Александр анашевич стихи


Александр Анашевич. СОБАКА ПАВЛОВА И ВСЕ ЕЁ ПОДРУГИ

ПУСТОТЫ АННЫ

левая голова анны то молится то молчит
правая голова анны плачет голосит

левая голова анны смеялась навзрыд
правая голова анны болит

шла анна
поглаживала себя по животу
по животам
в животах ребенок шевелился
но
анна левой и правой головой видела впереди только пустоту

первая пустота: совокупление

говорила с молодым любовником
вот зачем ты такой пусть пустой некрасивый неумный но молодой
мои сердца к своему пришил и
страстно так целовал
мой левый рот и
мой правый рот
входил в меня неуклюже
как в землю крот
без любви
типа инстинкт
но я все равно благодарна
третье сердце во мне зародилось
стучит

вторая пустота: перевоплощение

руки стали как плети
еле ноги тащу
не буду больше ходить
поплыву
в зеленой волшебной лодке
на восток в место где из неба на меня смотрят глаза
то есть туда где небо улыбается зовет
минуя рифы водовороты
будет ребенок мой бить меня левой ногой в правое сердце до икоты до рвоты
я стану другой
ведь из неба на меня смотрят глаза
стану нерешительной
усну на дне лодки
жалобно будут смотреть на меня летящие за кормом чайки

третья пустота: исцеление

левая голова анны смеялась
правая голова анны заболела
а море светилось
соль бесконечность пена
белое белое все голубое
нереальное иное
свежее и
анна шептала:

«спасибо вам родители
мария и георгий что выносили родили
кормили гладили по головам
спасибо черному и белому доктору
один лечил другой убивал
спасибо молодому некрасивому пустому
за то что не побрезговал зачал
спасибо воде ветру и птицам»

тут анна откинула головы раздвинула ноги навстречу небесным глазам и
исцелилась

СОБАКА ПАВЛОВА

Она не падала, не лаяла, не выла
выбежала из последнего вагона
ушла от деда, от бабки, от закона
сладкая сладкая жизнь: смерть, вилы
"не шерсть на мне, длинные длинные волосы
черные человеческие волосы
не замерзну даже на полюсе, –
говорила она павлову женским голосом, –
не замерзну даже в сердце твоем
даже без сердца, под скальпелем не замерзну
мои волосы станут огнем
пылающая уйду от тебя на мороз, на свежий воздух
павлов, ты злой, я не знала об этом, любила тебя
я не любила в начале, потом полюбила, потом разлюбила
все от отчаянья, под капельницей, день ото дня
думала и смотрела в глаза твои голубые
к скотоложству тебя, павлов, я знаю, не принудить
ни к скотоложству, ни к замужеству, и даже рюмочки не выпить на брудершафт
тебе бы только тельце моё на лоскуты кроить
как потрошитель делаешь это с нежностью, по-маньячески, не дыша
а у меня нет уже ни яичников, ни мозжечка, ни селезенки
нету глаза, берцовой кости, ушной перепонки
полумертвая стою, вся в зеленке
кто меня, павлов, спасет из этой воронки
я собака, павлов, собака, собака павлова
не анна павлова, не вера павлова, не павлик морозов
даже не лена из москвы, которая обо мне плакала и
в сердцах называла осколочной розой
освободи меня, выпусти, пусть я стала калекой
калекой не страшно, главное не кошкой
выпусти, дай мне под зад коленом
только очень нежно, любя, понарошку
чтобы я бежала бежала, летела словно на крыльях
между машин, на свободу, на свалку, в иное пространство
ты научил меня, павлов, любоваться всем этим миром
таким волшебным, бескрайним, прекрасным

ИЗ ЦИКЛА «Другая половина марта»

