Александр хабаров стихи


Стихи — Журнальный зал

Опубликовано в журнале Нева, номер 5, 2010

Александр ХАБАРОВ

Александр Игоревич Хабаров родился в 1954 году в городе Севастополе. В 1971 году, в 17 лет, “благословлен” на писание стихов мэтром авангарда Андреем Вознесенским. Учился в мореходном училище, в Крымском государственном университете, работал матросом-рулевым, наладчиком ЭВМ, спасателем, инструктором-спелеологом, корреспондентом крымских газет, редактором студенческой газеты. Лауреат поэтических премий журналов “Москва” (1996), “Юность” (им. Владимира Соколова, 1997). За книгу стихов “Ноша” Всероссийская литературная премия им. Н. Заболоцкого-2000 и “Золотое перо Московии”-2004. Стихи вошли в антологию “Русская поэзия. Век ХХ” (Олма-пресс, 1999). Проживает в г. Домодедово Московской области.

 

МИР ЛЕТЯЩИХ


Длился день, как бездна. Я упал,
Я летел в неведомое “нет”.
Кто-то крикнул сверху: “Кончен бал!” —
“Неизвестно…” — я шептал в ответ.

Вот уж пронеслись труды, дела,
Мягкие постели, нар ряды,
Кремль, Адмиралтейская игла;
Промелькнуло имечко — Берды.

Женщины в нарядных кружевах
С легкостью парили в вышине —
Я летел в оковах и в словах,
Не до женщин нынче было мне…

Падал я, как падают слепцы
С шатких крыш, с невидимых краев.
Падал я, как падают птенцы,
Думая, что лучше нет миров,

Чем вот этот, вольный и пустой,
Мир летящих и тяжелых тел…
Как и все, я грезил высотой,
Как и все, упал, а не взлетел…

 

СЛУХИ О СМЕРТИ ПОЭТА


…Его не убили в Венеции — ранили в ногу;
он сполз по стене и уехал на родину, к Богу —
от глада и хлада, от перипетий перепития,
от яда в газетке и от осложнений соития,
от пули, подброшенной прямо в сердечную сумку,
от фразы зачеркнутой “Я же люблю тебя, суку!”,
от мира, залитого кровью Женевской конвенции;
он умер героем, но был искалечен в Венеции.

Затем, уповая на милость суда городского,
он выслал в Архангельск свое неподкупное слово;
везли в тарантасе; урядник хамил для приличия;
И скорбь мировая росла, как закон из обычая…
Оковы звенели, и вдоль бесконечных обочин
Стояли поэты – голодные все, между прочим…
А прочие — гибли в подвалах, стреляя в Урицкого,
Ведь право на смерть — посерьезнее правила римского…

Его задушила прохожая — из любопытства,
Случайная женская рифма, принцесса бесстыдства…
Его погубила зима, сединой убеленная,
Его отравила Венеция — водка паленая…
Он выжил, конечно, а умер позднее, как гений,
В бреду поминая недобро весь сонм поколений,
Его убивавший годами, бейсбольными битами,
Улыбками злыми, шарфами, руками немытыми…

Легко поэту живется, а умирается — легче…
Родился немым и нескладным, а умер — почти как певчий.
Страдал искривленьем, а выглядел стройным, как линия
Острова жизни и смерти, Василия имени…
Его не убили в Венеции. Метили в небо.
Он умер легко и ни разу в Венеции не был…
Стрелял из партера мазурик, в очечках, как Берия…
Все думали, опера длится, а длилась империя…

 

НОЧЬ


Ночь повсюду, спать давно пора —
Или выйти в сумрак ледяной,
Прикрывая профиль топора
Мятою суконною полой,
Или, уповая на живых,
Воспарить над городом шагов,
Смут бесцельных, вкладов целевых,
Красных кнопок, ржавых рычагов…
Ночь повсюду, денег больше нет.
Кончилась дорога, сбит каблук.
Днем окликнут весело: “Поэт!” —
Ночью шепчут, сволочи: “Паук…”
Ночь повсюду, словно ждешь врага —
Слышь, стучит костяшками в стекло…
Глянь в окошко: белые снега
Черным снегом напрочь замело,
И не слышно ни одной души,
Хоть заплачь — напрасные труды!
Хоть всю ночь на стеклышко дыши,
Не надышишь ни одной звезды.
Ночь повсюду, допивай да спи
Или выйди в сумрак ледяной,
Чтоб замерзнуть в мировой степи,
Посреди империи ночной,
Посреди чудес небытия,
Посреди изделий и словес;
Там, где пес каслинского литья —
Самое живое из чудес…

 

 

ПОХОДНАЯ ЖИЗНЬ ТРОФИМОВА


Болеет сердце. Я здоров как бык.
Молчит душа, свирепствует свобода.
Я прочитал семьсот священных книг,
когда, как все, вернулся из похода.
А что ждало ушедшего в поход?
Пещера ли без дна? Даль океана?
Зачем вы мне заглядывали в рот,
которым я дышал легко и пьяно?
Не суждено осужденным кричать,
а я иду, во всем подозреваем, —
не стоило, товарищ, руку жать,
ведь мы друзей руками убиваем.
Что ждет тебя-меня, везущих груз
через Баграм, погрязший в мести мерзкой?
Неужто не отметится Союз
за нас, убогих, честью офицерской?
Пока ты, гад, раскуривал косяк
и плакался в жилетку всякой мрази,
наш экипаж клепал отбитый трак
и жизнь свою выталкивал из грязи…
Ну что ж, прости… Тебя не ждет никто.
За перевалом нет библиотеки,
и не спасет тебя стишок Барто
о мячиках, что наполняют реки.
Там ждет тебя, водитель, путь зверей
под перезвон нетронутых копилок.
Тебя спасет начитанный еврей
в ковчеге из прессованных опилок…

Куда бы ты ни выполз — быть беде.
Кровь — оправданье, но твоя 0Ч едва ли…
И те, что задыхались в БМД,
не зря тебя так часто поминали.
На черном, знали, черное — видней;
они теперь белее серафимов.
Куда уполз, как змей, из-под огней
боец несостоявшийся Трофимов?
Там ждут тебя тюремные клопы
с бойцами вологодского конвоя,
картины мира на телах толпы
и шепоток густой заместо воя.
А тот, кто за тебя ушел в поход,
вчера воскрес и найден на покосе;
живым железо — яблочный компот,
а тот, кто мертв, — и не родился вовсе…
Убитым не поможет айкидо,
живым не быть играющему в прятки.
Хотел быть после, а остался до,
мечтал в моря, а сел, как все, за взятки…
Все зря… не зря… Весь мир у наших ног,
и боль, и страх, и пьяная отвага,
Всё знать дано… но отличает Бог
кресты от звезд и грека от варяга.
Что ждет тебя? Кто бил тебя под дых?
Досталась ли тебе любимых жалость?
Немного нас осталось, золотых.
Серебряных — и вовсе не осталось.

 

СЛОВЕСА

                                 А. Г. Найману


Куда ни глянь — повсюду словеса,
Они роятся в воздухе и в дыме,
Они звенят, тревожа небеса
Неверными октавами своими.

Они молчат, как ангелы, в ночи
И крыльями трепещут, словно птицы,
Их пичкают бессмертьем палачи,
Невинной кровью пачкая страницы.

Они живут… ну, ближе к потолку,
В сиянии светильников Люмьера;
Досталось им, несчастным, на веку
От пишущего в стол легионера.

О, сколько их! — и скверных, и святых
Я выводил, подобно Моисею,
Из тьмы черновиков, из запятых —
В свободную, как рукопись, Расею.

А сколько их осталось там, в песке,
В земле сырой и в бурном океане…
Сгорели синим пламенем в тоске,
Рассеялись по миру, как… славяне…

Несчастные слова, творенья тьмы
И света в золотящейся полоске…
Да кто их различит теперь, как мы
Их различали в каждом отголоске?

И что они без нас? — ни дух, ни плоть,
Абстракция из хаоса и хлама,
Камней набор, из коего Господь
Воздвиг себе потомство Авраама…


 

САДЫ


Темнота или тьма — да не все ли равно,
кто стучит оловянною кружкой в окно,
кто там плещется в песне бандитской,
расскажи мне, ботаник, о розе ночей,
отвези нас, “Титаник”, из бл…..х Сочей
в райский садик Никитский…
       
В этой жизни одно и осталось — сады,
золотистые ветви у черной воды
и песчаные кряжи да пляжи,
Мы бежим по причалу на каждый свисток,
Мы по трапам бежим босиком на восток,
И с билетами даже…

Я за каждое слово отвечу сполна,
безымянным растеньям раздам имена,
сберегу корешки от распыла,
да поможет мне эта нехилая плоть,
да спасет от напасти и страсти Господь,
приободрит текила…

 


 
 

 

magazines.gorky.media

Поэзия.ру -

О себе:

