Александр моисеевич володин стихи


Стихи разных лет — Журнальный зал

Казарма, красноармейская служба.
Мальчишки, виновные без вины.
Уставы, учения, чистка оружья.
Почетные лагерники страны.
Служили, служили, служили, служили…
Бессрочное рабство. Шинели — ливреи.
Несметная армия в мирное время.
Эпоха нежизни, года-миражи.* * *

Аккуратно перед наступленьем
все по кружкам разливают водку.
Порошенный снегом суп глотают,
хлеб дожевывая на ходу.
Мы с Суродиным сидим в сторонке.
Может быть, последний ломоть хлеба,
может быть, последний раз из фляги
водку разливаем пополам.
Выпили. Чтоб тот, кто уцелеет,
помнил этот день оглохший, белый,
и домой вернулся, и за друга
две хороших жизни пережил!
У него в спине была воронка.
Мелкая воронка, но в спине.

1942

Из дневника
Нас времена всё били, били,
и способы различны были.
Тридцатые. Парадный срам.
Тех посадили, тех забрили,
загнали в камеры казарм.
Потом война. Сороковые.
Убитые остались там,
а мы, пока еще живые,
все допиваем фронтовые
навек законные сто грамм.
Потом надежд наивных эра,
шестидесятые года.
Опять глупцы, как пионеры,
нельзя и вспомнить без стыда…
Все заново! На пепелище!
Все, что доселе было,— прах:
вожди, один другого чище,
хапуга тот, другой, что взыщешь,
едва держался на ногах…

* * *

Снега незрячие. Слепые
дожди сшивают с небом землю.
Ее заносят тихой пылью
ветра, от года к году злее.
Несут тяжелые уроны
войска от танковых атак.
Убитых вороны хоронят
на безымянных высотах.
И кажется, быть пусту миру.
Народы мечутся в падучей.
На снос назначена квартира.
Другая где? Найдется лучше?

* * *

Отпустите меня, отпустите,
рвы, овраги, глухая вода,
ссоры, склоки, суды, мордобитья —
отпустите меня навсегда.
Акробатки на слабом канате,
речки, заводи, их берега,
на декорационном закате
нитевидные облака,
мини-шубки, и юбки, и платья,
не пускайте меня, не пускайте,
на земле подержите пока!

* * *

Неверие с надеждой так едины,
то трезвое неверье верх берет
и блик надежды угасает, стынет,
но так уже бывало. В прошлый год,
и в прежний век, и в те тысячелетья
надежды все обманывали нас.
И вновь неверью нечем нам ответить,
и свет надежды все слабее светит,
слабее светит, как бы не погас…

* * * Как безупречна гибель в блеске сцены
Порок кляня. И шпагою звеня.
Но в жизни
смерть постигли перемены.
Сначала речь покинула меня.
Порок бушует, как е… мать,
и прежде бесновался в мире этом.
А я замолк. Не пользуясь моментом,
хотя по роли требуется мат.
Стою без слов. Не досказав. Немой.
Не уползти, не скрыться за кулисы.
Текст расхватали подставные лица,
хотя, признаться, не ахти какой.
А правда ныне смело вопиет,
и требует снести и переставить,
и срочно непотребное исправить.
Разверст ее кровоточащий рот.
И вот — вперед. Ликуя и трубя.
Такое время. Полоса такая.
Забыл слова. Смолкаю. Отвыкаю.
Сначала отвыкаю от себя.
 
Маленький гимн
К черту подробности жизни. Детали!
Когда выпивали, вы не взлетали?
Над скрупулезьем недели, над бытом,
которым, сознаться, почти что добиты,
в котором тонули, сосредоточась
на униженьях и почестях, то есть
на тех же подробностях и деталях.
Когда выпивали, вы не взлетали?
Жизнь не теряла вялость и прелость?
Вам не легчало? Вам не летелось?
И вот уже нет рангов и кланов,
и жизнь обретает другие мерки.
В размытом виде светится главное,
а второстепенное меркнет…* * *

Давно уже я не справляюсь
с отяжелевшим бытием.
Оно в войну еще сломалось.
Со сломанным вот так живем.
Пить и молиться. На замок
замкнувшись. А по телефону
жена ответит: “Занемог,
кремирован и похоронен…”
Но дети! Чисты ваши лица.
Как счастливо я с вами жил!
Я по утрам за вас молился,
а вечерами с вами пил.
Боюсь, что жизнь меня накажет
продленьем долгим. Все теперь
живут подолгу. “Рано,— скажет.—
Придется доживать тебе”.
И детям буду странен я,
беспомощен, нескладен, болен…
Другим запомните меня.
Не в нынешней, а в прежней роли…

* * *

Открыться жизни! Распахнуть наружу
окно мое. Я сон души нарушу!
Как долго заперта была в глуши.
Распахнута душа моя, дыши!
Смотри во все глаза, что происходит
в открытом мире! Появился СПИД!
Кто едет, кто дорогу переходит.
Кто в семь проснулся, кто до часу спит!
Какие толпы населяют Землю!
Какие дети на траве растут!
Как наш народ теледебатам внемлет!
Какие компроматы реют тут!
Какие перемены происходят!
То к лучшему, то к худшему они.
Какие громы в поднебесье бродят…
Проснулась ты, душа моя?
Усни.

* * *

От обожанья уклонялись.
Различно опускались вниз.
Те слишком быстро соглашались,
те слишком долго береглись.
Но некогда одна из вас,
сама своей не зная силы,
неясным светом заслонясь,
нас обожанию учила.
Чтобы потом когда-то, где-то
и вы, встречаясь на пути,
светили нам таким же светом,
как некогда она. Почти.

* * *

Недвижно пылают закаты.
Рассветы восходят сурово.
Готовы к убийствам солдаты
и беженцы к бегству готовы.
Готовы супруги к разлуке,
готовы к беде властелины.
Тем временем полдень над лугом
склоняется, жаркий и длинный.
Готовы к обманам святоши
и к недоеданию дети.
Готовы могилы.
И все же
рассветы восходят и светят…

* * *

Здесь перестроек механизмы,
приоритеты плюрализма
и что-то брезжит впереди.
Но долгосрочные прогнозы
нам обещают только грозы
и в лучшем случае дожди.
Под недостроенною кровлей
начальство с приостывшей кровью
сидит разрозненной толпой.
А впереди?.. На все вопросы
ответ прямой: “Возможны грозы
и дождь на годы проливной”.
Хоть наша вера и ветшает —
прогноз не врет. Не обещает
тепла. Спасибо и на том.
Но вдруг, подросши, наши дети
снесут сырые бревна эти?
Прогноз пророчит и погром.

* * *

Во Франции неважные дела.
Квартиры дорожают и вообще…
Но Франция вполголоса поет
Под контрабас, ударник и рояль.
В Италии, глядишь, то наводненье,
То Папа умер, то землетрясенье —
Она поет, поет под мандолину,
Или гитару, или просто так.
Америка в преступности увязла
И с неграми никак не разберется —
И те поют. И белые, и негры.
Приплясывая перед микрофоном,
Блистая приглушенным саксофоном…
А нам и Бог велел. Поем народные.
Цыганские. Старинные. Походные.
Блатные. Философские. Победные.
Полезные. Безвредные. И вредные.
На шаре тесненьком
Столпились мы,
Друг другу песенки
Поем из тьмы…

Плес
Здесь некогда я жил в гостинице,
еще счастливым был тогда.
Приехал с городом проститься,
другие минув города.
Здесь некогда, ведомый счастьем,
я на холмах набрел на чашу,
иначе как назвать не знаю,—
земная впадина средь чащи
простерлась, сдержанно блистая.
Травнистый кратер всей Земли.
Господня, думалось, криница.
Березы наискось росли,
счастливые над ней склониться.
И мнится: рощу перейти —
и чаша тихо заблистает.
А вот ищу — и не найти.
И местные о ней не знают.
И каждый мудрой головой
покачивает: мол, едва ли.
Тут все известно, а такой,
как вы искали, не видали.
Нет чаши. Нет березок. Свет
не светится на дне криницы.
Душа могла и ошибиться,
и счастья не было. И нет.

