Аксельрод елена стихи


Все стихи Елены Аксельрод

Из поэмы «Осень 1915» (Беженцы)

 

1

Измученная мать плетётся на вокзал

И к поездам взывает о спасенье.

Бреду за нею, голоден и мал,

В её слезах и вера, и терпенье.

 

Своих пожитков маме не собрать –

Раскидан по вагонам скарб убогий…

Зачем худые руки простирать

К безмолвной окровавленной дороге!

 

Куда-то убирают мертвеца,

Слепая пуля пролетает мимо.

Приговорённый вечер ждёт конца

И дышит дымом.

 

2

Только мы отъехали от Вильно –

Мать, не вскрикнув, родила ребенка.

Он ворочался в соломе пыльной

И кричал отчаянно и звонко.

 

Мы ведём дорожным знакам счёт,

Повторяем городков названья…

Поезд замирает и встаёт.

Долгие минуты ожиданья.

 

Все тесней сбиваемся в кружок.

Замерзает месяц над дорогой.

Если бы нам кто-нибудь помог,

Приказал бы паровозу: «Трогай!»

 

Беспросветна, бесконечна ночь.

Лишь кричит малыш неугомонный.

И никто не хочет нам помочь,

Сдвинуть с места сонные вагоны.

 

3

Молчание. День уходящий затих.

Солнце на нитях висит золотых.

 

Чтоб люди не плакали, не горевали,

Со всеми, как солнце, прощусь без печали.

 

И вот за окошком рассеялся дым,

Рукой помахал я и вновь недвижим.

 

Молчание. День уходящий затих.

Солнце на нитях висит золотых.

 

4

Ночь долга. Покой. Дремота.

Плач колёс. Шуршит солома.

Может быть, горюет кто-то,

Что меня давно нет дома…

 

Я потру стекло рукою –

Где же прячется рассвет?

И опять глаза закрою

И поникну – дня всё нет…

 

Звёздный свет во мраке тонет.

Неподвижен взгляд немой.

Просижу всю ночь в вагоне…

Возвратимся ли домой?

 

Ночь долга. Покой. Дремота.

Плач колёс. Шуршит солома.

Может быть, горюет кто-то,

Что меня давно нет дома…

 

1923 –1924

45ll.net

Елена Аксельрод. Детские стихи | Материнство

Елена Аксельрод – известный поэт, автор лирических сборников: «Окно на север» (1976), «Лодка на снегу» (1986), «Стихи» (1992), «В другом окне» (1994), «Лирика» (1997)… Также она написала книгу об отце – «Меир Аксельрод» (1993), переводила стихи и прозу с идиш, немецкого, румынского… С 1991 года живет в Израиле. Член международного Пен-клуба. Лауреат премии Союза русскоязычных писателей Израиля за 1995 год.

НА ТРАВУ ЛЕГЛА КОЗА

На траву легла коза.
Над козой гремит гроза.
Скорчилась верёвка
Чёрною подковкой.
В три окошка смотрит дом
На деревья под дождём.
Я сижу в одном окне,
Ливень нравится мне.
Бабушка сидит в другом
И ругает громкий гром.
В третьем сохнет кошка –
Мокрая одёжка.
Только как же мы в грозу
Все забыли про козу?

ВАНЬКА-ВСТАНЬКА И САНЬКА-СПАНЬКА

Все знакомы с Ванькой-Встанькой,
Но не знают Саньки-Спаньки.
Ваньку не уложишь спать,
Саньку не заставишь встать.
Не лежится Ваньке-Встаньке,
Сладко спится Саньке-Спаньке.
Ванька всё спешит куда-то,
На рассвете будит брата,
Санькину трясет кровать:
– Хватит, Санька-Спанька, спать!

Если б этот Ванька-Встанька
Был хотя б немножко Спанькой,
Если б этот Санька-Спанька
Был хотя б немножко Встанькой,
Не было тогда бы Встаньки,
Не было тогда бы Спаньки –
Был тогда бы просто Ванька,
Был тогда бы просто Санька.