Александр Игоревич Хабаров родился 11 февраля 1954 года в городе Севастополе,
в 1971 году «благословлен» на писание стихов мэтром авангарда Андреем Вознесенским. Учился в мореходном училище, в Крымском государственном университете, работал матросом-рулевым, наладчиком ЭВМ, спасателем, инструктором-спелеологом, корреспондентом крымских газет, редактором студенческой газеты.
В 1977 году приговорен к 3 годам лишения свободы по статьям 190*, 191 (антисоветчина, сопротивление властям, нанесение средних телесных повреждений ст. оперуполномоченному КГБ УССР). После освобождения работал педагогом-воспитателем в пионерлагерях, истопником угольной котельной, репортером пресс-центра Московских кинофестивалей (1981, 1983).
Духовником семьи был о. Димитрий Дудко+
В 1984 году осужден по ложному обвинению по той же статье. Отбыл два года из трех, освобожден по общей горбачевской тенденции - как единственный «политический» в зоне строгого режима в Кировской области.
В 1987-1990 годах работал в АПН (журналы «Диалог», «Экос»), выступал как аналитик, статьи и очерки опубликованы в 43 странах. В 1989 году - первые публикации стихов (журнал «Простор», книга стихов «Спаси меня», подборки в альманахе «Истоки», «Литературной России» и др. изданиях.
В 1990-1996 гг. - работа по договорам с телевидением и журналами, многочисленные публикации стихов и прозы в альманахах и журналах разных направлений («Москва», «Лепта», «Юность», «Новая Россия», «Странник» (триллер «Авиамодель), «День поэзии», «Истоки»). Автор бестселлеров «Тюрьма и зона» (Центрполиграф, 1997-2000), «Россия ментовская» (Эксмо-пресс, 1998-2000), романа-бестселлера «Эксперт» (издательский дом «АиФ»).
Лауреат поэтических премий журнала «Москва» (1996),журнала "Юность" (им. Владимира Соколова 1997). За книгу стихов «Ноша» - Всероссийская литературная премия им. Н. Заболоцкого-2000 и "Золотое Перо Московии"-2004. Стихи вошли в обширную (750 авторов) антологию «Русская поэзия. Век ХХ» (Олма-пресс, 1999) и в несколько литературных хрестоматий для школ и вузов. Член Союза писателей России и Литературного Фонда РФ.
Последняя публикация - №5, журнал "Нева", 2010 год.

poezia.ru

И жесть, и золото.... Литературный журнал Москва.

 

Поэзия Александра Хабарова — явление замечательное, весьма своевольное, не приглаженное, ироничное, не­управляемое. В ней много русской неприкаянности, какой-то разбойной удали и чисто деревенского хитрованства, а то нет-нет да и проглянет сума­сшедшим хмельно-бунтовским веселым черным оком не то Емельян Пугачев, не то Стенька Разин, — и все это вместе с абсолютной убежденностью в мистическое учреждение России как страны вечной, последней удерживающей мир от распада и тлена, в неизбывность ее народа и православной веры...

Недавно вышедшую книгу Александра Хабарова «Жесть и золото» открывает стихотворение, дающее ключ ко всему сборнику:

 

Свято место

Свято место пусто не бывает.
По ночам там ветер завывает,
В полдень — ночь кемарит в уголке.
Или забредет какой прохожий,
На простого ангела похожий,
С посохом ореховым в руке.

Снимет он треух пятирублевый,
Огласит молитвою суровой
До камней разграбленный алтарь,
И придут лисица да волчица,
Чтобы той молитве научиться...
— Здравствуй, — он им скажет, —
Божья тварь...

Солнце глянет в черные отверстья,
Голуби, как добрые известья,
Разлетятся в дальние края.
Грянет с неба благовест усталый,
И заплачет ангел запоздалый...
— Здравствуй, — скажет, — Родина моя...
 

Стихи Александра Хабарова являют редкий случай сочетания высоты поэтического идеала с отсутствием пафоса (во избежание малейшей фальши), отличаются доступностью и лаконичностью изложения поэтической мысли «невысокими» словами, мастерски используемым просторечием, создающим узнаваемые образы. Его стихи пропитаны повседневностью, ее персонажами с их колоритным жаргоном, настроениями, тем, что можно увидеть и услышать на каждом шагу. Сам поэт — один из сонма «сирых, нищих и убогих» современной России. Поэтому столь достоверно лирическое состояние героя в его стихах. Вот его Родина:


Снег рушится. Трещит под ним земля.
Кто небогат, тому уж не до шуток,
Когда сияют в морду соболя
Медлительных валютных
                                        проституток.
А на вокзале кашляет народ,
Несущий Бога в потайном кармане
Меж крошек и отсутствия банкнот,
Профуканных в дорожном ресторане.
Куда несет он Господа Христа
На крестике из потемневшей жести?
В какие отдаленные места
Сошлют его за драку в ближнем месте?

Не все ль равно? Снег рушится стеной,
Всем холодно, мир рушится лавиной,
Тут косточки трещат... Грозят войной,
Запугивают выбитой витриной...
 

Или вот:


Множество

Вас множество, и я такой же снег,
Мне не дано скорбеть и в бубны
                                              бряцать,
Когда в асфальт закатанный узбек
Не выйдет на работу в СМУ-15...
Пускай его оплачет Фатима...
Ему не стать пособником комфорта,
В котором через год сойдет с ума
Мне по крови родная, в общем,
                                                морда...

Век восковой не хуже золотых,
Серебряных, и каменных, и медных.
Я рьяно ставил свечи для святых —
И дом поджег, чтоб не стыдиться
                                              бедных...
Все повторилось, как веселый сон:
Бежит за шарабаном Коломбина,
Синеет Айседора, лжет клаксон,
И мирозданье кружится, как глина,
Та, из которой сделали нас всех,
Похожих друг на друга — и врагами,
Нас множество, но мы тверды, как
                                                       снег,
К кресту земли прибитый сапогами...
 

Обратим внимание на последние строки. Эта сложная, комбинированная метафора (мы — множество — снег, к кресту земли прибитый сапогами) — характерный для поэта прием, замечательный моментальным переходом плана реального в символический, образный, и сразу же происходящим обратным переключением. Но главное здесь — сам символический план.


Как человек верующий, поэт находится в кругу представлений о мире, относящихся к православной этике. Таково постоянное отождествление себя со снегом, землей, грязью под ногами, глиной, из которой сотворен человек, или противопоставление мира горнего, Божьего, его правды с ложью мира земного, постоянное сопоставление оценок лирического героя со взглядом ангелов на «человечьи» дела. В его сознании одновременно сосуществуют два плана восприятия мира, своеобразное «двойное видение». Отсюда мгновенные переходы от сиюминутной реальности к миру вышнему, вечному, божественному при посредстве образов, которые позволяют такие смысловые сближения. Отсюда оценка человеческого бытия в двух планах, особая контрастность, понятийная четкость, чеканность стиха, масштабность видения самых разных явлений и диапазон обобщений. Заметим, не всякий православный поэт пользуется своим двойным мировосприятием как приемом, причем демонстративно...


Заплутал

Путь мой прост, да на картах запутан
                                                      маршрут...
Подзови-ка мне, братец, ночное такси,
Отпусти меня к Господу, цепкий уют,
Проводи меня, ангел, по светлой
                                                      Руси...
 


Вот...

Вот Родина моя — в полночном храме,
В горячем хлебе и в воде проточной.
Вот вся она — пейзаж в оконной раме,
Сырой сугроб на улице Восточной.
Вот жизнь моя — то крик, то лепет
                                                      детский,
Шаг за порог под благовест
                                                стеклянный,
Да три вокзала — Курский, Павелецкий
И безымянный...
 

(Примеры есть в каждом стихотворении, в разной степени выраженности, приводить еще нет возможности.)

Такое видение позволяет придать земному страданию высокий смысл (так жизнь на земле — уже наказание, крест) и оправдать его, помня о муках Христа (так, любой бродяга, нищий, бездомный — уже почти святой), причудливо сплетая обыденную и сниженную лексику, воспеть и возвеличить идеал. Стоит отметить, само это представление у Хабарова отлично от общепринятого. Дело в том, что его муза — плоть от плоти не избалованного «изящным» народа. Это не символ, к примеру, не образ Прекрасной Дамы Серебряного века. Красота, на которой он воспитан — и жизнью, и церковью, — вовсе не понятие из области искусства, но красота духовная — красота подвига, жертвы — во имя общего блага. И это именно то, что недоступно пониманию многих, и не только в России.

Его идеал лежит прежде всего в области духа, и его герой — гигант духа в первую очередь. Это праведник, отстаивающий свою веру, свое понимание жизни и мира. А стало быть, последний романтик, настоящий герой. Не важно, что героями в этом мире могут быть — вернее, могут позволить себе быть этими героями — разве что маргиналы, те, кому нечего больше терять, — нищий, поэт, юродивый... Те, кто всегда убеждал православных в присутствии Творца «здесь и сейчас» совершенно непостижимым образом. Человек верующий — человек вечный, и в этом и сила России, и, может быть, горькая правда, оттого, что так мало истинно верующих...

Хабаров создает образ поэта — по­движника, воина Христа, удел которого — стоическое служение Истине словом, исполнение роли последнего «удерживающего», «стража мирового порядка», это подчеркивается и скрытыми цитатами из Библии.


 

Страж

В мире, где люди мертвы, а камни —
                                                          как дети,
Что мне делать, как быть, что пить
                                                   на рассвете?
Как достучаться до сердца врага?
                     Дотянуться до горла друга?
Прячет следы человека эта звериная
                                                            вьюга.

Я отдираю подошвы от липкого снега.
Как мне петь в дороге? Ведь я
                                       задыхаюсь от бега.
Как узнать, что было? Что будет —
                                     забыть без остатка?
Буду шагать ночами как страж
                                       мирового порядка.

Белым-бела непогода, и стужа ступает
                                                             следом.
Мне бы поспать немного под этим
                                   серебряным пледом.
Мне бы очнуться в мире, где небо —
                                            листва черешен,
Где, если шепнуть: я плачу, то
                                           крикнут в ответ:
                                                         утешим!..