* * *

Это, что ли, жизнь кончается?
Пять. Четыре. Три…
Под ногой доска качается —
и конец игры?
Это значит — притомились?
До свиданья всем?
Но со счета где-то сбились.
Десять! Восемь! Семь!
Сроки снова отменяются.
Это мне за что?..
Правилам не подчиняются.
Триста! Двести! Сто!


magazines.gorky.media

Чтения Dewar’s: стихи Александра Володина и миниатюра о женщине

Вечер открыл известный эксперт по виски, автор многочисленных книг Эркин Тузмухамедов в национальном шотландском килте:

- Все мы знаем роли Эммануила Гедеоновича в театре им.Маяковского, в кино я насчитал 103 его работы. Тому, кто перечислит названия всех фильмов, готов прямо сейчас отдать бутылку виски, но я думаю, что он и сам не сможет…, - представил "чтеца" Тузмухамедов.

На сцену Виторган вышел под песню собственного исполнения из фильма "Чародеи" - "Главное, чтобы костюмчик сидел". "Костюмчик", кстати, сидел на актере прекрасно. Интеллигент Виторган донельзя гармонично вписался в викторианский интерьер: вольтеровское кожаное кресло, торшер, книжный шкаф из красного дерева.

- Александр Моисеевич Володин – мой старший друг, я дружил с ним, когда он был жив, и продолжаю дружить…, - сразу перевел разговор в серьезное русло Эммануил Гедеонович. – Он был человеком паталогически скромным, стихи писал в стол, исключительно для себя. Но с тех пор, как я их для себя открыл, то где бы я ни был, в любом состоянии, я читаю его стихи – их произвел на свет человечище из человеков! Я буду иногда подглядывать в бумажки, потому как возраст такой. "Что-то с памятью моей стало, все что было не со мной - помню"... А нет, это песня стукача! – засмеялся Витогран и поднял бокал. – Ваше здоровье!

В перерывах между чтением стихов Виторган рассказывал истории из жизни драматурга.

Театр "Современник" начинался с драматургии Володина и Розова, - поудобнее устроился в кресле "чтец". - На одном из юбилеев "Современника" в зале сидел советский министр культуры Демичев с сопровождением. На сцену вышел Володин, который уже выпил как минимум пол-литра, а когда он выпивал - матерился. Володин выступил от души, Демичев поднялся и ушел. Никому в тот год в "Современнике" не дали ни машин, ни квартир.

Виторган прочитал одну миниатюру, не принадлежащую перу Володина, под названием "Женщина - человек только в Москве":

- Хорошо известно, что испанец - человек, а испанка - грипп, кореец - человек, а корейка - еда, болгарин - человек, а болгарка - инструмент, поляк –человек, а полька – танец, русский - человек, а русская - водка, сочинец - человек, а сочинка – преферанс, грек - человек, а гречка – крупа.., - долго перебирал национальности актер. - И только одно исключение: москвичка - человек, а "Москвич" - ведро с гайками!

- Ночью, когда все спят, сядешь на кухне и думаешь: что ж такое, мы все время волнуемся, столько нервов тратим, а жизнь состоит в общем-то из ерунды, -  подвел Виторган опять же к стихам Володина. Последовал длинный перечень судьбоносных событий в жизни каждого с момента рождения. - Мама. Сказка. Каша. Кошка. Книжка, яркая обложка. Менделеев. Герострат. Бал прощальный. Аттестат. Радость. Сессия. Зачет. Пятый курс. Конец. Диплом. ЖСК Гараж. Квартира. Теща. Юмор и сатира. Сердце. Печень. Лишний вес. Возраст. Пенсия. Собес. Юбилей. Банкет. Награда. Речи. Памятник. Ограда. Вот, собственно, и все, - закончил актер философский экскурс под одобрительный смех зала.

После выступления гости проследовали на обсуждение в бар, где были накрыты столы.

- Я не был раньше знаком с поэзией Володина, - поделился с обозревателем Glomu.Ru Дмитрий Маликов. – Честно говоря, я не очень впечатлен, но Виторган читал прекрасно. Он очень тонкий человек и актер.
- Я читал стихи Володина и раньше, - улыбнулся Петр Авен. – Мне нравится, а в исполнении Виторгана нравится еще больше.

Анна Горбашова, обозреватель

Мнение автора может не совпадать с позицией редакции

ria.ru

Читать онлайн "Стихи разных лет" автора Володин Александр Моисеевич - RuLit

Володин Александр

Стихи разных лет

Александр Володин

Стихи разных лет

Судьба

Рассеянно меня топтала,

без злости, просто между делом.

Рукой махнула, перестала,

а растоптать и не успела.

Потом слегка посовестилась

и вяло оказала милость:

подкинула с небесной кручи

удачи и благополучья.

А под конец, зевнув устало,

вдруг закруглилась, как сумела,

несчастьями не доконала,

счастливым сделать не успела.

1938-й, 39-й, 40-й...

Тогда служили по три, четыре, пять лет, не отпускали никого. До предстоящей войны, которая оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба.

Мальчишки, виновные без вины.

Уставы, учения, чистка оружья.

Почетные лагерники страны.

Служили, служили, служили, служили...

Бессрочное рабство. Шинели - ливреи.

Несметная армия в мирное время.

Эпоха нежизни, года-миражи.

* * *

Аккуратно перед наступленьем

все по кружкам разливают водку.

Порошенный снегом суп глотают,

хлеб дожевывая на ходу.

Мы с Суродиным сидим в сторонке.

Может быть, последний ломоть хлеба,

может быть, последний раз из фляги

водку разливаем пополам.

Выпили. Чтоб тот, кто уцелеет,

помнил этот день оглохший, белый,

и домой вернулся, и за друга

две хороших жизни пережил!

У него в спине была воронка.

Мелкая воронка, но в спине.

1942

Из дневника

Нас времена всё били, били,

и способы различны были.

Тридцатые. Парадный срам.

Тех посадили, тех забрили,

загнали в камеры казарм.

Потом война. Сороковые.

Убитые остались там,

а мы, пока еще живые,

все допиваем фронтовые

навек законные сто грамм.

Потом надежд наивных эра,

шестидесятые года.

Опять глупцы, как пионеры,

нельзя и вспомнить без стыда...

Все заново! На пепелище!

Все, что доселе было,- прах:

вожди, один другого чище,

хапуга тот, другой, что взыщешь,

едва держался на ногах...

* * *

Снега незрячие. Слепые

дожди сшивают с небом землю.

Ее заносят тихой пылью

ветра, от года к году злее.

Несут тяжелые уроны

войска от танковых атак.

Убитых вороны хоронят

на безымянных высотах.

И кажется, быть пусту миру.

Народы мечутся в падучей.

На снос назначена квартира.

Другая где? Найдется лучше?

* * *

Отпустите меня, отпустите,

рвы, овраги, глухая вода,

ссоры, склоки, суды, мордобитья

отпустите меня навсегда.