4

У моей подруги всю ночь болела грудь, я ей мяла сосцы, шептала, втирала мазь.
Бес под пальцами проскочил, прилип к родинке жесткий волос, черная масть.
Чертила ноготком круги, кусала, плевала, спиртом жгла.
Шепчет: болит так, словно внутри игла.
А под утро проклюнулся из левого соска зеленый сочный лист.
Как она испугано глядела на меня, как кричала, волосы рвала.
Откуда цветку взяться из груди, не от моих же ласк, не от моей слюны, не от моих слез.
От чьего семени, в ком искать отца, - лазила я на яблоню, сыпалась на меня ее пыльца.
Софья, не плачь, я видела в окно: твой двойник по небу плыл.
Значит, все будет хорошо, не обойдет он нас в своей любви.
Просила лезвием срезать плоть, - мы в другой плоскости, милая, здесь каждый из нас гость. И
в том польза, коли расцвел твой сосок.
Ты бы могла и камень родить, глину, песок.
Я лгала, что в окне видела ее двойника.
Был туман и не видела я ничего, только близко, с той стороны стекла, след от плевка.
Она волнуется, - что же правая молчит грудь, к чему готовится, нет в ней даже молока.
Зачем цветку твое молоко, у него есть твои кровь и мокрота.
Посмотри, как бьется висок, пульсирует аорта.
Не выдержала, легла на живот, душила, терлась о простыню.
Хоть я мать и его люблю, хочу хочу убить, вырвать на корню.
А в окно и впрямь кто-то смотрел, даже дыхание его осталось на стекле.
Видел он, как уже из моих сосцов кислые капли текли.

ДЖАТАКА О ЖЕНЩИНЕ

Стала другой, давно об этом думала, давно ждала
вначале только представляла в мыслях, потом поверила, потом.
Пришел любовник, ты изменилась, в тебе что-то исчезло,
Зашла подруга, странно ты раньше это любила, теперь не хочешь даже слышать.
А у самой под кожей лёгкий холодок от этого превращенья,
что можно быть свободной и равнодушной,
можно не отвлекаться, не показывать то чего нету, расслабиться.
Родители сразу не поняли, мама заплакала, поцеловала ее успокоила,
поверь так лучше, увидишь, я счастливая, никогда такою не была.
Прохожие ничего не замечали, не оглядывались, как будто была прозрачной,
знакомые не здоровались, мужчины не обращали внимания.
От этого тоже радостно, никогда не испытывала,
как будто летела, только сердце слегка покалывало,
никто не нужен, никого не хочется видеть. И
только когда поднималась по лестнице, подумала,
вдруг завтра проснусь, все вернется, все станет прежним.

* * *

Мама, купи Александре вина.
Она дома не ночевала, она больна.
Купи купи Александре цветов. Желтых, оранжевых, золотых.
Таких, которые не носят королевы во лбах,
которых не найти на клумбах, рыночных площадях.
Купи бедной Александре любовь, чтобы она могла ее на руки взять-унести-сокрыть.
Такую, которая навсегда прилипает к ладоням, которую не отрезать, не упустить.
Вор, поверь мне, уже готовится, спешит, подкрашивает губы, наклеивает усы.
Он украдет Александру, сколь ни отговаривай его, ни проси.
Я вижу: несут сестрицу мою в мешке, в суконном шатре, в кармане, в каменном шалаше.
Скрестила руки она, поджала ноги, на запястье цепь, ситцевый платок во рту.
А любовь, что приросла к ее рукам, расцветает, загорается, высвечивая углы.
Она не боится, как блаженная поет, улыбку ее видно сквозь ткань.
А еще в мешке - прялка, птица, свадебное платье и конь.
Но вору нести все это не тяжело, его окрыляет любовь. И
когда они прибудут к вору домой, лягут в брачную постель, разведут на ней огонь,
вор поймет, что с Александры надо кожу содрать, чтоб увидеть ее нагой.