Мне бы очнуться в море, где даже
                                      дельфины — люди,
В море, где Боже удит, и ловится —
                                                     без орудий.
Мне бы остаться в мере, исполненной
                                                без остатка, —
Я ведь шагаю ночью, я страж мирового
                                                           порядка.

Может, и мне зачтется все, что
                                            казалось тяжко:
Черная эта краюшка да белая эта
                                                         рубашка,
Небо в тяжелых звездах, зыбкое
                                                    бездорожье.
Я ведь иду без жалоб, знаю, что все
                                              здесь — Божье.

Я ведь из самых верных, пусть и не
                                               скорых шагом,
Я ведь всегда на страже — с хлебом,
                                           вином и флагом,
Мне ведь шагать по снегу, под
                                 хвойными куполами,
Был я оправдан словом, а ведь
                                       мечтал — делами...
 

Понимание поэтического идеала как христианского служения Истине задает планку, расширяет диапазон видения и постижения мира, обеспечивает необходимую глубину суждения о мире в неискаженном свете. Отображение реалий жизни в современной России с ее социальными контрастами  не является самоцелью, хотя и имеет черты «энциклопедичности». Наблюдаемые поэтом явления — лишь материал, повод, отправная точка для более широких обобщений, для разворачивающихся во времени и пространстве метафор, обеспечивающих собственно поэтическое пространство стиха и его выход в свободный диалог с предшественниками (в пределах поэтического мира других поэтов), от Г.Р. Державина с его «Я царь — я раб, Я червь — я Бог» до более близких по времени, в частности — А.Блока, поэтике которого довольно близка поэтика А.Хабарова. (О близости к поэтике Есенина говорить не будем, она очевидна.) И именно такой диалог делает поэзию особенно ценным культурным феноменом, а поэт включается в традицию, в пространство самой русской культуры.

Помните: «Черный вечер. / Белый снег. / Ветер, ветер! / На ногах не стоит человек. / Ветер, ветер — / На всем Божьем свете!»? Аллюзии к этим строкам вы найдете едва ли не в каждом стихотворении А.Хабарова, как и отголоски образов матросов, Катьки, убитой офицером... Есть несколько стихотворений от лица «белого офицера» (см. письма Январцева Сугробову). Вот из тех же «Двенадцати»:


...Так идут державным шагом —
Позади — голодный пес,
Впереди — с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз —
Впереди — Иисус Христос.
 

В таком контексте стихи Александра Хабарова воспринимаются как ироничное продолжение диалога с великим поэтом о судьбе России, ее историческом пути — как живой аргумент в споре с позиции современника, знающего развязку трагедии 1917 года.

Как свидетель новейшей истории, А.Хабаров констатирует, что искомый в период революции социальный идеал — царство справедливости для всех на земле — социалистический рай — похоронен окончательно через 70 лет мучительного, кровавого строительства самим пролетариатом вместе с социумом «пролетарского интернационализма». Он оказался совсем не тем искомым идеалом. Без Бога — рай оказался не состоятелен.


Часовые державы уснули,
Потому-то она умерла
И тяжелые братские пули
В черном теле своем обрела...

Положили на светлые очи
Неотмытые чьи-то рубли,
И зарыл ее пьяный рабочий
В десять соток бесплодной земли...
 

Ирония истории, продолжает свои размышления поэт, заключается еще и в том, что Россию вернули ко времени «столыпинских» реформ, столь любезных нашим демократам. Этакий сценарный копирайт... Россию отправили в своеобразный «круиз», что интересно, — по железной дороге (и как тут не вспомнить Блока, Есенина, Радищева...). Однако в поэтике Хабарова она ассоциируется прежде всего с железнодорожной пересылкой по этапу после «безбожного суда» (см. «Этап»). И вот «рванули чужие кони»:


...кто-то вслед помахал рукой
И отправился ставить свечи
За нечаемый наш покой.

Ни разъездов... Сплошная тряска.
Запеваем на стук и стык,
В каждом слове — слеза да сказка,
В каждом стыке — осьмой тупик...

И несемся меж звездной сыпи,
В черном дыме и в скрипе лет.
Это что ж за вагон?
— «Столыпин»! —
Пьяный стрелочник крикнет вслед...
                                               «Круиз»
 

И вот уже почти сто лет нас трясет на этих стыках. А что нашли — «осьмой тупик»? Пресловутую свободу? Да вот она — «пьяная, в подземном переходе / у прохожих требует огня, / клянчит на стакан у инородца, / ползает в ногах у пришлеца, — / хочется бежать куда придется / от ее бесстыжего лица...»


Вот она бредет, бродяжка вроде,
Вот и я, как тень, бреду за ней —
Я ведь клялся в верности свободе,
Кто меня, свободного, верней?!
 

Чему же мы принесли себя в жертву — и тогда, в 17-м, и теперь? Эту ли свободу мы искали? И вообще, чего мы все маемся, взыскуем-бунтуем? «Умом Россию не понять»... Вот оно, гениальное тютчевское: «В Россию можно только верить». Так и у Хабарова Россия не географическое понятие, и даже не символическое восприятие ее как бескрайнего, заснеженного, безмолвного пространства... Это отнюдь не внешнее, но внутреннее ощущение Родины как сокровенного мира, это скорее — состояние души, чистой и наивной, жаждущей тепла, света, любви, справедливости, милосердия — всего того, что является христианскими ценностями. Воистину — Царствие Божие внутри нас! Вот та истинная Россия, которую инстинктивно ищет каждый русский вовне и внутри себя. Без Бога, без веры — нет, кажется, и России. Тут все начала и концы нашего смятения. Где Бог — там нет смерти, в нем все начала и концы. Вот где искать нужно, чтобы не попасть в очередной тупик.


Именно с этим убеждением связаны все прочие темы и мотивы лирики А.Хабарова, а также и то, что гражданское и лирическое начала в его стихах неразрывно переплетены, слиянны одно в другом. Это очень цельное, по-христиански стоическое мироощущение: коль есть ощущение правды–истины–любви–Родины в душе — его не может не быть в этом реальном мире вообще. Отсюда постоянная тема поиска этой мечты-правды, настоящей Родины, настоящей страны.


Моя страна

Стране железной нужен князь,
А деревянной — царь.
А той, где скука, хрип и грязь,
Сгодится и фонарь.

Сегодня светит он живым,
А завтра — темен, туп.
Качнет, раздвинув сизый дым,
Обледенелый труп.

Я там и дня прожить не смог,
А умереть — забыл.
Страну, которой нужен Бог,
Я больше всех любил.
 

Следует отметить, что свободное переключение с плана реальности на символический, божественный уровень открывает новые возможности выразительности и обретения высокого смысла. Так, в стихотворении «Рубашечка» предмет одежды оборачивается телом страны и «ангельской ризой», что приросла к душе поэта.


Рубашечка

Привет, страна моя льняная,
Моя рубашечка-страна,
В тебе родился я, родная,
И обносил тебя сполна.

Давно бы мне сменить одежку,
Совлечь особенную стать —
Да не найду никак застежку,
А через голову — не снять.

Да что там! Как-то раз бандюги:
«Сымай, — кричат, — а то под нож!»
А я сказал им, гадам: «Други!
Ее и пулей не возьмешь».

Она проста и невесома,
Она, как ноша, тяжела,
Она из льда, из чернозема,
На ней кресты да купола...

Тут не до модного каприза,
Не до размера и числа...
Ведь это — ангельская риза,
А к человеку приросла...
 

Прекрасное владение техникой стиха, богатые возможности различных ритмов и рифмовки используются поэтом всегда к месту и по делу. Так, программное стихотворение «Державный марш» демонстрирует виртуозное владение дольником. Заметим, не всякий, кто сбивает размер для передачи неподдельности чувства, прибегает к дольнику, а лишь иногда делает ритмические сломы. Это один из самых экспрессивных приемов стихотворцев, к которому прибегали и Блок, и Есенин. Тема поиска и обретения настоящей державы, взыскуемого Китеж-града представляется символическим блужданием товарищей после попойки, что отчасти оправдывает космизм метафор, категоричность заявлений и перепады настроения:


Державный марш

                                               Ю.Зафесову

Не падай, не плачь, товарищ! Я знаю: твой бизнес угрюм и нищ.
Много ли, друг мой, наваришь с братских кладбищ?
Твои землекопы, Ваня, не просыхают сто лет.
Вот ты идешь и плачешь, а плакать-то — времени нет.

Я доведу тебя, Ваня, до самого Китежа-града,
Туда, где граничит с бессмертьем страна снегопада,
Мы ведь в фуфайках, Ваня, а те, кто носит пальто, —
Это снаружи — люди, а чуть полоснешь — не то, не то...

Духу в них вроде бы много, да мало им, вишь, ветчины и колбаски —
Да я об этом царям в лицо говорил без опаски!
Но, впрочем, если не выжить без колбасы —
Пусть жрут меня, Ваня, эти оглохшие псы.

Звезды все так же чисты, и светел наш русский воздух —
Но мало им, Ваня, калорий в этих, казалось бы, звездах.
И если им худо, гадам, этих калорий без —
Пусть, Ваня, меня, как соляру, РАО ЕЭС.

Руку с ножом заложу, словно вождь, за фуфайку,
Слышал ли ты, Ванюша, про место Неурожайку?
Я-то как раз оттуда, и если правда моя —
Пусть меня режут, Ваня, пока не зарезал я.