Акробатки на слабом канате,

речки, заводи, их берега,

на декорационном закате

нитевидные облака,

мини-шубки, и юбки, и платья,

не пускайте меня, не пускайте,

на земле подержите пока!

* * *

Неверие с надеждой так едины,

то трезвое неверье верх берет

и блик надежды угасает, стынет,

но так уже бывало. В прошлый год,

и в прежний век, и в те тысячелетья

надежды все обманывали нас.

И вновь неверью нечем нам ответить,

и свет надежды все слабее светит,

слабее светит, как бы не погас...

* * *

Олегу Ефремову

Как безупречна гибель в блеске сцены

Порок кляня. И шпагою звеня.

Но в жизни

смерть постигли перемены.

Сначала речь покинула меня.

Порок бушует, как е... мать,

и прежде бесновался в мире этом.

А я замолк. Не пользуясь моментом,

хотя по роли требуется мат.

Стою без слов. Не досказав. Немой.

Не уползти, не скрыться за кулисы.

Текст расхватали подставные лица,

хотя, признаться, не ахти какой.

А правда ныне смело вопиет,

и требует снести и переставить,

и срочно непотребное исправить.

Разверст ее кровоточащий рот.

И вот - вперед. Ликуя и трубя.

Такое время. Полоса такая.

Забыл слова. Смолкаю. Отвыкаю.

Сначала отвыкаю от себя.

Маленький гимн

К черту подробности жизни. Детали!

Когда выпивали, вы не взлетали?

Над скрупулезьем недели, над бытом,

которым, сознаться, почти что добиты,

в котором тонули, сосредоточась

на униженьях и почестях, то есть

на тех же подробностях и деталях.

Когда выпивали, вы не взлетали?

Жизнь не теряла вялость и прелость?

Вам не легчало? Вам не летелось?

И вот уже нет рангов и кланов,

и жизнь обретает другие мерки.

В размытом виде светится главное,

а второстепенное меркнет...

* * *

Давно уже я не справляюсь

www.rulit.me

Александр Володин - Стихи разных лет читать онлайн

Володин Александр

Стихи разных лет

Александр Володин

Стихи разных лет

Судьба

Рассеянно меня топтала,

без злости, просто между делом.

Рукой махнула, перестала,

а растоптать и не успела.

Потом слегка посовестилась

и вяло оказала милость:

подкинула с небесной кручи

удачи и благополучья.

А под конец, зевнув устало,

вдруг закруглилась, как сумела,

несчастьями не доконала,

счастливым сделать не успела.

1938-й, 39-й, 40-й...

Тогда служили по три, четыре, пять лет, не отпускали никого. До предстоящей войны, которая оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба.

Мальчишки, виновные без вины.

Уставы, учения, чистка оружья.

Почетные лагерники страны.

Служили, служили, служили, служили...

Бессрочное рабство. Шинели - ливреи.

Несметная армия в мирное время.

Эпоха нежизни, года-миражи.

* * *

Аккуратно перед наступленьем

все по кружкам разливают водку.

Порошенный снегом суп глотают,

хлеб дожевывая на ходу.

Мы с Суродиным сидим в сторонке.

Может быть, последний ломоть хлеба,

может быть, последний раз из фляги

водку разливаем пополам.

Выпили. Чтоб тот, кто уцелеет,

помнил этот день оглохший, белый,

и домой вернулся, и за друга

две хороших жизни пережил!

У него в спине была воронка.

Мелкая воронка, но в спине.

1942

Из дневника

Нас времена всё били, били,

и способы различны были.

Тридцатые. Парадный срам.

Тех посадили, тех забрили,

загнали в камеры казарм.

Потом война. Сороковые.

Убитые остались там,

а мы, пока еще живые,

все допиваем фронтовые

навек законные сто грамм.

Потом надежд наивных эра,

шестидесятые года.

Опять глупцы, как пионеры,

нельзя и вспомнить без стыда...

Все заново! На пепелище!

Все, что доселе было,- прах:

вожди, один другого чище,

хапуга тот, другой, что взыщешь,

едва держался на ногах...

* * *

Снега незрячие. Слепые

дожди сшивают с небом землю.

Ее заносят тихой пылью

ветра, от года к году злее.

Несут тяжелые уроны

войска от танковых атак.

Убитых вороны хоронят

на безымянных высотах.

И кажется, быть пусту миру.

Народы мечутся в падучей.

На снос назначена квартира.

Другая где? Найдется лучше?

* * *

Отпустите меня, отпустите,

рвы, овраги, глухая вода,

ссоры, склоки, суды, мордобитья

отпустите меня навсегда.

Акробатки на слабом канате,

речки, заводи, их берега,

на декорационном закате

нитевидные облака,

мини-шубки, и юбки, и платья,

не пускайте меня, не пускайте,

на земле подержите пока!

* * *

Неверие с надеждой так едины,

то трезвое неверье верх берет

и блик надежды угасает, стынет,

но так уже бывало. В прошлый год,

и в прежний век, и в те тысячелетья

надежды все обманывали нас.

И вновь неверью нечем нам ответить,

и свет надежды все слабее светит,

слабее светит, как бы не погас...

* * *

Олегу Ефремову

Как безупречна гибель в блеске сцены

Порок кляня. И шпагою звеня.

Но в жизни

смерть постигли перемены.

Сначала речь покинула меня.

Порок бушует, как е... мать,

и прежде бесновался в мире этом.

А я замолк. Не пользуясь моментом,

хотя по роли требуется мат.

Стою без слов. Не досказав. Немой.

Не уползти, не скрыться за кулисы.

Текст расхватали подставные лица,

хотя, признаться, не ахти какой.

А правда ныне смело вопиет,

и требует снести и переставить,

и срочно непотребное исправить.

Разверст ее кровоточащий рот.

И вот - вперед. Ликуя и трубя.

Такое время. Полоса такая.

Забыл слова. Смолкаю. Отвыкаю.

Сначала отвыкаю от себя.

Маленький гимн

К черту подробности жизни. Детали!

Когда выпивали, вы не взлетали?

Над скрупулезьем недели, над бытом,

которым, сознаться, почти что добиты,

в котором тонули, сосредоточась

на униженьях и почестях, то есть

на тех же подробностях и деталях.

Когда выпивали, вы не взлетали?

Жизнь не теряла вялость и прелость?

Вам не легчало? Вам не летелось?

И вот уже нет рангов и кланов,

и жизнь обретает другие мерки.

В размытом виде светится главное,

а второстепенное меркнет...

* * *

Давно уже я не справляюсь

с отяжелевшим бытием.

Оно в войну еще сломалось.

Со сломанным вот так живем.

Пить и молиться. На замок

замкнувшись. А по телефону

жена ответит: "Занемог,

кремирован и похоронен..."

Но дети! Чисты ваши лица.

Как счастливо я с вами жил!

Я по утрам за вас молился,

а вечерами с вами пил.

Боюсь, что жизнь меня накажет

продленьем долгим. Все теперь

живут подолгу. "Рано,- скажет.

Придется доживать тебе".

И детям буду странен я,

беспомощен, нескладен, болен...

Другим запомните меня.

Не в нынешней, а в прежней роли...

* * *

Открыться жизни! Распахнуть наружу

окно мое. Я сон души нарушу!

Как долго заперта была в глуши.

Распахнута душа моя, дыши!

Смотри во все глаза, что происходит

в открытом мире! Появился СПИД!

Кто едет, кто дорогу переходит.

Кто в семь проснулся, кто до часу спит!

Какие толпы населяют Землю!

Какие дети на траве растут!

Как наш народ теледебатам внемлет!