* * * 

вот пишу тебе из больницы
рядом шприцы
шлепанцы
девственницы
убийцы

ко мне
никто не подходит
никто не приходит
боятся

я здесь новые слова говорю
ношу некрасивую больничную одежду
пыталась сбежать трижды
остановили
не пустили
не осталось даже
надежды

вчера ко мне приводили женщин
одна держала в руках женьшень
у второй во рту гудел шмель
третья на плечи накинула шинель

я не вышла к ним
мигрень
лень
вечером мне укололи
амитриптилин

то что вокруг пустота здесь никто не знает
перед сном выхожу в коридор
кричу:

ангелы стучат
свистят
предупреждают

в конце коридора
бывшие мужья
стоят
фосфорицируют
сияют
зияют

* * * 

мама в церковь надо сходить?

мама: надо
в церковь нужно
сходить

иди дочка в церковь
возьми меди полную руку
свечи купи
иди беги плыви греби
ходи по кругу

постой там
подумай
почему ты

бесплодная
глупая
криворукая
незамужняя
пятый десяток
одинокая
чем согрешила

пошла я
через весь город
босая
простоволосая
собаки шли за мной
солдаты смотрели на меня
подруги отворачивались

дошла до церкви
но простоволосую и босую
не пускают в храм

не пустили

пошла с медью в руке
к черной реке
сидела на бревне
при полной луне
на сырой земле
беременная

под утро поняла
что я в церковь сходила

она во мне
она внутри

теплится
движется
светится

и

колокола
колокола
колокола

_________________________________________

Об авторе: АЛЕКСАНДР АНАШЕВИЧ

Родился в 1971 г. Работает журналистом, живет в Воронеже. Автор нескольких книг стихов: "Столько ловушек", М.: АРГО-РИСК, 1997; "Театральный роман", (совместно с Еленой Фанайловой). — М.: Изд-во Р.Элинина, 1999; "Сигналы сирены", СПб.: Митин Журнал; BoreyArtCenter, 1999; "Неприятное кино", стихотворения. — М.: ОГИ, 2001; "Фрагменты королевства", стихи, драмы. — М.: Новое литературное обозрение, 2002; "Птички бабочки мертвячки". Тверь–СПб.: Kolonna Publications, Порядок слов, 2012. Дважды входил в шорт-лист Премии Андрея Белого.скачать dle 12.1

literratura.org

Стихотворения — Журнальный зал

СТИХИ

 

 

изоткин и нибиру

прозрачный юноша с наточенным ножом

с татуировкой под лопаткой

ходил под прикрытием и под дождем и

жизнь казалась долгою и сладкой

прозрачно-призрачный изоткин

старшеклассник и удачливый чел

гордо задранный подбородок

знал что почем кому и зачем

он стоял обалденный такой с родинкой на щеке

с челкой развевающейся на ветру

между огнем обжигающим и небом

с висящей на волоске планетой нибиру

изоткин умел разговаривать по душам

с продавщицами убийцами проводниками

добрый светлый непорочный

всем разрешал с собой говорить

но никому не позволял трогать себя руками

никому не доверял

вот изоткину письмецо пришло в голубом конверте

после смерти

в письме: корабли, марки и прочие косяки

изоткин это предвидел

если не веришь – см. далее его дневники

дневники изоткина

я сам себе иисус и аллах, мастер авторучки и стального пера

лицо разбивали мне в кровь, у меня самого кровь на кулаках

никто не знает, что у меня внутри, а я не помню, что было вчера

напьемся милая и подеремся и поржем

жизнь волшебная штука такая

давай выйдем на улицу

что-нибудь разрушим и подожжем

будем в черной подворотне стоять с обрезом и ножом

потом как обычно потрахаемся за гаражом

вот я стою еще живой смотрю человечеству в глаза

думаю: как вырваться из этого ада, из этой дыры

вот я стою уже еле живой, человечество смотрит мне в глаза

видит мерцающую пустоту и иные миры

вот я вижу: скоро прилетит письмецо

в нем корабли, марки и прочие косяки

сладкие подарки смерти

слава богу, я не умру от одиночества и тоски

 