Помнишь, пропала Расея, когда началась с раскола?
Тело — объект для опыта, если кровь — пепси-кола...
Застит глаза Европа, а уши — отрежет Чечня.
Если не прав я, Ваня, то помолись за меня.

В этой стране (не ослышался, Ваня!) места, как и в раю.
Хватит на всех, кто положит душу взамен свою.
Если же нет ее, Ваня, души, которая дым, —
Лучше б мы умерли, Ваня, ты —старым, а я — молодым.

Эта страна набегает и рушится, словно волна
Красного, Ваня, кагора, цимлянского, Ваня, вина...
Родина — это цунами, смывающее Кунашир.
Ваня, Москва за нами! А мы, к сожаленью, за мир...

Эта страна не для слабых, она для атлетов и для калек.
Кто мы с тобою, Ваня? Ты ангел, а я человек.
Где твой авианосец? Где мой тяжелый костыль?
Мы не дойдем до дома, пока не выметем пыль...

...А эта страна, словно вьюга, сама метет ледяною метлою,
Тут не тряхнешь мошною, не повертишься юркой юлою;
Ветер стихает, а вьюга сильней и сильней —
Сил-то нам хватит, Ваня, а хватит ли дней?

Где мы? Фонарь едва ли осветит эту страну снегов,
Родину радио, родину Божью, родину Божьих врагов;
Это берег, Ваня. Здесь не поймать такси.
Что там во тьме ледовитой? Неужто дошли до Руси?

Теперь не остынем в снегах, не погибнем от кистеня.
Главное, Ваня, покрепче держись за меня,
Потому что земля меня держит, а я за нее держусь,
За иву, за решку чугунную, за скользкую эту Русь,

За проволоку колючую, за книгу, за тонкую бечеву,
За все, что нам чудится вечером, а утром всхлипывает наяву,
За сосны, что ждут нас, как сестры, в снегах отдаленных мест,
За стены кремлевские, за пряники тульские, за медный наш крест...

Тяжела ты для ангелов, пьяная наша дорога,
А человеку свойственно в спутники требовать Бога.
Он пьяных нас держит крепко, а трезвых — сшибает влет,
Бьемся, Ваня, как рыбы, об этот искусственный лед.

Падаем, Ваня, в сугробы до самого-самого марта,
Сколько уж нас там, Ваня? Не меньше, чем у Бонапарта.
Спим под снегами белыми, зимородок и снегирь,
Не выдает нас Родина, не отпускает Сибирь.

Лепим, Ваня, как психи, ей-богу, в беспамятстве пьяных веков
Баб своих ледяных, тающих деток и мертвых снеговиков,
Вьюга наша подруга, да матушка нам — полынья...
Зябко нам, Ваня. Тяжко нам, Ваня. Да вон уж деревня моя...

Видишь окошко с узорами? Видишь дымок из кирпичной трубы?
Видно, не зря расшибали о лед мы свои толоконные лбы.
Вот она, наша держава — деревня у самого края земли,
Вот она, наша деревня — держава, и мы до нее дошли.
 

На ум приходят «Пилигримы» Бродского (с похожей рифмовкой и, как видим, не случайно — это прямая отсылка):


Мимо ристалищ, капищ,
мимо храмов и баров,
мимо шикарных кладбищ,
мимо больших базаров,
мира и горя мимо,
мимо Мекки и Рима,
синим солнцем палимы,
идут по земле пилигримы.
мир останется лживым,
мир останется вечным,
может быть, постижимым,
но все-таки бесконечным.
И, значит, не будет толка
от веры в себя да в Бога.
...И, значит, остались только
иллюзия и дорога.
 

И в отличие от пилигримов Бродского, наши странники дошли до искомой деревни-державы, и вера им как раз в этом помогла. Интересно, что это именно деревня — держава. В стихо­творении «Русь моя» поэт создает образ Руси-нищенки, которой «ангелом велено выйти из города»... Кажется, лирический герой полемизирует именно с теми, «кто носит пальто»: «духу в них вроде бы много», «а чуть полоснешь — не то, не то...».

Еще на ум приходят стихи В.Вы­соцкого, колоритные персонажи которого, подвыпив, тоже любят порассуждать о политике и резать «правду-матку». Однако у Высоцкого их образы сильно снижены, а их рассуждения невозможно воспринимать всерьез. Они и написаны скорее для достижения комического эффекта. Это демонстрация никчемности претензий много возомнивших о себе под градусом личностей в обез­личивающем социалистическом раю, о котором грезил В.Маяковский в «Левом марше»: «Кто там шагает правой? /Левой! / Левой! / Левой!»

Это и есть, кажется, точка столкновения различных мировоззрений. У Маяковского главенствует пафос отрицания старого мира и создания нового, безбожного, с равными возможностями для каждого, а у Хабарова «строители» коммунизма — это «Божьи враги». Для него Родина не объект для опытов, она не может рассматриваться как некое условное, предназначенное для сомнительных социальных экспериментов пространство (как происходит и сегодня). Поэтому рассуждения о настоящем, о новых экспериментах над Россией вызывают у его персонажей острое неприятие и иронию. Современная эпоха, увы, вторична, снижена, пародийна и вполне достойна своих «героев».

Замечательно, что в их восприятии Родина — явление метафизическое, сродни завораживающей своей мощью стихии, ищущей полного, настоящего выражения. И без присутствия сравнимого с ней по мощи духа с этой стихией не совладать. «Эта страна не для слабых, она для атлетов и для калек». «Родина — это цунами, смывающее Кунашир», она «набегает и рушится, словно волна»...

И вот, спотыкаясь и блуждая в ночи, что подчеркивается разболтанным дольником (в противовес блоковскому хорею и выдержанному амфибрахию Маяковского), наши герои заняты поиском не просто дороги, но новой идентификации, обретением нового смысла истории России — «родины Божьей». В этой стране «места, как и в раю, / Хватит на всех, кто положит душу взамен свою. / Если же нет ее, Ваня, души, которая дым, — / Лучше б мы умерли, Ваня, ты — старым, а я — молодым». Банальный сюжет обрастает контекстами, наполняется содержанием и завершается искренним убеждением в том, что настоящая держава может быть выстрадана только при наличии глубокой веры в Промысл Божий о России...

Восхищает емкость, афористичность стиха А.Хабарова, которая достигается фирменным приемом — очень часто явление неожиданно оборачивается полной своей противоположностью, стих тяготеет к исчерпанию смысла в одной строке, поиску дна, обратной стороны смыслового погружения, которое достигается, видимо, только с открытием своей противоположности:


И останусь в миру, как в храме,
Где молитва — сплошь немота.
Подкрепляя дела словами,
Я уже не умру никогда.
                        «Слово бойца»
 

Точные образные сближения, игра смыслами позволяет выразить сложные представления — отождествление себя с землей, утрату собственной идентификации — и тем не менее сохранение своей цельности:


Земля моя! Как черную змею —
Люблю тебя, чтоб ты под сапожищем...
Да я и сам давно лежу во тьме,
Окутанный безбрежными снегами,
Как вещь в себе, как частное в уме,
Как черная земля под сапогами...
                                   «Земля моя»
 

Замечания, сравнения, противопоставления, возникающие в неожиданном контексте, позволяют создать запоминающиеся образы, яркое настрое­ние-переживание. Они не могут оставить читателя равнодушным.


Велика ты, Россия, да негде присесть.
Всюду холодно, голодно, голо.
Вместо имени шлейф, вместо
                                           лирики — жесть,
И трава не растет для футбола.
                                               «Чудесный мир»
 

Велика роль иронии в его стихах, которая чаще всего проявляется по отношению к тем, кто поверил в предстоящую гибель России.


Я такой же, как все, подводник,
Книжник, бражник и фаталист.

Я иду по стезям Гольфстрима,
Я невидим — поди сыщи;
Не надейся, что свистнет мимо
Тяжкий камень моей пращи.

Жду сигнала, судьбы, приказа
Из наземных и высших сфер —
Я умру со второго раза,
Как подводник и офицер.
                                   «Подводник»
 


Два ножа

За четверть зелена винца
Купил я нож у молодца.

Спасал от голода семью —
К ноябрьским заколол свинью.

А у соседа лучше нож...
Таким и Родину спасешь.
 

Стихи А.Хабарова, такие цельные в плане смыслового и технического совершенства, являют собой удивительный пример служения свету Истины и Божьей правды, Царству Вечному, вечной России пред лицом смерти, распада и разложения. В этом истинный пафос его поэзии, долга человека, поэта и гражданина — зажечь свечу, искать, звать на свет из темноты, из небытия — один из сквозных образов... (Помните, у Чехова человека с молоточком?)


Родина

Вопию Тебе, Господи: воля Твоя,
А моя — лишь свобода...
Что мне Родина, бедная эта швея
Високосного года,
Эта нищенка в черных лохмотьях ночей
И в заплатках столетий...
Я и сам-то таков: и не свой, и ничей,
Но и, к счастью, не третий.
Там, где реки сольются, кружа, в
                                                         родники,
И безвременье в силе,
Я пройду, не заметив дрожащей руки
Этой нищей России...
Что мне эта скупая на фрукты земля,
Мерзлота и разруха...
Не подам ей, клянусь, ни зерна, ни
                                                              рубля,
Ни из области духа..
...А она-то, она-то вцепилась в меня!
Душу рвет в половинки,
Эта Родина, дальняя эта родня,
Из уральской глубинки;
Эта сводная полуслепая сестра,
Попрошайка и зэчка,
Ей планида была — помереть у костра,
А она, словно свечка,
Тихо тает пред образом Судного дня,
Средь калек и убогих,
Эта Родина, дальняя эта родня...
И за что она только так любит меня,
Выбирая из многих?
 