Какие компроматы реют тут!

Какие перемены происходят!

То к лучшему, то к худшему они.

Какие громы в поднебесье бродят...

Проснулась ты, душа моя?

Усни.

* * *

От обожанья уклонялись.

Различно опускались вниз.

Те слишком быстро соглашались,

те слишком долго береглись.

Но некогда одна из вас,

сама своей не зная силы,

неясным светом заслонясь,

нас обожанию учила.

Чтобы потом когда-то, где-то

и вы, встречаясь на пути,

светили нам таким же светом,

как некогда она. Почти.

* * *

Недвижно пылают закаты.

Рассветы восходят сурово.

Готовы к убийствам солдаты

и беженцы к бегству готовы.

Готовы супруги к разлуке,

готовы к беде властелины.

Тем временем полдень над лугом

склоняется, жаркий и длинный.

Готовы к обманам святоши

и к недоеданию дети.

Готовы могилы.

И все же

рассветы восходят и светят...

* * *

Здесь перестроек механизмы,

приоритеты плюрализма

и что-то брезжит впереди.

Но долгосрочные прогнозы

нам обещают только грозы

и в лучшем случае дожди.

Под недостроенною кровлей

начальство с приостывшей кровью


libking.ru

Читать онлайн книгу Стихи разных лет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Назад к карточке книги

Володин Александр
Стихи разных лет

Александр Володин

Стихи разных лет

Судьба

Рассеянно меня топтала,

без злости, просто между делом.

Рукой махнула, перестала,

а растоптать и не успела.

Потом слегка посовестилась

и вяло оказала милость:

подкинула с небесной кручи

удачи и благополучья.

А под конец, зевнув устало,

вдруг закруглилась, как сумела,

несчастьями не доконала,

счастливым сделать не успела.

1938-й, 39-й, 40-й...

Тогда служили по три, четыре, пять лет, не отпускали никого. До предстоящей войны, которая оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба.

Мальчишки, виновные без вины.

Уставы, учения, чистка оружья.

Почетные лагерники страны.

Служили, служили, служили, служили...

Бессрочное рабство. Шинели – ливреи.

Несметная армия в мирное время.

Эпоха нежизни, года-миражи.

* * *

Аккуратно перед наступленьем

все по кружкам разливают водку.

Порошенный снегом суп глотают,

хлеб дожевывая на ходу.

Мы с Суродиным сидим в сторонке.

Может быть, последний ломоть хлеба,

может быть, последний раз из фляги

водку разливаем пополам.

Выпили. Чтоб тот, кто уцелеет,

помнил этот день оглохший, белый,

и домой вернулся, и за друга

две хороших жизни пережил!

У него в спине была воронка.

Мелкая воронка, но в спине.

1942

Из дневника

Нас времена всё били, били,

и способы различны были.

Тридцатые. Парадный срам.

Тех посадили, тех забрили,

загнали в камеры казарм.

Потом война. Сороковые.

Убитые остались там,

а мы, пока еще живые,

все допиваем фронтовые

навек законные сто грамм.

Потом надежд наивных эра,

шестидесятые года.

Опять глупцы, как пионер

itexts.net

А.Володин - стихи - zelda_l — LiveJournal

Случайно открыла для себя стихи Александра Володина.
Может вы тоже их не читали.

З. Гердту
Правда почему-то потом торжествует.
Почему-то торжествует.
Почему-то потом.
Почему-то торжествует правда.
Правда, потом.
Ho обязательно торжествует.
Людям она почему-то нужна.
Хотя бы потом.
Почему-то потом.
Но почему-то обязательно.

* * *
Укорочен лозунг французской революции.
Равенство без свободы и братства.
За одно равенство стоило ли драться?
Равенство напившихся в том, что напьются?
Равенство хитрых и ушлых — ушлым?
Равенство глупых с дураками?
Равенство продавшихся — продавшим души?
Равенство рабов в душе — с рабами?
Равенства не надо. Это лишнее.
Умные, дорожите неравенством с глупцами.
Честные, гордитесь неравенством с подлецами.
Сливы, цените неравенство с вишнями!
Города должны быть непохожи, как люди.
Люди непохожи, как города.
Свобода и братство. Равенства не будет.
Никто. Никому. Не равен. Никогда.

* * *
Недвижно пылают закаты.
Рассветы восходят сурово.
Готовы к убийствам солдаты,
и беженцы к бегству готовы.

Готовы супруги к разлуке,
готовы к беде властелины.
Тем временем полдень над лугом
склоняется, жаркий и длинный.

Готовы к обманам святоши
и к недоеданию дети.
Готовы могилы.
И все же
рассветы восходят и светят...

Вот ссылка на стихи:
http://www.davar.net/RUSSIAN/POETRY/VOLODIN.HTM

А вот песня на его стихотворение С.Никитина:

Во Франции неважные дела.
Продукты дорожают и вообще...
Но Франция вполголоса поет
под контрабас, ударник и рояль.

В Италии, глядишь, то наводненье,
то террористы, то землетрясенье —
она поет, поет под мандолину
или гитару или просто так.

Америка в преступности увязла
и с неграми никак не разберется —
и те поют. И белые, и негры.
Приплясывая перед микрофоном,
блистая приглушенным саксофоном.

А нам и Бог велел. Поем народные.
Попсовые. Старинные. Походные.
Блатные. Философские. Победные.
Полезные. Безвредные. И вредные.

На шаре тесненьком
столпились мы,
друг другу песенки
поем из тьмы.

zelda-l.livejournal.com

ЗАБЫТЫЕ СТИХИ | Петербургский театральный журнал (Официальный сайт)

…Рядом с афишей Гинкаса — совсем пожелтевшие листки: «Вы как хотите, а я ее удочеряю. А. Володин». «Назначение. Назначить А. М. Володина отцом „Петербургского театрального журнала“».

Александра Моисеевича мы первым позвали в редакцию «надыхивать» атмосферу.

Теперь уже изданы книги «О Володине. Первые воспоминания», ежегодно проходит фестиваль «Пять вечеров» им. А. М. Володина, учредителем которого стал «ПТЖ». И почти все написано и переговорено.

Что ж напечатать в юбилейном номере?

И тут, как всегда, «с неба» в нужный момент упали две папки. Десять лет назад, после смерти А. М. их принесла в редакцию Алла Левитан. Когда-то она делала самиздатовские сборнички Володина, остались непереплетенные машинописные перепечатки его стихов («А почему бумага такая тонкая?» — удивляются наши молодые сотрудники, не знающие, что такое печатать под копирку). Многие из этих стихотворений Володин потом не публиковал, составив в 1999 году сборничек «Неуравновешенный век», в который вошло только то, за что ему «не было стыдно».