ТРИ ТРАВИНКИ

Травинки между гор росли
Без дождика, в жаре, в пыли.
Три серые травинки
Тонки, как паутинки.
Дивится камень горный:
– Малы, но как упорны!

ПРО ТАПИРА

Тапир слона копировал.
Нос не дорос тапировый.

ВСТРЕЧА

Подружку просит пёс цепной:
– Облай кого-нибудь со мной!
А та в ответ хвостом виляет
И даже на котов не лает.
Видать, другое воспитание,
А может быть, не то питание.

В МОРЕ МЫЛСЯ ВЕЛИКАН

Над водой стоял туман.
В море мылся великан.
Мыла целый магазин
Израсходовал один.
Прямо в нас швырял он мыло,
Мыло пенилось и плыло,
Мыло море побелило,
Море злилось и бурлило:
Рассердил его буян –
Чистоплотный великан.

КОЧЕРЫЖКА И МУРАВЬИШКА

Кличет войско муравьишка:
– На дороге кочерыжка!
Муравьиный генерал
Кочерыжку штурмом брал.
С ним братишки-муравьишки…
Вот и крышка кочерыжке.

Я СОВУ ЖАЛЕЮ

Дремлют на кушетке
Ослик и медведь,
А сове на ветке
До утра сидеть –
До утра сидеть,
В темноту глядеть.

Я сову жалею.
Я совею с нею.

Дата публикации 15.09.2009
Автор статьи: Елена Аксельрод

materinstvo.ru

Читать книгу Меж двух пожаров: Стихи разных лет Елены Аксельрод : онлайн чтение

Елена Аксельрод

Меж двух пожаров: Стихи разных лет

ОТКРОВЕННЫЙ ГОЛОС ЕЛЕНЫ АКСЕЛЬРОД


…Отчаянье и забвенье,
Немые тюремные стены —
Лишь музыка, только пенье,
Лишь голос мой откровенный… —

так сказать о себе может лишь тот, кто не допускает ни грана фальши ни в мыслях, ни в слове. Ни в сокровенных мыслях, ни в поэтическом слове.

Это не кокетство, не игра, не поэтический образ, скорее – признание. И не публичное, площадное, а интимное, себе своими стихами нашептанное.

Себе – нашептанное, нами – услышанное.

Себе, потому что степень откровенности наивысшая. Это уже и не откровенность даже, а откровение – как акт покаяния, сопричастности, незабвения.

Поэт Николай Панченко написал когда-то, еще в семидесятых: «Поэзия Елены Аксельрод – это судьба человека, положенная на стихи». Судьба Елены Аксельрод. И моя судьба. И ваша. И судьба нашего народа.

Доверительность, с которой Елена обращается к нам, предельна, порою кажется – запредельна. Так открыть свою душу может лишь очень доверчивый и мужественный человек. Мужественный – в своей почти детской незащищенности. Может быть, поэтому ее тихий голос звучит как свой, внутренний, и все узнаваемо, даже то, чего не видел, не знаешь, но почему-то чувствуешь и понимаешь.

Стихи Елены Аксельрод как камертон. По ним можно выверять непростую мелодию песни российского еврейства. В этой песне извечные еврейские грусть и печаль, переплетаясь с искони русской тоской, помножены на тоску и печаль и по России, и по Земле Обетованной.