Это своего рода настоящая, полноценная молитва «своими словами» — самое действенное оружие в понимании христианина, покаянное предстояние пред Богом человека обыкновенного, обуреваемого страстями и соблазнами, в поисках правды и чистоты, и, собственно, самой возможности жить, молитва не только за себя — это как раз в последнюю очередь, но за всех нас, слабых, разуверившихся, предавших, а то и продавших...


Утро

Я встану затемно, и мне Господь подаст
Всего, что я просить уже не в силах.
Он сам, Господь, от всех щедрот 
                                                                  горазд
Убогих оделять, больных и сирых.
А я не сирый, даже не больной,
Ну, чуть убог... Иное — исправимо.
Чего просить мне? Крыльев за спиной?
Тепла побольше да поменьше дыма?

Земную твердь снегами замело,
Следов не счесть, да к небу нету хода...
Весь мир осел узором на стекло,
И вместо смерти — вечная свобода.
Чего уж тут выпрашивать, молить
В безвременье, где даже век — минута.
Я помолчу, мне незачем юлить
Перед лицом Творца и Абсолюта.

Мне незачем пенять на вся и всех,
Шарахаться шагов и резких свистов,
Я всех людей простил за глупый смех,
Я даже раз просил за коммунистов.
Но за себя? Нет прихоти чудней —
Выпрашивать, теряясь в общем гаме,
Того-сего... успехов, денег, дней,
Огня не замечая под ногами...
 

moskvam.ru

Хабаров, Александр Игоревич — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 26 апреля 2020; проверки требуют 2 правки. Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 26 апреля 2020; проверки требуют 2 правки. В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Хабаров.

Александр Игоревич Хабаров (11 февраля 1954, Севастополь — 25 апреля 2020, Домодедово) — русский поэт, прозаик и журналист.

Учился в мореходном училище и Крымском государственном университете. Работал матросом-рулевым, инструктором-спелеологом, спасателем, наладчиком ЭВМ, журналистом в крымских газетах. Дважды (в 1977 и 1984 гг.) был осуждён по антисоветским статьям, в общей сложности пять лет провёл в заключении. Во время перестройки работал в журналах АПН.

В 1996 году вступил в Союз писателей России.

Книжные публикации[править | править код]

  • Книга стихов «Спаси меня» — М.: «Молодая гвардия», 1989.
  • Книга стихов «Ноша» — М.: «Эребус», 1996.
  • Публицистическое исследование-бестселлер «Тюрьма и зона» — М.: Центрполиграф, 1997, 2000; АСТ-Пресс — 2003.
  • Публицистический бестселлер «Россия ментовская» — М.: «Эксмо», 1998, 2000.
  • Роман «Эксперт» — М.: Издательский дом «Аргументы и Факты», 2001. — (АиФ-бестселлер)
  • Роман «Воровской бунт» — М.: Аст-пресс, 2003. (2 издания)

В 2012 году вышла книга стихов «Жесть и золото».

В 2017 — книга стихов «Из жизни ангелов», издательство «Букскриптор».

Периодика[править | править код]

С 1988 по 2019 гг. — постоянный автор различных периодических изданий, в том числе: журнал «Москва», журнал «Юность», журнал «Новая Россия», журнал «Лепта», журнал «Странник», журнал «Простор», «Литературная Россия», «Литературная газета», «Деловая Трибуна», «Московский журнал», издания РИА Новости («Диалог», «Экос» и др.), «Наша власть: дела и лица», журнал «Москва», № 8 2008 год, журнал «Нева» № 5 2010 год. В 2010 году стихотворение «Слухи о смерти поэта» вошло в антологию «Лучшие стихи 2010 года» (Составитель — Максим Амелин)

Стихи вошли в антологию «Русская поэзия. Век ХХ» — «Олма-пресс», М., 1999. Последние публикации: журнал «Плавучий мост» (Германия — Россия), «День позии» — 2019.

  • Журнала «Москва» — 1996 год
  • Журнала «Юность» — им. В. Соколова — 1997 год.
  • Всероссийская литературная премия им. Н. Заболоцкого за книгу стихов «Ноша» — 2000 год.
  • «Золотое Перо Московии» — 2004 год
  • Журнала «Seagull» (Чайка), США, 2008 год, поэзия
  • Литературная премия и медаль им. А. Чехова Московской организации Союза писателей России — 2011 год.
  • Премия журнала «Москва» за лучшую поэтическую публикацию — 1996, 2011, 2013
  • Общенациональная Горьковская литературная премия (поэзия) — 2015

ru.wikipedia.org

​Памяти Александра Хабарова. Литературный журнал Москва.

25 апреля 2020 г. ушел из жизни замечательный поэт, наш сотрудник и товарищ, Александр Хабаров

Светлая Память!

Александр Игоревич Хабаров родился в 1954 году в Севастополе. Окончил Крымский государственный университет. Автор семи книг стихов и прозы. Публиковался в «Литературной России», альманахах «Истоки», «Поэзия», журналах «Простор», «Юность», «Лепта», «Новая Россия», «Московский вестник», «Странник». Лауреат литературных премий журналов «Москва» (1996 г.) и «Юность» (им. В.Соколова, 1997 г.). За книгу стихов  «Ноша» удостоен Всероссийской литературной премии им. Н.Заболоцкого (2000 г.) и премии «Золотое перо Московии» (2004 г.).

Есть люди, которых называют солью мира. Речь прежде всего о праведниках, о тех кто отмаливает каждый час нашей жизни, создавая незримую защиту для наших повседневных дел. В потоках восходящих молитв и нисходящей божественной благодати, не оставляющей Россию, живем мы все, справляясь худо-бедно с вызовами времени, с чудовищным давлением обстоятельств. Но есть и другие – не схимники, не постники и молитвенники, но тоже не дающие миру загнить, не дающие людям духовно уснуть. Это поэты. Обреченные видеть, знать, понимать больше остальных и оттого вечно страдающие, язвительные, ироничные, мятущиеся, далекие от совершенства, но честные и тонкие натуры. И сами они, и стихи их, как соль, едкая, горькая, разъедающая тонкую оболочку блаженного покоя, сходного с небытием, убаюкивающего душу. Таковы стихи Александра Хабарова.

Хабаров – русский поэт. И о чем бы ни говорил он, он говорит о России, о любви к ней. Она многолика – она приходит с женскими именами, олицетворяющими для него и необъятные пространства, и разливы гигантских рек, и тоскливую поэзию руин и плотскую страсть и возвышенное почитание, овеянное музами («Имена»). В этой громадной, необъятной стране поэт чувствует себя связанным, сжатым в узком пространстве. Эти образы несвободы в стихах разных лет проявляются по-разному. Вот поэт ощущает себя «бабочкой в пробирке» в убогом тепле вагона поезда, несущегося над бездной России мимо лесов и зон, спрятанных в этих лесах:

Дрожу под одеялом,
Как бабочка в пробирке.
Прохладно за Уралом,
Зато тепло – в Бутырке.
А мимо – звёзды, звоны,
Гудки товарных, скорых.
Вон там, за лесом, – зоны
И хариус в озёрах…

А то видит себя волком в «почти империи», где

Ни пустыря для воя вольного,
или избушки для ночлега.
Трава для полюшка футбольного.
Снежок для волчьего разбега.

Но одновременно в стихах Хабарова звучит и другой мотив – стремление вырваться из оков рутины, несвободы, страстное желание воли. Освобождение дарует поэзия, ей нередко сопутствуют образы парения, восхождения, ощущение чудесной небесной тяги. Он нередко упрекает стихотворцев в отсутствии этого парения в «сияющем просторе», в бескрылости. Слово понимается как особая ценность: «За слова, бывает, платят кровью – / Впрочем, не “бывае”», а всегда» («Слова»).

Хабаров предан Родине, предан русской поэзии, эта преданность позволяет говорить честно и прямо о себе, о своем народе, о бытии:

…там, где мало овечьих благ,
но достаточно волчьих злоб,
там, где смерть – предпоследний шаг,
там, где жизнь – золотой озноб.

Он много размышляет о христианстве, о месте человека в мире, завещанном Богом:

И может быть, средь черной лени,
Пройдя негожие места,
Для Бога я хранил колени,
Для Чаши я хранил уста…

Тютчев говорил о двойном бытии – небесном и земном. Вся поэзия Хабарова – отражение внутренней борьбы: молитва или действие? Слова или оружие?

…Любви нас учит правильный Господь;
Он учит нас не цацкаться с врагами,
Не сокрушать недужную их плоть
Набитыми стальными кулаками,
А сокрушать — словами, хоть в пылу,
То это мы должны, мы это можем…
Но почему ж на всякую хулу
Выхватываем кортики из ножен?

Хабаров напоминает нам: каждый человек, по сути, своей первопроходец, особенно поэт, он заново, как Адам, начинает историю, давая имена, обозначая события, участником которых он является, и потому ответствен за все нареченное им, за все сказанное.

Я за каждое слово отвечу сполна,
безымянным растеньям раздам имена,
сберегу корешки от распыла,
да поможет мне эта нехилая плоть,
да спасет от напасти и страсти Господь,
приободрит текила…

Упоминание о текиле весьма примечательно. Почти всегда Хабаров сбивает пафос ироническим замечанием. В этой иронии много от характера, но и от беззащитности, от страха, что обвинят, не поймут. Высмеять самоиронию уже невозможно. В этой иронии много и от обреченности, невозможности изменить ни собственную судьбу, ни Россию.