А. Володин в редакции «ПТЖ» на Фонтанке.
Сзади — администратор Д. Егоров.
Фото из архива редакции

В редакции «ПТЖ».
Фото М. Дмитревской

Батальон Володиных. Перед началом очередного Володинского фестиваля.
Автор скульптуры Р. Габриадзе.
Фото М. Дмитревской

А. Володин в первой редакции «ПТЖ».
Верхний ряд Л. Шитенбург, Л. Попов, Г. Зайцева, Г. Ефимова, М. Корнакова.
Нижний ряд: И. Бойкова, М. Заболотняя, М. Дмитревская, А. Володин. 1992 г.
Фото В. Дюжаева

А. Володин в редакции «ПТЖ» на Фонтанке. 1998 г.
А. Касумова, А. Самохина, А. Володин, М. Дмитревская.
Фото из архива редакции

А. Володин в редакции «ПТЖ» на Фонтанке.
«На троих» с О. Скорочкиной и М. Дмитревской.
Фото из архива редакции

А. Володин и ответственный секретарь «ПТЖ» А. Самохина в редакции на Фонтанке. 1999 г.
Фото из архива редакции

А. Володин в первой редакции «ПТЖ». 1992 г.
Фото из архива редакции

Мы перебирали папки, читали что-то вслух. Из соседней комнаты выглянула наш бухгалтер Ольга Кручинина: «Это сейчас написано?» Действительно, старые стихи из самиздатовских папок оказались не просто современными, а, что называется, на злобу дня. Как будто Володин писал о деле «Pussy Riot», о неолживом телевидении и неоподцензурной жизни… И становится так отчаянно грустно! И как хорошо, что А. М. не дожил до очередного витка нашей истории. И как прекрасно, что можно прокричать его словами: «Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!» — и остаться свободным, как он, человеком.

ПОСЕТИТЕЛИ СУДОВ

Зрелищ! Зрелищ!
Убийств! Убийств!
Каждый сведущ
В уголовном кодексе.
Каждый пред государством чист
Эх, преступничек,
Куда ты котишься!

Никем не судимые
Пришли сюда
Толпиться, судить
Пойманных, схваченных.
Зрелищ! Зрелищ!
Суда! Суда!
Собакам — да!
И смерть собачья!

Ответы на вопросы,
Вопросы на ответы,
Турусы на колесах,
Поклепы и наветы.
Увертливы защитники,
Судьи суровы.
Смягчений не ищите!
Крови! Крови!

Эй, знатоки юстиции,
Как вы прозрели.
Пенсионеры сытые
Еще не стары.
Как римские патриции:
Зрелищ! Зрелищ!
Как церкви инквизиции:
Кары! Кары!

***

Ночами — самиздата тонкие листочки.
В те годы наши жизни были прожиты.
Скоросшивателями наши вины были
прошиты. Немолоды уже тогда, дошли до точки.

Теперь читаю типографские листы!
И демократия! И небеса чисты!
Но спросят вдруг в азарте суеты:
— Ну как живешь?
— Я так себе. А ты?

КИНОРЕЖИССЕР

Он — первый. Выше никого.
Во всех инстанциях как дома.
Иосиф был бы у него
Вторым секретарем райкома.

***

Телепрограмма. Хроника
Событий исторических.
В президиуме ровненько —
Правительство стоическое
С трибуны в микрофоны —
Ораторы неслышные,
Уверены, спокойны,
Вещали что-то высшее.
О росте изобилия
В литавры скромно били,
Неспешные, хвалебные
Беззвучные молебны.
Такое, видно, время:
Безмолвное, неслышное.
Аплодисменты немы.
И тут без пыла лишнего.
Звук вырезан.
Все заново
Озвучивают дикторы.
Устранены тем самым
Противоречья дикие.

Вдруг через время энное
И их переозвучат? Какие перемены,
Кто знает, ждут нас к лучшему?
Опять противоречья
Невольные возможны.
Глухонемые речи
Не истолкуешь ложно.
(Когда уже не мы их —
Потомки будут слушать).
Ораторы немые
Синхронных много лучше.

ptj.spb.ru

Стихи и о стихах. Александр Володин: Андрей Максимов: Медведь. Первый Мужской журнал

Тэги:

Мой папа очень хотел познакомиться с Александром Володиным. Это желание возникло после того, как мы вместе посмотрели  в «Современнике»  спектакль «С любимыми не расставайтесь» по пьесе Александра Моисеевича.

Папа был человек занятой и ходил со мной в театры очень редко. Приходили всегда вовремя. Я был уверен, что опоздаем, но вот приходили, садились в зал,  и гас свет – словно только нас и ждали. Иногда мне казалось, что у отца какой-то тайный сговор с самолетами, поездами, спектаклями, сеансами в кино, поэтическими вечерами: он никогда никуда не опаздывал, и  никогда никого и ничего не ждал.

Спектакль помню плохо. Осталось ощущение чего-то очень талантливого и очень человеческого. И еще запомнился один молодой человек, который – по роли – должен был прыгать в мешке. Прыгал потрясающе. Потом оказалось, что это – Константин Райкин. Но помню, как отец после спектакля говорил, что надо бы непременно познакомиться с драматургом, который умеет писать такие человеческие пьесы.

… Я познакомился с Александром Моисеевичем Володиным, когда моя программа «Ночной полет» специально приехала в Питер записать с ним интервью. Александр Моисеевич одетым лежал на диване и говорил, что никакого интервью давать не будет, потому что он – человек скучный, уставший, кругом во всем виноватый. Единственный аргумент, который заставил его подняться с дивана был такой: «Александр Моисеевич, если я не запишу беседу с вами, меня будут ругать, а, может быть, даже уволят». Этого Володин позволить не мог, и мы записали два поразительных эфира. Когда мы уходили, Александр Моисеевич подарил мне свою книгу с надписью: «…Простите меня за то, что во мне – не так».

И я пожалел,  что они так с отцом и не познакомились: эти два человека наверняка поняли бы друг друга.

Впрочем, кто знает, может, они уже и встретились?

Кто знает? И читают друг другу стихи. Ведь автор «Дульсинеи Тобосской», «Осеннего марафона», «Пяти вечеров», «Фабричной девчонки», «Матери Иисуса» и других замечательных пьес был – и остался – удивительным, совершенно своеобразным поэтом.

 

***

З. Гердту

Правда почему-то потом торжествует.

Почему-то торжествует.

Почему-то потом.

Почему-то торжествует правда.

Правда, потом.

Но обязательно торжествует.

Людям она почему-то нужна.

Хотя бы потом.

Почему-то потом.

Но почему-то обязательно.

 

***

А что природа делает без нас?

Кому тогда блистает снежный наст?

Кого пугает оголтелый гром?

Кого кромешно угнетает туча?

Зачем воде качать пустой паром

и падать для чего звезде падучей?..

Ни для кого? На всякий случай?..

Вода бесплодно по березам льется,

глухой овраг слепой водой залит.

В надежде роща только обернется –

он тут как тут. Остолбенев, стоит.

Ну, пусть сидит. Пьет водку и смеется.

Но роща тут же примет должный вид:

осмысленно замельтешились сосны,

и лопухи, как никогда серьезны,

и космоса превозмогая косность,

к нему звезда падучая летит.

 

***

Надо следить за своим лицом,

чтоб никто не застал врасплох,

чтобы не понял никто, как плох,

чтобы никто не узнал о том.

Стыдно с таким лицом весной.

Грешно, когда небеса сини,

белые ночи стоят стеной –

белые ночи, черные дни.

Скошенное – виноват!

Мрачное – не уследил!

Я бы другое взял напрокат,

я б не снимая его носил,

я никогда не смотрел бы вниз,

скинул бы переживаний груз.

Вы оптимист? И я оптимист.

Вы веселитесь? И я веселюсь.

 

***

Все отправились в гости.

Дружно сидят в гостях.

Там произносят тосты,

там подлецов костят.

Ко мне проникают запахи,

бокалов глухие звоны.

Сижу одинокий, запертый

у черного телефона.

Небритый сижу, опущенный,

Кручу номера без прока.

Пушкин уехал к Пущину,

Брюсов уехал к Блоку,

Петрарка ушел к Лауре,

Хрущев пошел к Маленкову,

там пляшут, поют и курят,

там выпьют, – нальют по новой.

Безмолвны Восток и Запад.

Зови, проклиная, кричи!

Я сам себя в доме запер

и сам проглотил ключи.