«Я – возвращенка, я – изгнанница». Может ли быть что-то трагичнее этого? Щемит сердце от боли. И чувствуешь боль поэта, прорывающуюся сквозь неброскую сдержанность слова. Почти каждая строка точна, как математическая формула, почти в каждой слышится мудрость души, не познавшей, но познающей мир болезненно, глубоко и просветленно. Вот, попав в «город вечный», Елена Аксельрод поняла, что «жизнь после смерти есть». И сразу же вслед за этим пришло горькое осознание того, что «больше полувека жила, не зная, что в раю больней…». А вот ей открылась иная тайна: «Грань угасанья ярка, / Грань угасанья прекрасна». А вот – признание в любви, не скороспелое, легкодумное, но выстраданное: «Восток иудейский – вторая любовь и беда». И наконец – прямое обращение к тем, кому распахнула душу, кого впустила в себя: «Я не хочу, чтоб меня забывали…»

И хочется заверить: «не забудем», как на цветаевское отчаянное «…Еще меня любите за то…» – все время хочется кричать запоздало: «Любим! любим!»

Болью и любовью пронизаны все стихи Елены Аксельрод – подлинной болью и непоказной любовью. Это чувствуешь сразу и безошибочно – биением собственного сердца, отзывающегося на каждое слово поэта своим, сокровенным, созвучным.

Есть у Елены Аксельрод строфа, пронзающая предельной смысловой и эмоциональной точностью. Лучше не скажешь. Но какого мужества требовало каждое слово, написанное кровью сердца, если даже глазами читать больно, и в горле саднит, и перехватывает дыхание. И если не в первый раз читаешь, а знаешь наизусть, все равно больно, потому что всякий раз по живому.


Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, чем всей душой срослась,
С чужбиной нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.

В 1976 году сказано… Или сегодня?… Или пять тысяч лет назад?…

Рада Полищук

* * *

Вечерних улиц неуверенных,
Себя не помнящих, потерянных,
Я стала избегать не вдруг.
Мой дом беднел родными лицами,
И над фонарными грибницами
Бледнел подслеповатый круг.

Бегом по лестнице – и в логово.
Как выстрел, дверца лифта хлопала,
Мешая ночь перескочить.
Чего ждала, сама не ведала,
Но повела молитва дедова -
Надежды рвущаяся нить.

И привела. И нить всё тянется.
Я возвращенка, я изгнанница.
Не знаю, сколько мне веков.
А солнце, за день постаревшее,
Садится в кресло прогоревшее
Меж каменных пуховиков.

1992

РАССВЕТ БЫЛ МЕДЛЕННЫМ

1963–1968

ЦЕПИ ДОРОГ
...

В пустынную вечность ныряют века
Под зорким надзором кнута и штыка.
Из поэмы
1

Всю ночь скребется дождь.
К стеклу прижавшись, дышит.
Следит за мной,
как пес сторожевой.
Одна я. Только дождь
о чем-то спорит с крышей.
Ты где-то за дождем,
невидимый, чужой.

Ты за дождем. Один.
Всю ночь он осторожно
стучит в твое окно.
Он рядом. Он живой.
И одиночество
не так уж безнадёжно:
у нас есть общий дождь
и я пока – с тобой.

1965

2

Ты прошел этот срок
по канатам дорог
меж Бутыркой и Колымой.
Цепи дорог,
цепи дорог
связали тебя со мной.

Крепкие цепи —
восемь лет.
Цепи, которых прочнее нет, —
я – здесь, а ты – там.
Вот он ответ
нá восемь лет,
вот он ответ
нá восемь бед —
я здесь, а ты – там.

Цепи, связавшие нас с тобой,
в прах разлетелись,
вернулся чужой, —
я – здесь, а ты – там.
Бежала бы следом,
да путь твой неведом:
я – здесь, а ты – там…

3

Прошу вас, дети, будьте непослушны!
Пока не поздно, будьте непослушны.
Непослушанья, дерзости запас
Расходуйте скорее, не скупясь.
Неосторожны будьте и храбры
И нарушайте правила игры.
Пусть, выросшие, мы твердим урок,
Знать правила должны мы назубок.
Очерчен строго жестких правил круг.
И в том кругу и недруг наш, и друг.
Тому, кто выйдет за пределы круга,
Придется в этой жизни ох как круто.
По правилам молчим и говорим,
По правилам святым огнем горим.
И в драку с другом лезем мы послушно.