Что может один человек? Возможно, только одно: сделать выбор. Оскотиниться или остаться человеком. Бороться до конца за человеческое право делать этот выбор – страшное право, но завещанное нам самим Господом.

Я и сам-то держусь ослабевшей рукой
За уют, за уклад, за приклад, за покой,
За насечки по счету убитых;
Только где-то прочел я – спасут не стволы,
А престол, пред которым ослы да волы
И повозки волхвов даровитых…

В последние годы Хабаров писал роман в стихах «Ледяная страна», своего рода философский спор поэта с глухим «безвременьем фастфуда». И вновь в каждой строке Россия, страна, где «благовест тревожнее набата, / Где речь об объявлении войны / Из доходяги делает солдата». Разговор Сугробова с Январцевым, перенасыщенный библейскими и историческими образами, благодаря все той же иронии, прибивающей пафос, как дождь прибивает пыль на дороге, звучит почти буднично. Хабаров не боится просторечий, частушечных перебивок, прозаизмов, крепкого словца. Живая, горячая, порой сбивчивая речь его выдает человека искреннего, страдающего, ищущего свой путь, осознающего и свое ничтожество и свое величие, кающегося, переходящего от отчаяния к свету. Небесное и земное, тоска и ирония в этих строках всегда рядом.

Мы не знаем сроков. Но борьба за каждую душу идет страшная. Слово борется с цифрой. И цифра побеждает. Она теснит слово.

Сегодня, когда идет неслыханное наступление зла, когда темные силы выходят из своих глубин, ничего не боясь, не скрываясь, обнажив личины, когда идет попрание всех законов чести и справедливости, ущемление всех прав и свобод, навязывание нового кодекса цифры, ведущего к уничтожению, к стиранию личности, Россия оказалась вновь на распутье, на переднем рубеже борьбы с подступающим мраком цифрового рая. Кликуши, псевдопророки, грязная пена суетных, мелких словес, хаос, бесплодная тоска, страх перед будущим… Где взять силы, чтобы выстоять в схватке? И как это всегда бывает с произведениями, в которых заключено зерно истины, некий надмирный смысл, стихи Хабарова звучат не просто актуально, они дают надежду, что Слово победит, если не опускать руки, если бороться. Мыслями, словами, молитвами, действием, обращением к свету.

Я вычитал вчера в Святых Отцах:
Небесная Москва теперь за нами!
Нам не дано ни шагу отступить.
Кто спину мне прикроет в смертной схватке?
Кто мне поможет гадов перебить,
Что в боевые строятся порядки?

Поэт умер – начинается подлинная жизнь его стихов.

Имена

Завесы разошлись от крика,
К стакану тянется рука.
Прощай, Россия-Анжелика,
Мария-Родина — пока!
Под дребезжанье фортепьяно
Сдвигаем стулья для гостей;
Не унывай, Москва-Татьяна,
Узнаешь все из новостей.
Какой развод без карабина,
Какая свадьба без стрельбы?
Прощай, Марина-Украина,
Трещите, гордые чубы…
Звеним, как выбитые стекла,
Нас не слыхать издалека;
Не забывай нас, Волга-Фекла,
Поплачь, Аленушка-Ока…
Крепчает бормота-цикута
На донышках немытых чаш;
Поставь свечу, Сибирь-Анюта,
За образ уходящий наш.
Я сын Советского Союза
А мать моя — Надежда-Русь…
Прости за все, Светлана-муза,
Я обязательно вернусь.
Пускай испита жизни чаша,
Судьба бела, как черновик…
Живи, поэзия-Наташа,
Тебя не вычеркнут из книг.
Еще далёко до рассвета,
А нам — по краешку ползти…
Прощай, страна-Елизавета,
Мария-Родина, прости…

Марина Котова


Стихи А. Хабарова

Разговор Сугробова с Январцевым
(из романа «Ледяная страна»)

1

Январцев, друг, хоть ты и не еврей,
А топчешься на русском перекрестке.
Ты не устал от этих январей,
Роняющих рождественские блестки?
От сладкой предпасхальной немоты,
Стояния с зажженными свечами?
От встреч нежданных с возгласами «Ты!»,
От столкновений с чуждыми плечами?
От этой восхитительной страны,
Где благовест тревожнее набата,
Где речь об объявлении войны
Из доходяги делает солдата?
Ты не устал от этих пустырей,
Что поросли быльём дикорастущим
И вовсе не дождутся косарей
Ни в этом веке, ни в ином, грядущем?

2

Я не устал. Мой век отмерен вширь
Простором мысли и восторгом веры.
Саженью измеряется пустырь,
Но не нужны просторам землемеры.
Владею всем, что выдал мне Господь:
Землей, и синевой небесной тверди,
И той водой, что превращает плоть
В творение, не знающее смерти.
Мой перекресток — это просто крест,
Тебе его не видно из трясины,
Но я-то каждой ночью слышу треск
Костей своих и крестной древесины.
Прислушайся, Сугробов! Жизнь проста,
Нет ничего, что жизни этой проще:
Любое утро — снятие с креста,
И всякий сон — как в Гефсиманской роще.
Тебе, Сугробов, выдано сполна
Любви и силы, гнева и отваги;
Ты честен, как священная война,
И милостив, как царские бумаги,
Но, к сожаленью, вовсе не поэт
И даже не пловец в подлунном море,
И крыльев у тебя, Сугробов, нет,
Чтобы летать в сияющем просторе.
Попробуй жить обычным рыбаком,
Тащи в ладью свой невод загребущий.
Глядишь, и позовет тебя кивком
По берегу задумчиво идущий...

Страна сонетов

Мой друг Сугробов тире Столетов,
Езжай отсюда в Страну сонетов;
Там море ночью — черней возмездья,
Утонешь в нем, расплескав созвездья...
Я знаю, друг мой, сей путь неблизкий,
Но встретят — дети и тамариски;
Спеши, Сугробов! Беги отсюда,
Оставь надежды певцам фастфуда;
Они не тонут в любой пучине
По свойствам плоти и по причине...
Тебе-то что здесь, певцу империй?
Твой друг Иосиф, твой враг — Тиберий.
Беги отсюда, пока есть силы,
Пока дороги плохи в России,
А то помрешь, как простой Солдатов,
За власть советов и депутатов.

Слухи

Нет, в Коротояк я не поеду.
Было мне доложено «лицом»:
Пастухи читают Кастанеду,
А потом гогочут над отцом.
Там коза Гермина ходит в гору,
А с горы — ныряет в никуда.
Своему козлу-то, Кьеркегору,
Подарила лучшие года.
Чтоб зубы не сложить на полку,
Перейдя на пыль да порошок,
Отдает детей Степному Волку
За дурмана травяной мешок.

Попутчики

Мы пили спирт в купейном с «мужиком» —
Он так меня назвал, а я — ни разу,
Ведь был он человеком-чужаком
И на руке почесывал заразу.

— Мужик! Я засекреченный майор!.. —
...Стучал состав, вранье его сбивая;
Но, впрочем, продолжался разговор,
И песня пелась — полубоевая...
— Не веришь, гад? — сказал почти майор
И высыпал на столик побрякушки:
Семь золотых, серебряных подбор
И прочие затейные игрушки. —
Я в органах, товарисч, с малых лет,
А все майор... А мне две тыщи с гаком!
Злодеев изловил — таких уж нет,
Я не видал их под Коротояком.
Вот, помню, ночь в одном, забыл, саду,
Я Человека сбагрил фараонам.
Продешевил, а мог бы выжать мзду,
Что и теперь икру б махал батоном.
Собрал вокруг себя ён рыбарей,
А представлялся кем? Самим Господем!
А сам-то хто? Еврей, как есть еврей.
Таких мы враз в кондицию приводим...

— Ну что ж, — сказал я, — жизнь была как смерть.
Видать, хватало в этой смерти оргий.
Представлюсь вам и я: Небесный Смерш,
Сержант госбезопасности Георгий.

Война Сугробова

Г.Жуков: «Бабы еще нарожают».
           Глупая «народная» байка.

Мой друг Сугробов разлюбил людей;
Забыл друзей; подался в мизантропы.
Он избегает людных площадей,
Ему милей нехоженые тропы.
Он ходит по обрывам, по верхам
Ущелий, где и дна не видно глазу.
Он иногда идет по облакам
И, всем известно, не упал ни разу.
— Сугробов, брат! — кричу ему в сердцах. —
Я жду тебя всю ночь под фонарями!
Я вычитал вчера в Святых Отцах:
Небесная Москва теперь за нами!
Нам не дано ни шагу отступить.
Кто спину мне прикроет в смертной схватке?
Кто мне поможет гадов перебить,
Что в боевые строятся порядки?

Гляжу, мой друг уже на пустырях
Катает снежных баб войны во имя.
И бабы нарожают всем на страх
Солдатиков с глазами ледяными.

Из письма Марине К.

Ну что вам рассказать еще, Марина?
Живу посредством нитроглицерина
И ангелов, танцующих на свет.
Я жив, пока они под потолками,
Прикинувшись простыми мотыльками,
В земном пространстве оставляют след.

А я ни мотылек, ни даже ангел;
Туда-сюда шатающийся анкер
Внутри часов, висящих на стене
Пропахшего безвременьем фастфуда
В четвертом измерении отсюда,
Где вы стихов и не читали мне.