 

***

А девушки меж тем бегут,

пересекая свет и тьму.

Зачем бегут? Куда? К кому?

Им плохо тут? Неплохо тут.

На них бредущие в обиде.

Завидуют уставшие.

«Бегите, девушки, бегите!» -

кричат им сестры старшие…

Бегите же, пока бежится.

А не снесете головы –

хотя бы память сохранится,

как весело бежали вы…

 

***

Так неспокойно на душе.

Умнее быть, твержу, умнее!

Добрее быть, твержу, добрее!

Но мало времени уже.

 

***

Простите, простите, простите меня!

И я вас прощаю, и я вас прощаю.

Я зла не держу, это вам обещаю.

Но только вы тоже простите меня!

 

Забудьте, забудьте, забудьте меня!

И я вас забуду, и я вас забуду.

Я вам обещаю, вас помнить не буду,

но только вы тоже забудьте меня!

 

Как будто мы жители разных планет.

На вашей планете я не проживаю.

Я вас уважаю, я вас уважаю,

но я на другой проживаю. Привет!  

КОММЕНТАРИИ

www.medved-magazine.ru

Стихи Александра Володина собрали под одной обложкой – Журнал Театр.

В петербургском издательстве Symposium выходит самое полное собрание стихотворений Александра Володина.

Сборник со столь же предсказуемым, сколь и закономерным названием «Простите, простите, простите меня…» (по первой строчке самого, должно быть, известного стихотворения Володина), по мнению издателей, — книга, которая «полезна и историку театра, и исследователю. Но главное — она созвучна мыслям многих читателей».

Очевидно, что в случае с Александром Володиным публикация стихотворений — важный шаг к пониманию и осмыслению драматургии. Лиризм, исповедальность, стремление к негромкому разговору — в период, когда в почёте громкие и отчётливые выкрики, — были в разной степени присущи самым непохожим пьесам Володина и сделали его сперва одним из тех, кто формировал лицо «оттепельного» театра, а впоследствии — тем, кто всё дальше уходил от «реализма» к притче, по пути создавая не только пьесы, но и киносценарии. В обоих случаях речь шла о попытке ощутить и выразить в человеке — персонаже и даже самом себе — неуловимое течение времени (или безвременье). Поэтому поэзия как таковая во все периоды жизни Александра Володина оставалась важной составляющей его драматургии.

Стихи автор «Пяти вечеров», «Осеннего марафона», «Назначения» и «Фабричной девчонки» писал на протяжении всей жизни, относился к ним с иронией и называл «полустихами» — так, автор предисловия к выходящему в середине мая сборнику Игорь Кузьмичёв цитировал в одной из публикаций володинские слова: «„Полустихам“ было предпослано краткое предуведомление „От автора“, где Володин объяснял: „Это я называю полустихами, они — без метафор, внезапных образов. Зачем тогда? У меня было тяжкое состояние, и я стал писать заклинания самому себе. Первое заклинание было про то, что стыдно быть несчастливым…“». А автор послесловия к той же книге филолог Елена Гушанская в недавней статье, приуроченной к 95-летию со дня рождения драматурга, подытоживала, размышляя о его поздних годах: «Володин стал писать стихи как бы невсамделишные, „непритворяющиеся поэзией“ (С. Юрский), горько-смешные, простые и афористичные, стал писать „Записки нетрезвого человека“. Потом сам стал появляться на экране в качестве уходящей натуры и материализовать историю своим собственным физическим существованием, что в 1990-е и 2000-е годы, кажется, стало самой впечатляющей формой художественного воздействия».

Отметим, что новый сборник, выходящий в середине мая, — книга «в твёрдой обложке», более чем на пяти сотнях страниц которой стихотворения из сборников «Так неспокойно на душе» (1993), «Монологи» (1995) и «Попытка покаяния» (1999), поэтическая книга «Неуравновешенный век» (1999), составленная и отредактированная самим Володиным, а также ранее не публиковавшиеся стихотворения. Часть из них в виде машинописного сборника хранилась в архиве «Петербургского театрального журнала» и была опубликована лишь в виде небольшой подборки, подготовленной Игорем Кузьмичёвым.

Напомним, в феврале этого года исполнилось 100 лет со дня рождения Александра Володина.

 

* * *

Что-то изменилось.

Были внутри круга

и критиковали окружающую окружность,

и злились на её неровности,

и старались их выровнять…

Что-то изменилось.

Стоим снаружи, вне круга,

каждый — поодаль,

друг друга почти не видно,

и круг этот исправлять

нет уже смысла!

Это и не круг вовсе,

а чёрт знает что…

70-е гг.

oteatre.info

Читать онлайн "Стихи разных лет" автора Володин Александр Моисеевич - RuLit

с отяжелевшим бытием.

Оно в войну еще сломалось.

Со сломанным вот так живем.

Пить и молиться. На замок

замкнувшись. А по телефону

жена ответит: "Занемог,

кремирован и похоронен..."

Но дети! Чисты ваши лица.

Как счастливо я с вами жил!

Я по утрам за вас молился,

а вечерами с вами пил.

Боюсь, что жизнь меня накажет

продленьем долгим. Все теперь

живут подолгу. "Рано,- скажет.

Придется доживать тебе".

И детям буду странен я,

беспомощен, нескладен, болен...

Другим запомните меня.

Не в нынешней, а в прежней роли...

* * *

Открыться жизни! Распахнуть наружу

окно мое. Я сон души нарушу!

Как долго заперта была в глуши.

Распахнута душа моя, дыши!

Смотри во все глаза, что происходит

в открытом мире! Появился СПИД!

Кто едет, кто дорогу переходит.

Кто в семь проснулся, кто до часу спит!

Какие толпы населяют Землю!

Какие дети на траве растут!

Как наш народ теледебатам внемлет!

Какие компроматы реют тут!

Какие перемены происходят!

То к лучшему, то к худшему они.

Какие громы в поднебесье бродят...

Проснулась ты, душа моя?

Усни.

* * *

От обожанья уклонялись.

Различно опускались вниз.

Те слишком быстро соглашались,

те слишком долго береглись.

Но некогда одна из вас,

сама своей не зная силы,

неясным светом заслонясь,

нас обожанию учила.

Чтобы потом когда-то, где-то

и вы, встречаясь на пути,

светили нам таким же светом,

как некогда она. Почти.

* * *

Недвижно пылают закаты.

Рассветы восходят сурово.

Готовы к убийствам солдаты

и беженцы к бегству готовы.

Готовы супруги к разлуке,

готовы к беде властелины.

Тем временем полдень над лугом

склоняется, жаркий и длинный.

Готовы к обманам святоши

и к недоеданию дети.

Готовы могилы.

И все же

рассветы восходят и светят...

* * *

Здесь перестроек механизмы,

приоритеты плюрализма

и что-то брезжит впереди.

Но долгосрочные прогнозы

нам обещают только грозы

и в лучшем случае дожди.

Под недостроенною кровлей

начальство с приостывшей кровью

сидит разрозненной толпой.

А впереди?.. На все вопросы

ответ прямой: "Возможны грозы

и дождь на годы проливной".

Хоть наша вера и ветшает

прогноз не врет. Не обещает

тепла. Спасибо и на том.

Но вдруг, подросши, наши дети

снесут сырые бревна эти?

Прогноз пророчит и погром.

* * *

Во Франции неважные дела.

Квартиры дорожают и вообще...

Но Франция вполголоса поет

Под контрабас, ударник и рояль.

В Италии, глядишь, то наводненье,

То Папа умер, то землетрясенье

Она поет, поет под мандолину,

Или гитару, или просто так.