вот изоткин прозрачный и светлый, 17 лет

улыбнулся, лег в кровать, спрятался под одеяло

зажал в руке и нож, и голубой конверт

закрыл глаза, увидел свет

а в тот момент планета нибиру ему навстречу летела и сияла

 

***

в чемодановке, арабовке, ведуге и других деревнях

нас учили, как взрослых, ходить на бровях

румяные, но не пьяные вроде

мы дрались и еблись на природе

вот дикие рваные мальчики на мотоциклах

вот старик и старуха, цыгане

слепые, с золотыми зубами

лежат уютно в скошенной траве, как на диване

вот дикие загорелые мальчики идут через брод, ныряют в водовороте

пантелей раздевается при всем народе

черные блохи живут на пьянице и уроде

и все движется в солнечном хороводе

пантелей, старики, мотоциклы и стаи блох

а за деревьями, над холмом, с радугой над головой стоит незаметный боох

 

***

Поэтесса с редким постоянством пишет об окружающей ее повседневности, но эта повседневность не будничная, а облагороженная прикосновением ее пера, приподнятая над суетой, проникнутая высокой духовностью и, благодаря постоянным историческим экскурсам и реминисценциям из классики, приобретающая особое измерение.

белая бэлла думала, что у нее в голове тараканы

бедная бэлла с чувством вины лежит

вокруг бутылки и стаканы

здравствуйте, друзья мои, бомжи, алкоголики и наркоманы

это жизнь такая у бэллы, у нее трагедии и сердечные раны

бывшая бэлла думала, что у нее в голове гвозди

пила, молотки и прочие инструменты

люди вокруг смешные и злые, как клоун krusty

как репортажи в новостях, как свастики

это жизнь такая у бэллы, душевные страсти

бледная бэлла рыдала

во сне летала, пела и танцевала

шептала, шила и вышивала

сто раз умирала – не умерла

так с полуночи и до утра

у бэллы в голове дыра

 

***

вот и ты, дорогая, стала стареть….

 

вот и я, дорогая, стала стареть

теплую одежду купила и войлочные сапоги

я бы вытерпела морозы, научилась терпеть терпеть

сердце сердце мертвое мерзлое, ледяные зрачки и круги

под глазами

такие инопланетные черные угольные

глаза заплаканные

короче, ты поняла

глаза мокрые мокрыми кулачками вытереть тереть тереть

вот только я не стала такая же, как ты, блядь

волосы по-прежнему перстами расчесываю, косу плету

никому себя не позволяю руками мять

никому даже мысли свои не доверила, не то что свою наготу

вся такая гордая в двуспальной кровати лежу одна

две подушки у меня, собачка плюшевая и оранжевый ночник

с тоской смотрю на телефонные провода

в стаканчике бурлит газированная вода

я лежу как ретропорнозвезда

без белья

без семени

без семьи

мы с собачкой плюшевой лежим такие одни

а в окне дискотечная музыка и неоновые огни

 

человек

вот и она наконец-то стала кому-то нужна

нежная баба – бусы и кружева

не мертвая но уже не жива

жирная старая жаба – думала про себя

стала кому-то нужна

человека нашла

три года ходила

все закоулки осмотрела все мусорки обошла

ноги стерла в кровь руки обожгла

не швея вроде а в сердце игла

мелкими стежками ерзает крестиком вышивает

без устали

сердце сердце болит ранки не заживают

и вот теперь человек есть у нее

сидит за столом перед вином сидит перед тарелкой

вот у человека есть и ложка и бритва и сотовый телефон

и что это ее человек знают теперь соседи над люстрой и за стенкой

человек сидит сидит за столом

то улыбнется то нахмурит брови

птицы им любуются стоят на пороге

заглядывают в окно бывшие подруги

а в сердце иголка шевелится вышивает

шепчет невнятно то ли “береги” то ли “беги”