Кот

Погладь меня. Я кот бездомный,
Я волк, бредущий в никуда.
Я человек из бездны темной,
Где тлеют царства, города,
Где тянут римские дороги
Окостеневшие рабы,
А их неправильные боги
Не знают собственной судьбы.
Там ледяное бездорожье
И ямщики под свист кнутов
Привычно матерят безбожье
Своих несмысленных скотов.
Там время спит в снегах историй,
И гололед — почти закон,
И не придет уже Несторий
На покаянье в Халкидон.

Вечеринка
                      Алексею Ивантеру

Ночь как ночь, и нож как нож,
Всякий одинаков.
Я на кухне режу ложь:
Кушай, дядя Яков.

Тишина мостит проезд
Между временами.
Бог не выдаст, враг не съест,
И Москва за нами.

Выпьем, дядя, по одной
Или по четвертой.
Я в жену дыхну войной,
Как водою мертвой.

Наливай, жена­война,
Фронтовую пайку.
Я с утра надел с изна
Ситцевую майку.

Чую, в поле помирать
Выпало пьянчугам.
Поздно, дядя, выбирать
Меж ружьем и плугом.

Время

Сомкнись само с собой, как сумерки с зарей,
Как две воды смыкаются навеки,
Как с хлебом хлеб, как облако с землей,
Как с океаном медленные реки.
Я, путник и пловец, приветствую твой ход
Во тьме и в пустоте, в пространстве безначальном;
Но там, где нет тебя, — я знаю наперёд
О будущем для всех и о своем, печальном.
И ты, молю тебя, сомкнись как с плотью плоть,
Стань выбитой травой меж волчьим и овечьим;
Лишь там, где нет тебя, способствует Господь
Империям земным и семьям человечьим.

Путь железный
                       Марине Музыко

Луна в окошке мутном,
чаёк в стакане синем.
Легко в вагоне утлом
нырять в волнах России.

То проводница плачет,
То тетя режет сало,
То дядя с полки скачет —
Ему стакана мало.

Дрожу под одеялом,
Как бабочка в пробирке.
Прохладно за Уралом,
Зато тепло — в Бутырке.

А мимо — звезды, звоны,
Гудки товарных, скорых.
Вон там, за лесом — зоны
И хариус в озерах…

Вагон­то наш купейный,
И путь­то наш — железный.
Летим во тьме кофейной
Над Родиной, над бездной.

Пятьсот веселый поезд,
В котором плохо спится.
Уже не мучит совесть,
Но плачет проводница.

Чего ей так неймется,
Чего ей надо, бедной?
Чего ей не поется
Над Родиной, над бездной?

Ведь так стучат колеса!
Мелькают километры,
Свистят, летя с откоса,
Таинственные ветры!

Не плачь, душа родная,
Вернется твой любезный.
Споете с ним, рыдая,
Над Родиной, над бездной.

Добавил дядя триста,
И тетя полстакана —
За ночь, за машиниста,
За Таню, за Ивана…

И я хлебнул того же
За ночь, где проводница
Все плачет, святый Боже,
как раненая птица;

За поезд наш нескорый,
За Родину над бездной,
За узкий путь, который
Воистину железный…

Ночь

Куда мои глядели очи,
Там не увидел я тебя.
Я обернулся к темной ночи
И пожалел ее, любя
За одиночество без края,
За звезды в дымчатых шелках,
За то, что жил я, умирая
В ее невидимых руках.

* * *
Полюбилась мне странная эта страна,
Где теням, словно тварям, дают имена
И дела заменяют словами.
Не ищите меня, я ушел в Интернет;
Говорят, там ни смерти, ни времени нет;
Мы не встретимся с вами.

Может быть, и найдется какой­нибудь чат,
Где угрюмые люди ночами молчат,
Не тревожа ни мышек, ни клавиш;
Не вините меня, я не мог не уйти —
Христа ради прошу в социальной Сети:
Полайкай мне, товарищ...

Красота в пустоте, красота in the Space,
Мир спасает она, а меня — интерфейс
От разлук, именин и поминок.
Жизнь дается, конечно, но это обман,
А у смерти — пронзительно синий экран,
Как сказал один инок...

Рождество Христово

Двор крестьянский, небогатый,
хлев простой, народ простой:
пастухи и дипломаты,
генералы, депутаты,
конь в попоне золотой,
ангел тихий, Дух Святой;
гусь, теленок, кот и квочка,
ослик — добрая душа;
хоть бы краешком глазочка
посмотреть на малыша:
не сквозит ли из окошка?
где соломку подстелить?
зачадила вроде плошка,
масла надо бы долить…

Ничего не нужно, звери,
птицы, дети, пастухи,
вам открыты окна, двери,
вам отмерено по вере,
вам доступны все верхи;
спит Младенец синеокий,
от рожденья тих и свят,
спит, прощая мир жестокий,
спит, спасая мир жестокий,
освящая мир жестокий
и жалея всех подряд.
Расходитесь понемногу,
снег метет, трудна дорога,
и звезда всего одна,
но тому, кто видел Бога,
светит вечностью она.

Хотелось бы

Хотелось бы, конечно, всем поэтам
припасть душой к приятным сим предметам:
банальностям, фуршетам, шашлыкам,
к холодным винам и горячим водам,
к валютным вкладам, к избранным народам,
и даже, в худшем случае, к волкам…

Но уберег нас Бог от этой страсти —
от пыльных дач и от обильной власти,
от терпких вин, от жирных шашлыков —
хватало в жизни кроткой и короткой
граненого стакана с теплой водкой
и песен в исполнении волков.

Неофит

Не царь земной, не Третий Рим,
Не властный глас, не скипетр грозный —
Сам Бог велел мне стать другим
В среде изменчивой и розной.

И я, со страхом и стыдом,
Решил с изношенных кроссовок
Стряхнуть гоморру и содом
Столичных торжищ и тусовок.

Но все цеплялось за меня:
Арбат страстям прибавил лоску;
Тверская поднесла огня,
Когда достал я папироску…

Авто открылось: вам куда?
Манил десертом Елисеев;
Шампань сияла среди льда,
Как грешница меж фарисеев.

Вся ночь Москвой до звезд полна,
Стелилась в ноги струйкой дыма.
Вся вещь была мне суждена.
Вся тварь была мне подсудима.

И я на всё махнул рукой;
В Кривоколенном, на развилке,
я обменял простой покой
на звезды в вычурной бутылке.

И долго вспомнить я не мог
Во мгле зияющей вселенной —
Куда идти велел мне Бог?
Уж точно не в Кривоколенный…

Русский волк

Я не учил фарси и греческий,
не торговал в Дамаске шелком;
Мой взгляд почти что человеческий,
хотя и называют волком.

Не вем ни идишу, ни инглишу,
того, на чем вы говорите,
но всех волнует, как я выгляжу,
когда завою на санскрите.

Моя тропа, как нитка, узкая,
моя нора в сугробе стылом.
Моя страна почти что русская
в своем величии унылом.

Служу ей только из доверия
к ее поэтам и пророкам;
моя страна — почти империя;
и не окинешь волчьим оком.

Ни пустыря для воя вольного,
или избушки для ночлега.
Трава для полюшка футбольного.
Снежок для волчьего разбега.

Быть может, я ошибся адресом,
когда кормили волка ноги,
и не расслышал в пенье ангельском
нечеловеческой тревоги.

Таких, как я, шесть тысяч выбыло
от пуль, ножей и алкоголя;
судьба в империи без выбора,
зато в законе Божья воля…

С востока пыль, на юге марево,
на западе — разврат, цунами…
У волка служба государева
Ходить в поход за зипунами.

Таких, как я, осталось семеро —
В бронежилетах человечьих.
Я русский волк, идущий с севера
За теми, кто в мехах овечьих.

moskvam.ru

Александр Хабаров - Приняв судьбу как вызов. Стихи читать онлайн

Александр Хабаров. Приняв судьбу как вызов. Стихи

Вас множество, и я такой же снег;
Мне не дано скорбеть и в бубны бряцать,
Когда в асфальт закатанный узбек
Не выйдет на работу в СМУ-15…
Пускай его оплачет Фатима…
Ему не стать пособником комфорта,
В котором через год сойдет с ума
Мне по крови родная, в общем, морда…

Век восковой не хуже золотых,
Серебряных, и каменных, и медных;
Я рьяно ставил свечи для святых —
И дом поджег, чтоб не стыдиться бедных…
Все повторилось, как веселый сон;
Бежит за шарабаном Коломбина;
Синеет Айседора; лжет клаксон;
И мирозданье кружится, как глина,
Та, из которой сделали нас всех,
Похожих друг на друга — и врагами;
Нас множество, но мы тверды, как снег,
К кресту земли прибитый сапогами…

Мир не так уж темен

Мир не так уж темен, как казалось…
Ночь не смерть; усердствует свеча;
Сединою выстрадана жалость
На висках пропойцы-палача;
Женщина моя на все готова;
Дом стоит, стихает снегопад,
И посредством истинного слова,
Как всегда, преобразился гад.
Этот мир уж очень, очень светел,
Не видать звезды или огня,
Я боюсь, что ангел не заметил
Вот такого светлого меня…
Мир не темен, тьма внутри и сбоку,
Посвети мне, я сойду во тьму,
Шаткие ступени — это к Богу,
И обледеневшие — к Нему;
Я сойду — там свет уже не нужен,
Ты свети, а я иду, иду,
Падаю, лечу, обезоружен
И подхвачен прямо на ходу…

Мы познакомились в котельной,
где я служил как истопник,
и труд мой был. почти бесцельный —
к такому я давно привык…

Я кланялся своим лопатам,
крепил выносливость углем
и сочинял отборным матом
стихи о будущем своем.