Америка в преступности увязла

И с неграми никак не разберется

И те поют. И белые, и негры.

Приплясывая перед микрофоном,

Блистая приглушенным саксофоном...

А нам и Бог велел. Поем народные.

Цыганские. Старинные. Походные.

Блатные. Философские. Победные.

Полезные. Безвредные. И вредные.

На шаре тесненьком

Столпились мы,

Друг другу песенки

Поем из тьмы...

Плес

Здесь некогда я жил в гостинице,

еще счастливым был тогда.

Приехал с городом проститься,

другие минув города.

Здесь некогда, ведомый счастьем,

я на холмах набрел на чашу,

иначе как назвать не знаю,

земная впадина средь чащи

простерлась, сдержанно блистая.

Травнистый кратер всей Земли.

Господня, думалось, криница.

Березы наискось росли,

счастливые над ней склониться.

И мнится: рощу перейти

и чаша тихо заблистает.

А вот ищу - и не найти.

И местные о ней не знают.

И каждый мудрой головой

покачивает: мол, едва ли.

Тут все известно, а такой,

как вы искали, не видали.

Нет чаши. Нет березок. Свет

не светится на дне криницы.

Душа могла и ошибиться,

и счастья не было. И нет.

* * *

Это, что ли, жизнь кончается?

Пять. Четыре. Три...

Под ногой доска качается

и конец игры?

Это значит - притомились?

До свиданья всем?

Но со счета где-то сбились.

Десять! Восемь! Семь!

Сроки снова отменяются.

Это мне за что?..

Правилам не подчиняются.

Триста! Двести! Сто!

www.rulit.me

автор Александр Моисеевич Володин Сначала трясся на подножке от…: taimyr — LiveJournal


автор Александр Моисеевич Володин

Сначала трясся на подножке
от контролеров поездных,
потом проник в вагон, к окошку,
потом на мягкой полке дрых,

потом утратил осторожность,
не помню сам и как — отстал.
Один стою в пыли дорожной,
уходит медленный состав.

Вагонный разговор уехал
и маленький портфель идей,
а я стою как бы для смеха,
для развлечения людей,

которые глядят из окон.
Все едут мимо поезда...
Стою в сомнении жестоком,
что они едут не туда.

Из дневника

Нас времена всё били, били,
и способы различны были.
Тридцатые. Парадный срам.
Тех посадили, тех забрили,
загнали в камеры казарм.

Потом война. Сороковые.
Убитые остались там,
а мы, пока еще живые,
все допиваем фронтовые
навек законные сто грамм.

Потом надежд наивных эра,
шестидесятые года.
Опять глупцы, как пионеры,
нельзя и вспомнить без стыда...

Все заново! На пепелище!
Все, что доселе было, — прах:
вожди, один другого чище,
хапуга тот, другой, что взыщешь,
едва держался на ногах...

И вот — пришел. И вот ура.
Он хочет правды и добра.
Достоин быть главой народа.
Он просит нас: друзья, пора!
А мы бы рады, прям с утра!
Ан нет, не та уже порода.

Устали, вялы, безразличны
к разоблачениям скандальным,
починам местным и столичным
и переменам кардинальным.

Лет через двадцать, сто, пятьсот,
быть может, дорастет народ.
Но чья звезда взойдет тогда?
Кто нам — иль им — главою будет?
Что он одобрит? Что осудит?
Неведомо. Вот в чем беда.

Надо следить за своим лицом,
чтоб никто не застал врасплох,
чтоб не понял никто, как плох,
чтоб никто не узнал о том.
Стыдно с таким лицом весной.
Грешно, когда небеса сини,
белые ночи стоят стеной —
белые ночи, черные дни.
Скошенное (виноват!),
мрачное (не уследил!),
я бы другое взял напрокат,
я не снимая его б носил,
я никогда не смотрел бы вниз,
скинул бы переживаний груз.
Вы оптимисты? И я оптимист.
Вы веселитесь? И я веселюсь.

* * *

Простите, простите, простите меня!
И я вас прощаю, и я вас прощаю.
Я зла не держу, это вам обещаю.
Но только вы тоже простите меня!

Забудьте, забудьте, забудьте меня!
И я вас забуду, и я вас забуду.
Я вам обещаю: вас помнить не буду.
Но только вы тоже забудьте меня!

Как будто мы жители разных планет.
На вашей планете я не проживаю.
Я вас уважаю, я вас уважаю,

Но я на другой проживаю. Привет!

* * *

Когда земля беременна враньем,
когда я вру, ты врешь, он врет, мы врем.
Вранью не правда противостоит,
а та же ложь, переменивши вид.
Еще есть способ: скрестим правду с ложью,
отличный получается гибрид.
Тьмы низких истин нам обман дороже,
известно, правда раны бередит.
А некогда, смешно, искали правду.
Она одна; и что искать ее!
Вот перед нами сто деревьев кряду,
на всех ветвях вовсю цветет вранье.
Оно всерьез исследованья жаждет.
Семь пятниц тут, семь четвергов на дню.
Вот сто домов на улице и в каждом
по скромному квартирному вранью.
Прогресс: уже давно не крестят кистенем
неловкую застенчивую истину.
Ложь говорят открыто, честно, звонко,
встают, рванув рубаху на груди,
завидя дистрофичного ребенка —
увертливую правду впереди.

З.Гердту
Правда почему-то потом торжествует.
Почему-то торжествует.
Почему-то потом.
Почему-то торжествует правда.
Правда, потом.
Ho обязательно торжествует.
Людям она почему-то нужна.
Хотя бы потом.
Почему-то потом.
Но почему-то обязательно.

* * *

А новое так отрицает старое!
Так беспощадно отрицает старое,
как будто даже не подозревает,
что, не успев заметить, станет старым.
Оно стареет на глазах! Уже
короче юбки. Вот уже длиннее!
Вожди моложе. Вот уже старее!
Добрее нравы. Вот уже подлее!
А новое так отрицает старое,
так беспощадно отрицает старое,
как будто даже не подозревает...

* * *

А девушки меж тем бегут,
пересекая свет и тьму.
Зачем бегут? Куда? К кому?
Им плохо тут? Неплохо тут.
На них бредущие в обиде.
Завидуют уставшие.
«Бегите, девушки, бегите!» —
кричат им сестры старшие...
Бегите же, пока бежится.
А не снесете головы —
хотя бы память сохранится,
как весело бежали вы...

* * *

Девушка не спит, не спит, не спит,
полюбила злого чудака.
Неудачник, люмпен, эрудит
и, возможно, тронутый слегка.
Он читает старые стихи,
о самоубийстве говорит,
у него глаза тихи, тихи,
он немолод и небрит, небрит.
Некогда любовь его сожгла,
у него в груди зола, зола,
под глазами у него круги,
за спиною у него враги.
Девушка в тоске, в беде, в бреду,
полюбила на свою беду
не за то, что тенор или бас,
а за то, что непохож на нас...

В Таллине

Порабощенная страна.
Я не сановный, не чиновный,
но перед ней уже виновный,
хоть это не моя вина.

Наносят мелкие обиды.
Что делать, им стократ больней.
Терплю, не подавая вида,
за грех империи моей.