вот такие нитки иголки носки утюги и кастрюльки пышные булки и сладкие пироги

 

magazines.gorky.media

Александр Анашевич – биография, книги, отзывы, цитаты

Писать рецензии на стихотворения для меня совершенно невозможная вещь, сплошное окаянство. Обычно я их воспринимаю как подводные течения субъективных ассоциаций и желаний автора, как потоки авторских метафор, настолько глубинно и многозначно связанных с восприятием себя и жизни, что им просто по определению нельзя давать оценки - их можно созерцать, им можно внимать, на них можно оттачивать собственное эстетическое чувство, их можно пробовать на вкус, ими можно проникаться или спотыкаться о них… но вот оценивать - нет. Но иногда всё же хочется высказаться «по поводу», поэтому - прочла и говорю.

Случайно натолкнувшись на этот сборник в «Фаланстере» и едва пролистав его, я почувствовала в себе тихие приливы воспоминаний о долгих и удивительно увлекательных диалогах с одним, к сожалению, уже ушедшим человеком – знатоком философии и поэзии, знатоком жизни, знатоком человеческой натуры. Наши жадные и бесконечные разговоры были обо всём сразу – о Вернадском, о Космосе, о смеховой культуре Средневековья, о беличьих гнёздах, о лебединых стаях, о ликах и личинах, о происхождении языков, о физиологии поцелуя и символике кельтского креста… Рассказывая о чём-то, он мог наизусть цитировать самых разных поэтов, в том числе и совершенно мне неизвестных и абсолютно не вписывавшихся в его изысканную интеллигентность. И вот однажды в садике СПбГУ, в котором мы прогуливались, шурша осенними листьями, и прозвучал фрагмент о собаке Павлова, который приведен в аннотации: «Собака Павлова, как все ее подруги, попала в ад, застряла в первом круге…». Вокруг меня сновали люди, шелестели страницы, в окно стучали капли дождя, гитарным перебором шли эсэмэски, а я ловила взглядом строчки и мысленно переносилась в тот диалог. Собственно, я и купила книгу только из-за него.

Дома в порядке ликвидации поэтической неграмотности я прочитала сборник, а потом - всё, что нашла, об А. Анашевиче (¡фамилия автора!). Оказывается, его поэзию сравнивали с испанским барокко и бахтинской карнавальностью, приписывали ему «постморальность» («а он тебя любил, лили марлен / с огромным х… до колен»), неосентиментализм («и вся земля горит, все дымит / пульсирует, чадит / все комплексы: Элеонора и Эдип…») и даже андрогинизм («в каждом камне много всего / только ты не увидишь и надо ли тебе знать / ты ведь женщина и у тебя / в голове между ног - ничего-ничего»).

Но хотя, действительно, в этой поэзии есть и провокационный маньеризм, и «смертоносная вычурность», и сомнамбулическая вязкость персонажей, и хрупкая прозрачность мира, моя душа её до конца принять не смогла. Для меня в ней форма и содержание переживают какой-то период полураспада, затрудняющий пересечение смысловых траекторий и создающий впечатление ужина в нечистой анатомичке. Наверное, можно и грязным скальпелем пьяного хирурга препарировать реальность, но я почему-то жду от поэзии взмывания вверх, озноба от пронзительности метафоры, даже если она жалит сердце острым шипом, тихих созерцаний и эмоциональной наполненности. Ничего этого книга, увы, мне не дала. Так что «Кальдерон из Воронежа» и его autos sacramentales меня не впечатлили.

www.livelib.ru

Про Марту и Марата. Александр Анашевич. Василиск, №7 — ЛитБук

Александр Анашевич родился в 1971 г.  Поэт и драматург, работает журналистом, живет в Воронеже. Автор книг «Столько ловушек» (М.: АРГО-РИСК, 1997), «Сигналы сирены» (СПб.: Митин Журнал; BoreyArtCenter, 1999), «Театральный роман» (совместно с Еленой Фанайловой, М.: Изд-во Р.Элинина, 1999), «Неприятное кино» (М.: ОГИ, 2001), «Фрагменты королевства» (М.: Новое литературное обозрение, 2002). Шорт-лист Премии Андрея Белого 1999 и 2001 гг.