А ты, без жалости и страха,
вошла в мой мир углей и грез,
как комсомолка в штаб гестапо,
как дочь кулацкая в колхоз.

Ни недостатка, ни излишка
в тебе не видел я ничуть.
Твоя мальчишеская стрижка
легко склонилась мне на грудь.

Мои стихи тебя пленили,
сковали, бедную, навек.
Вот так с тобою поступили
один поэт и человек.

Перепад давления

Галине Таволжанской, Елене Антоненко

Во мне 12 тыщ иголок,
я уповал на смерть свою.
Меня сегодня спас нарколог
от жизни в призрачном раю.

Он заломал мне белы руки,
грозил войной, параличом
и плоть мою обрек на муки
стерилизованным мечом.

Потом вонзились копья востры;
весь мир поплыл, весь враг обмяк,
и босоногие медсестры
нестройно грянули «Варяг».

И вот, наркологом убитый,
лежал средь чуждых мне людей,
льняными лаврами увитый,
запойный гений и злодей.

И верил я почти что здраво,
что жизнь со смертью — два крыла,
и что не вся еще держава
со мною вместе умерла…

Завесы разошлись от крика,
К стакану тянется рука.
Прощай, Россия-Анжелика,
Мария-Родина — пока!

Под дребезжанье фортепьяно
Сдвигаем стулья для гостей;
Не унывай, Москва-Татьяна,
Узнаешь все из новостей.

Какой развод без карабина,
Какая свадьба без стрельбы?
Прощай, Марина-Украина,
Трещите, гордые чубы…

Звеним, как выбитые стекла,
Нас не слыхать издалека;
Не забывай нас, Волга-Фекла,
Поплачь, Аленушка-Ока…

Крепчает бормота-цикута
На донышках немытых чаш;
Поставь свечу, Сибирь-Анюта,
За образ уходящий наш.

Я сын Советского Союза
А мать моя — Надежда-Русь…
Прости за все, Светлана-муза,
Я обязательно вернусь.

Пускай испита жизни чаша,
Судьба бела, как черновик…
Живи, поэзия-Наташа,
Тебя не вычеркнут из книг.

Еще далёко до рассвета,
А нам — по краешку ползти…
Прощай, страна-Елизавета,
Мария-Родина, прости…

Веская причина

Не выгибай от счастья руки,
не говори, что ты — моя.
От этой обморочной скуки
устала ты. Устал и я.

Ведь над глухими потолками
еще, конечно, небо есть…
К чему размахивать руками?
Я не приду ни в пять, ни в шесть…

Ведь эта тихая квартира,
где подоконники в пыли, поверь:
намного меньше мира,
хотя и больше всей земли…

Сергею Голышеву, другу и художнику

Приют земной — нора и яма;
Ноябрь под мертвой головой.
Зачем же я родился, мама,
Зачем остался я живой?

Сто раз упал, ломая ребра,
Растратил молодость на смех
И ржавый нож точил недобро
Для самой страшной из утех.

Все усмехался зло и криво,
Не уповал на суд и рок
И непременно ждал разрыва
Со всем, что сам не уберег.

Но даже падая с карнизов,
Шагая в заревах огня,
Я принимал судьбу как вызов,
Как крест, врастающий в меня.

И может быть, средь черной лени,
Пройдя негожие места,
Для Бога я хранил колени,
Для Чаши я хранил уста…


libking.ru

Александр Хабаров - Империя зла (Книга стихов) читать онлайн

Александр Хабаров

Империя зла (Книга стихов)

Темен приют земной
ночь светла
Поговори со мной
Империя зла
Поговори со мной
Родина радио
Встань за меня стеной
Склонись над раною
Утешь меня рука Москвы
Тяжелая
Подай червончик из мошны
Зря что ли шел я
По черным путям
По лесам по окраинам
Сам Окаянным
Каином
Шел сметая следы
Свинцовым веничком
Много беды-воды
высохло времечком
И под ногами
Белым-бела
Кишела врагами
Империя зла

Ночные Новости

Ночь катится шаром. Под хруст костей
Слюною брызжет служба новостей…
Враг на экране, враг уже повсюду,
Он на дворе скулит среди собак,
Он во дворце примеривает фрак
И водку плещет в царскую посуду.
Сейчас он выйдет вон из тех ворот,
Дыхнет едва — и дерево умрет,
Заикой станет бедная сиротка,
Застрелится у гроба караул,
Ощерится кинжалами аул,
Прольется кровь, и кровью станет водка…
Отделятся: от Марса Колыма,
Душа — от тела, тело — от ума;
Взорвутся терминалы в Эмиратах;
Падет звезда; свихнется конвоир…
Я выключаю этот странный мир,
Где места нет для нас — святых, проклятых

…Ух, как много сытых и красивых,
Вспоенных в креветочных пивных,
Вскормленных в семидесяти силах
Может быть, их больше, чем живых…

Вот они проходят мимо храма,
Исчезая в снежной пелене,
И никто-никто не крикнет: "Мама!
Что за млеко ты давала мне?

Что за песни, страшные такие,
Ты мне пела, пьяненькая тварь?
Задыхаюсь, ма, от ностальгии,
Умираю, бля, туши фонарь!.."

Не кричат. Уходят — мимо, мимо,
Волоча по снегу кашемир.
Вот они проходят мимо Рима,
Кровь чужую сплевывая в мир.

Вот они на берегах Босфора,
Вот они уже у стен Кремля… …
Вот они — присели у забора
Замутить крутые нифеля.

А потом попрыгали в машины
И умчались, Богу вопреки,
Напрягать сиреневые жилы
И сбивать стальные кулаки.

Звякнул колокольчик на разборке,
Клацнула курками борзота:
Вот те, падла, отдых на Майорке
Ошуюю Господа Христа.

Вот тебе, браток, стишок на ёлке
И вальсок на бале выпускном…
Зря тебя любили комсомолки
Те, что стали тёлками потом.

Понесут, жалея братским: "Хули?…
И хирург зашьётся до утра,
Вынимая душу, словно пулю,
Из живого вроде бы нутра…

За четверть зелена винца
Купил я нож у молодца.
Спасал от голода семью
К ноябрьским заколол свинью.
А у соседа — лучше нож…
Таким и Родину спасёшь.

***

Часовые державы уснули,
потому-то она умерла,
и тяжелые братские пули
в черном теле своем обрела.

Положили на светлые очи
неотмытые чьи-то рубли,
и зарыл её пьяный рабочий
в восемь соток бесплодной земли…

Не от тяжких трудов, а от легкой руки
я пальто заложил и продал башмаки;
вот уж тело висит на костях барахлом
приценился какой-то к нему костолом…
В ход пошли пепелище, жилище, трава;
песней звякнула медь — разменял на слова.
Ночь сменял на зарю, а зарю — на пальто.
Ну, и кто я теперь? А теперь я — никто.
Ничего своего, ни лица, ни кольца;
скоро крикнут: вяжите его, подлеца!
Но спроста не возьмешь, я и сам с хитрецой,
голосок обменял на другой, с хрипотцой…
Встану в очередь красно-коричневых лиц,
накуплю вермишели, портвейну, яиц;
когда грянут "Варяг" — подпою втихаря:
нате, братцы, пальто! Вот вам, братцы, заря!
И прикинусь, что нищ, что, как перст, одинок…
А начнут выкликать — обману, что стрелок;
И в секрет попрошусь — меж камней, среди лип…
А как выстрелят в грудь — обману, что погиб…

Русь моя черная
Пьяная битая
Девка оффшорная
Терном увитая

Вот она тащится
С сумочкой нищенской
В камушки плачется
Влагой мытищинской

В белой накидочке
В кофточке плисовой
Легок на ниточке
Крест кипарисовый

Тропки немерены
Ножки исколоты
Ангелом велено
Выйти из города

В горы безлесные
В села с погостами
В Царство Небесное
Слава Те Господи

Эх, лиха беда — начало!
Дайте в руки мне гармонь,
Чтобы душу раскачала
Неумелая ладонь!

Эх, пройдусь, лады терзая,
Отпою кого-нибудь!
Попляши-ка, волчья стая,
Рви клыками белу грудь!

Ночь темнее, круг поуже.
Рвется пташкою душа.
Я за нож, а морда — в луже,
И на откуп — ни гроша.

Ах вы, волки, злые звери,
Отпустите мужика!
Я уйду в другие двери,
Я попал не в те века!

Что за танцы без любови?
Что за песня — грудь в огне?
Что-то, братцы, много крови,
Что-то, волки, страшно мне!

Эх, гармошка, много бзика!..
Волчья шея без креста.
Пропади-ка ты, музыка,
Сгинь-рассыпься, сволота!

Не хочу плясать с волками!
Святый Боже, помоги!
Стукнул в землю каблуками
Расточилися враги.

Затерялся в поле чистом,
Не отыщешь без огня.
Ох, не буду гармонистом
Помолитесь за меня.

Шмон длился три часа. Изъяли, суки,
Часы "Победа", галстук и шнурок,
Чтоб кольца снять — ножом пилили руки,
И вытирали кровь о свитерок.

Изъяли все, что падало со звоном,
Все, что горело и давало свет,
Все то, что поднималось над законом,
Над миром, где, казалось, Бога нет…

Изъяли все, что истинным считалось,
И я взмолился: "Упаси, Господь,
Чтоб не нашли заточенную жалость
И милости надкусанный ломоть".


libking.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.