— Вы не скажете, как пройти
к кинотеатру «Великан»? —
Она могла бы это спросить
у любого другого встречного.
Она могла бы так улыбнуться
любому другому встречному.
Она могла бы швырнуть
все свои веснушки,
ни одной не оставив про запас,
в любого другого встречного.
Но она спросила у меня,
и улыбнулась мне,
и все свои веснушки,
не жалея, швырнула мне.
Вы скажете: «Ну и что?
Спросила, как пройти к кино».
Но к а к спросила!
И как улыбнулась!
И как засыпала меня веснушками!
Она прекрасно знала, что делает.
А я ответил, и смотрел ей вслед,
и не посмел сказать «спасибо».
Спасибо за то, что она спросила,
спасибо за то, что она улыбнулась,
вообще-то говоря, как первому встречному.
Но встречным-то оказался я!
И она
не взяла обратно свои слова.
Не взяла обратно свою улыбку.
Не взяла обратно ни одной веснушки!

Не могу напиться с неприятными людьми.
Сколько ни пью — не напиваюсь.
Они уже напились, а я — никак.
И только понимаю их еще лучше.
И чем больше понимаю — тем противней.
Никогда не пейте с неприятными людьми!

Казалось, жалкой жизни не стерпеть:
тогда уж лучше кувыркнуться с кручи.
Казалось, если несвобода — лучше
совсем не жить. Тогда уж лучше смерть.
Но — самого себя смешной осколок —
живу, бреду, скудея по пути.
Я знать не знал тогда вначале, сколько
смогу, приноровясь, перенести.

Первый раз в жизни
я перестал понимать:
как жить? Что делать? Ради чего?
Едва слышу,
что кто-то все это знает
и у него все в порядке, —
скорей бегу спросить:
почему у вас все в порядке?
Как вы этого добились?
Но у каждого свои причины,
а мне ничего не помогает.
Может быть, уже пора опускаться?
Но долго опускаться скучно,
а жить осталось еще порядочно.
А может быть, пора уже стать мудрым?
Так я — с удовольствием!
Но в каком смысле?
Что мне надо мудро понять?
Как жить? Что делать? Ради чего?
Но ведь именно этого я и не могу понять!..

Троллейбусы и те. Они
вмиг подходили к остановке...
Поступки, как всегда, неловки —
там в лужу сел, тут ляпнул чушь
и сам казниться начал уж,
прощенья по привычке просишь —
в ответ прощенья просят те!
И все в порядке. В небе просинь,
и так повсюду и везде.
Стал в очередь за водкой
и
достал! Последняя бутылка!
А это ангелы мои
следят с хорошею ухмылкой,
пронзая облаков слои.

Так лампочка, читал я где-то,
включенная в электросеть,
вдруг вспыхивает ярким светом,
чтобы потом перегореть.
1980-е

Говорят, Бога нет.
А есть законы физики
и законы химии и закон
Исторического материализма.
Раньше, когда я был здоров,
Бог мне и не нужен был.
А законы физики
и законы химии и
закон Исторического материализма
объясняли мне все
и насыщали верой
в порядок мироздания и
в самого себя.
(Когда я был здоров.)
Но теперь, когда душа моя больна,
ей не помогают законы физики,
ей не помогают законы химии
и закон Исторического материализма.
Пускай не Бог, а хотя бы что-то Высшее,
я бы сказал Ему: — Я болен. —
И Оно бы ответило мне:
— Это верно. Ты болен… —
Вот беда какая.

Так неспокойно на душе.
Умнее быть, твержу, умнее!
Добрее быть, твержу, добрее!
Но мало времени уже.

Когда земля беременна враньем,
когда я вру, ты врешь, он врет, мы врем,
вранью не правда противостоит,
а та же ложь, переменивши вид..

А некогда — одна из вас,
сама своей не зная силы,
неясным светом заслонясь,
нас обожанию учила.

Чтобы потом за нею следом
и вы, встречаясь на пути,
светили нам таким же светом,
как некогда она. Почти.

День мокроватый, тихий, зимний.
Неспешно по делам шагаю.
Дела простые: магазины,
библиотека, мастерская,
бутылки сдать, зайти на рынок,
не позабыть томатный сок,
купить шнурки, подбить ботинок,
что там еще?.. Пожалуй, все.
По воскресеньям учрежденья закрыты,
справок не дают. Выходит, побывал везде я,
а время два без трех минут.
А я как раз стою у дома,
где некогда, как говорится,
я был любим... А что, ввалиться
с авоськой прямо, по-простому?
Проверить, глазки так же сини?
Что с ней сейчас? Какая?..
Но...
— Вы что, не знаете? — спросили.
А я не знал.
— Давно?
— Давно.
А как вились вперед дороги,
щемящей верою маня,
что впереди такого много,
не угадать, что ждет меня,
что это все — пока, предвестье,
что буду я не раз любим...
Как хорошо нам было вместе,
обоим было, нам двоим!..

Живем, мужаем.
Всегда при деле.
Сооружаем
себе пределы.
Тут можно смело,
а там — нельзя.
Меж тех пределов
живем, ползя.
Свод правил этих
усвоен всеми.
Что делать — дети.
Что делать — семьи.
Удел обыден.
А между дел
последний виден
уже предел.

Дождь по крышам, по дворовым деревьям. И чем черней небо, чем безысходней дождь, тем счастливей ты чувствуешь свою одинаковость с этим дождем, и деревьями, и переулками, и освещенными окнами домов, за которыми живут понятные и необходимые тебе люди, которым так же необходим и понятен ты. Сейчас вы друг другу еще не известны, но потом, в будущем, когда ты отдашь им свою жизнь и будешь умирать под белый шум дождя, а они, уже не в силах спасти тебя, будут тихо стоять вокруг...

Хобби (Сергею Юрскому)
Давно уже известно,
что у каждого должно быть хобби,
какое-нибудь увлечение помимо профессии.
На Западе — там у всех моих знакомых
было по своему хобби.
И я стал скорей искать,
какое бы хобби завести мне.
В первую очередь пришла в голову,
разумеется, фотография.
Можно снимать
направо и налево,
прямо на улице,
детей и женщин,
которых больше никогда не увидишь.
А так они у тебя останутся.
Но это хобби у меня не получилось.
А почему не получилось — непонятно.
Тогда я придумал другое хобби:
путешествовать автостопом.
Поднял руку, остановил машину
и поехал куда глаза глядят.
Но и это хобби не получилось,
никуда не поехал.
Пожалуй, потому, что это неудобно —
ни с того ни с сего останавливать машину.
Мало ли, а может, ему неохота.
Так я придумывал хобби
одно другого интересней,
но ни одного не получилось.
А потом я понял — почему.
Потому что у меня уже было хобби!
Вот так, тихо и незаметно было.
Не лучше, чем у других, и не хуже.
Оно появилось само по себе
и довольно уже давно, это хобби.
Тогда и названья такого еще не было,
и ни у кого, кроме меня, еще не было хобби,
а у меня уже было!
Это хобби — с кем-нибудь выпить.
Лучше всего с незнакомыми людьми:
не родственники, не начальники,
не подчиненные —
просто повстречались несколько человек
на одном и том же земном шаре.

Я равнодушию учусь.
То выучу урок, то забываю.
Я равнодушием лечусь,
три раза в день по капле принимаю.
К чему? Во-первых, — к суете сует:
и оглянуться не успеешь — съест.
Всего дотла, всего, по мелочам:
дневная — днем, ночная — по ночам.
К невзгодам мелким, что рядятся в беды,
к ушибам, что до свадьбы заживут,
и к самолюбью, что всегда задето,
и к неустройствам, что всегда гнетут,
к тому, что срок твоих удач проходит,
пора удач настала для других.
Что ж, солнце также всходит и заходит
не для тебя — так для него, для них...

Я равнодушию учусь.
Вовсю стараюсь, мельтешусь!

taimyr.livejournal.com


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.