про марту и марата: совместные пытки
четыре дороги
у нее плетки, у него схватки

где-то в середине марта
марта впрыгнула в марата
марта счастлива и рада
открылись врата   [   ]

 

INTRO

цыган развратник и конокрад
пьяный марат
правильная вся такая не терпит разврата
нежная марта
бывало марат всовывал впихивал в марту
но все изменилось все это видели так легла карта
марта впрыгнула в марата

вот марат пошел красть коней
марта в марате беснуется дикие песни поет
печень топчет сердце ногтями рвет
все яростней все сильней до кровяных огней
а в тех краях праздник бесплатная выпивка салют
у марата рубашка наизнанку
и всем понятно что сегодня он не выживет его убьют
марта в марате сидит поджала ноги
перед ними четыре дороги

 

ЯБЛОЧНАЯ

вот девочка с прошлогодним яблоком в руке идет
симулирует слабоумие
слюна течет не закрывается рот
огромная луна на небе полнолуние
девочка еще несет черных хлеб и квас
рядом кошка облезлая, левый глаз черный
выклевали птицы правый глаз

черныя яблоки лежат на снегу
и девочка легла в снег кусает яблоко
говорит убейте меня
буду боль терпеть лежать никуда не убегу
стану землей змеей деревом говорящей яблоней
я ведь совсем сирота мои родители еще не родились
а прошлогодние яблоки бесшумно падали на дорогу и вокруг земли катились

 

ВОЕННАЯ

вот игнат раскаленной дорогой едет
перепрыгивает кочки болота
отвешивает невидимому генералу поклоны
на грязном волосатом животе
фрагменты живой иконы
с демонами движется воевать
сжимает кулаки шепчет:
«нас целая рать
нас рать нас рать»
краснеет бледнеет
вспоминает мать

игнат медную пулю под язык кладет
горячую ее не выплевывает сосет
прячет пулю под языком кричит не открывая рта
худеет день ото дня
медная пуля несытная еда
с неба падает звезда
а потом еще одна звезда
с неба падает луна

но игнат все еще с демонами идет воевать

злые люди
кошкам глаза выкалывали
хлеб топтали
сироту голодную ебали
добрый игнат всех победил
сироту усыновил
гладит сиротку по голове говорит:
«всех смогу защитить демонов изведу никого в беду не дам»
вот такой геройский колорит
а марат с мартой согбенные плетутся по игнатовым следам

 

ГОЛЕМСКАЯ

ехали евреи на велосипеде
а за ними голем
шаркает ногами не поднимая колен
идет лесом идет полем
глиняными кулаками людям грозит по пустынной дороге гонит
а люди то разбегаются от него то с вилами идут за ним
а над холмом в тот момент расцветает блистает новый ерусалим
и это великое счастье
и голем хоть глух и нем
видит светлый город и разваливается на части

 

ЭТАПНАЯ

полюбила маша девку городскую
приревновала к деревянному столбу
выпила для храбрости горькой
сделала ей дырку во лбу
во лбу дырка кровяная сияла как звезда
едут в оршу поезда

маша на поезде сидит верстовым столбам как знакомым машет
не рыдает не грустит а поет и пляшет
быстро домчал поезд машу до крутого поворота
и лежит она теперь как живая на алых камнях
вся нарядная вся из народа
марат с мартой мимо прошли потупив глаза
надо дальше идти идти души и шкурки свои спасать

 

FINALE

колесо катится, за колесом без колеса бричка
под землей червяк шевелится
в небе трепещет птичка
а на перекрестке четырех дорог
где говорящая яблоня растет
марат с черной мокротою выплюнул марту и
безжалостно плевок ногой растер

вот и открылись врата [   ]
марта счастлива и рада

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать

litbook.ru


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.