко одно не забито.

И занавеска качнулась на стук...

 

Как тут живут — без решёток, без кода,

С тусклою лампочкой в пару свечей?

Сердцем упавшим стукнет щеколда...

Сможешь ответить отчизне — ты чей?

Поэзия знает множество стихотворений, в которых «ушедший в люди» житель почвы возвращается к старой знакомой ветле и покосившейся калитке родного дома. Евангельский мотив «блудного сына» вполне традиционен и, наверное, вечен. Но в нём важны, прежде всего, смысловые и этические нюансы. Как правило, подобное возвращение оказывается следствием или жизненного поражения, или преуспеяния — в совсем ином, «не-отчем», месте.

Для Нестругина мотив возвращения — это невозможность личным усилием возделать родную землю во всех местах, где сокрушённый взгляд автора видит разорение и упадок — и хозяйственный, и бытовой, и человеческий. Потому что вся она, земля, будто живое существо — родная: со своим голосом, слухом, дыханием, наконец — материнским теплом... И становится вполне понятным и естественным стихотворение о русском бурьяне, который «пришёл не цвести, а спасать»:

Чуть ненастье — и всякий без спроса

Станет ломкие стебли бросать

Столбовому пути под колёса.

 

И, как будто бы в чём-то винясь,

Византией, распятым Союзом

Ляжет он в эту веру и грязь,

Под эпоху, летящую юзом.

 

Я не знаю, кем я вам кажусь —

Жёлтой налунью, белым туманом?

Я и донником жить не стыжусь,

Придорожным сутулым бурьяном.

Лечь в провал дороги, восстановить путь — реальный ли, исторический — подобное самоумаление в творческой среде почти не встречается. Оно может свидетельствовать о скромности автора, о небольшой величине его творческого дарования. Но стоит помнить, что перед нами — тихое уверение самого поэта, неразрывно слитое с его художественным словом, редкой и очень естественной свободой стихотворной речи, образным восприятием мира, которое вбирает в себя и родовые символы и знаки — и христианские акценты.

И станет очевидным, что творческий дар Александра Нестругина не нуждается во внешних отличиях, потому что, попросту говоря, «внутри него — его много». Подобное затаённое чувство присуще только подлинным поэтам, которые могут вести разговор с памятью, временем, почвой, родом и небесами. Хотя высокое у него подаётся крайне просто, тайное показывается — только краешком. А собственное место и заботы в стихах — обыденны и не ярки, в отличие от текстов столичных «медийных» авторов.

А ноябрь опять распушил кугу,

Белым крестиком стёжка вышита.

Ну, а вам-то что? Вы в своём кругу,

Грудь на грудь сойдясь, рвёте-пишете.

 

Рвёте-пишете — помогай Господь,

Ведь и я ищу осиянное.

Котелок со мной да сольцы щепоть,

Ложка древняя, деревянная.

 

Рвёте-пишете — чтоб ноздря в ноздрю

Выйти к финишу... Я ж за гаткою

Бирючков ловлю да уху творю,

Да всё мучаюсь над загадкою:

 

В кабаках уха — кулинарный рай,

И стерляжий сок — жёлтой биркою,

А губам подай — стёртой ложки край,

Ложки батиной, со щербинкою...

Практически все нестругинские стихотворения — подчас еле уловимо — окрашивает тоска по природной свободе. В ней и отзвук смертной доли каждого живущего, и придавленная слоем времени родовая память о взаимной гармонии человека, земли и воды.

В поэме «У переправы» с жёсткого троса срывается паром и уходит вниз по течению реки, будто преодолевает назначенную ему узкую судьбу и соединяется с движением стихии, вековечным, мерным — но всегда новым...

Этот образ плена и воли, сделанного шага и упоительного, согласного с космосом движения — по существу, один из центральных в творчестве Александра Нестругина. В нём сокровенная внутренняя музыка поэта, слова «с запинкой» — и дрожь мокрых листьев, незатихающая зыбь речной воды:

Не надо плакать — вечность прожита.

Мерцает солнце мутным рыбьим зраком.

Я не вернусь из белого листа

Ни буквою, ни деревом, ни злаком.

 

Я в нём давным-давно уже кружу,

Наст проминаю даже тёмной ночью.

И обернусь порой, и погляжу:

А где мой след? — вокруг одни сорочьи.

 

Смотала пряжу всю с веретена

Кабы швея, а то — змея-позёмка.

И за моею колготой она

И день, и ночь приглядывает зорко.

 

И ведом путь мой только ей одной:

Она скользнёт, ровняя снег — и баста.

Но если кто-то вдруг пойдёт за мной,

На ощупь, — я сломал железо наста...

parus.ruspole.info

Вячеслав ЛЮТЫЙ. РОДНИКОВАЯ ВОДА. Новая книга поэта Александра Нестругина

 

Вячеслав ЛЮТЫЙ

РОДНИКОВАЯ ВОДА

Новая книга поэта Александра Нестругина

 

В наши дни статус и понимание поэзии неуловимо изменились. Четверть века тому назад лирическая строка, обладающая прозрачностью и приметами личности автора, считалась неким художественным образцом. Теперь же, когда доктрина самовыражения художника укрепилась и стремится сбросить с уродливого корабля современности память о прошлом, кристальные нравственные понятия, отклики сердца на приметы реальной жизни, такие традиционные примеры поэтической речи настойчиво сдвигаются в область архаики. Рецензии и наставления на продвинутых литературных семинарах прививают новому творческому поколению эгоизм без границ и безо всякого смущения иронично характеризуют высокие ноты в лирическом голосе: зачем вам это нужно?

И потому подлинно драгоценны поэты, в творчестве которых время и духовный строй русского человека явлены ярко, узнаваемо, музыкально и точно. К таким фигурам, без всякого сомнения, можно отнести воронежца Александра Нестругина. Лет десять тому назад известная поэтесса Диана Кан заметила: лирика Нестругина похожа на родниковую воду – чистую, живительно-прохладную, в которой порой попадаются песчаные крупинки. На редкость четкое определение, в котором к тому же обозначены и черты авторские, только ему присущие особенности художественного высказывания.

Биография Нестругина примечательна. Когда-то он был следователем, а потом в течении многих лет возглавлял районный суд. Студентам-юристам говорили, что он похож на идеальный образ судьи, который присутствует во всех учебниках по юриспруденции. Житейски это означает, что перед нами человек твердых убеждений, не склонный меняться в угоду изменчивому времени. И этот нравственный абрис абсолютно соответствует всем литературным произведениям, которые вышли из-под руки Александра Нестругина. В свое время профессиональные читатели всероссийского писательского сайта безоговорочно признали стихи воронежского поэта, и за короткий срок имя Нестругина стало своего рода нравственно-лирическим камертоном. Тончайший художник, он может говорить твердо и пламенно, внимательный соглядатай современности, он обладает способностью трепетно и тонко писать о любви, по-настоящему русский человек, он чувствует природу и умеет создавать жанровые сюжеты, посвященные охоте и рыбалке. Но прежде всего читатель откликается на биение его горячего сердца:

Гляди: меж верб сквозит и рдеет,

Впитав закат и холода, –

О нет, не русская идея!

А просто – русская вода.

 

Её порой рисуют тёмной,

Текущей из глухих болот.

Зачем же к ней идёт бездомный,

Любой обиженный народ?

 

Конечно, есть трава и тина,

Камыш, глухие рукава...

Но, как душа, жива стремнина,

Сейчас – заметная едва.

 

В Нестругине живет интуиция нашего далекого предка, который чувствовал реку и лес, поле и небо. Отошел в прошлое пантеон древних славянских богов, но глубинная интуиция, какое-то чутье на порядок более тонкое, нежели черты реальности, все еще встречается в наши дни. А если такая душевная организация соединена с вдохновенным поэтическим талантом, то перед читателем возникает во многом уникальная творческая личность.

Стихи Нестругина о любви также интуитивны, в них живут непереводимые на язык предметов и понятий дыхание и чувство, когда понимается больше, чем сказано, когда многомерность взгляда и как бы незначащего движения превосходит содержание звучащих слов.

Может быть, и жила ты – не мною,

А придуманным образом… Но

Это все не прошло стороною

И не кануло камнем на дно.

 

Не икона, не мраморный идол, –

Не просил я попроще удел:

Тот, кого я в глазах твоих видел,

На меня неотрывно глядел…

 

Дни чужие, то розно, то купно,

Душу взять норовили в полон.

Но глядел на меня неотступно

Из заплаканных глаз твоих – он.

 

Ты его не молила, не звала –

Хоть бы шелестом губ, хоть бы раз!

Ты о нем даже будто не знала –

Ни на миг не сомкнувшая глаз…

 

Весной 2018-го издана девятая книга поэта «Осокори идут по краю», в которую вошли избранные стихи – новые и уже опубликованные ранее, а также короткие поэмы. Автор поместил в сборник те вещи, которые наиболее отчетливо характеризуют наши дни и то вечное, что живет в каждой совестливой душе. Всякая новая книга Александра Нестругина становится не только литературным событием, но и нравственным поступком. Читатель будто слышит и видит: можно стоять на своем, не отступать от идеала, можно жить честно, не поступаясь своим достоинством… И одновременно – быть добрым, хотя и несколько грустным, дорожить любовью и благодарить Бога за то, что ты родился в этот век на русской земле, горестной и великой.

 

 

denliteraturi.ru

Воронеж | «Строке дорогу нужно жизнью выстелить…»

    Центр

    Белгородская область Брянская область Владимирская область Воронежская область г. Москва Ивановская область Калужская область Костромская область Курская область Липецкая область Московская область Орловская область Рязанская область Смоленская область Тамбовская область Тверская область Тульская область Ярославская область

    Приволжье

    Кировская область Нижегородская область Оренбургская область Пензенская область Пермский край Республика Башкортостан Республика Марий Эл Республика Мордовия Республика Татарстан Самарская область Саратовская область Удмуртская Республика Ульяновская область Чувашская Республика

    Сибирь

    Алтайский край Забайкальский край Иркутская область Кемеровская область Красноярский край Новосибирская область Омская область Республика Алтай Республика Бурятия Республика Тыва Республика Хакасия Томская область

    Урал

    Курганская область Свердловская область Тюменская область Ханты-Мансийский автономный округ Челябинская область Ямало-Ненецкий автономный округ

    Юг

    Астраханская область Волгоградская область г. Севастополь Краснодарский край Республика Адыгея Республика Калмыкия Республика Крым Ростовская область

    Северо-Запад

    Архангельская область Вологодская область г. Санкт-Петербург Калининградская область Ленинградская область Мурманская область Ненецкий автономный округ Новгородская область Псковская область Республика Карелия Республика Коми

    Дальний Восток

    Амурская область Еврейская автономная область Камчатский край Магаданская область Приморский край Республика Саха (Якутия)

voronej.bezformata.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.