Ей-богу, дети, слушаться не нужно.

1963

4

Случайных лиц,
случайных глаз
столпотворенье.
Мне б только память, память —
что мне зренье!
Гул пересудов
как жужжанье мух.
Мне б только память, память —
что мне слух!

Коловращенье
слов, улыбок, глаз…
Слушки и шепотки,
что мне вас!
И только об одном
у дней прошу я долгих —
Чтоб в памяти твой взгляд
однажды не погас,
Чтоб в слухах о тебе,
в разноголосых толках
Однажды в памяти
твой голос не умолкнул…

1965

5

Моя страна моих друзей крадет.
И что ей за корысть в моем сиротстве?
Того она согнет, того сошлет,
Тому отвалит от своих щедрот —
Пусть бьется в верноподданном юродстве.

Ограбила меня моя страна.
Чем больше я могу, тем меньше смею.
Как в юности душа обнажена.
Как в старости душа обожжена.
Кричать бы впору мне, а я немею.

1968

ЗДЕСЬ ЖИЛ УКРОЩЕННЫЙ ПОЭТ
1

У моря и озер, в лесах моих сосновых
Мы с Музой радостны, но радостны – одни…
Игорь Северянин

В соснах шуршит рассвет.
Здесь жил укрощенный поэт.

Казалось, ничем не взволнована
Эта прибрежная тишь,
Небо молчит, разлиновано
Черепицей исправных крыш.

Овчарки глядят надменно
И презирают лай.
В парке трава по колено.
Благословенный край!

Что ж так спешит, однако,
В сеть угодить салака,
О чем поутру на причале
Чайки чумные кричали?
Мешается запах соли,
Рыбьей недолгой доли
С одышкой тучной сирени
В пышном безлюдье мая…

Музы нарядной смиренье,
Песня звучно-немая.

2

Рассвет был медленным,
Дождями отягченным,
К поселку неохотно снисходил.
Прихрамывая на асфальте черном,
Он облаками дымными кадил.
Плечом к закрытым окнам припадая,
Дурачил, убаюкивал меня.
А сам-то знал он, сила в нем какая.
Он знал, что в нем
Неотвратимость дня.

Тойла, 1965

СТАРУХИ

По вечерам заливался звонок.
Сходились старухи, тянули чаек.

Накинув на плечи серые шали,
Долго, степенно в лото играли.

Цифры прыгали по квартире:
Пять, восемнадцать, двадцать четыре.

Не годы, а цифры, а знаки – как просто:
Семьдесят, семьдесят пять, девяносто…

Старухи влезали в большие пальто
И шли по домам, позабыв о лото.

Им ночи бессонные не скоротать,
Им ночью не цифры, а годы считать:

Семьдесят, семьдесят пять, девяносто:
Как тяжко, как близко, как страшно, как просто…

1963

СИДЕЛ ЧЕЛОВЕК НА ДОРОГЕ

Ю. Тимофееву


Сидел человек на дороге,
Сидел на большой дороге,
Сидел на проезжей дороге
И говорил, говорил…

Шли по дороге женщины,
И говорил он женщинам:
– Как хороши вы, женщины,
Женщины, вы прекрасны!

Нравилось это женщинам,
И улыбались женщины,
И уходили женщины,
В себя ненадолго поверив.

Шли по дороге мужчины,
Он говорил мужчинам:
– Как вы сильны, мужчины,
Горы вам воротить!

Нравилось это мужчинам,
И улыбались мужчины,
И уходили мужчины
Твердым решительным шагом.

Мужчины встречали женщин,
И обнимали женщины,
И целовали женщин,
И вместе смеялись над ним:

– Сидит, чудак, на дороге,
Сидит на большой дороге,
Сидит на проезжей дороге
И говорит, говорит…

1963

* * *

Шедевры вéдомы – творцы ведóмы.
Пророка нет в отечестве своем.
Почудятся непрошенные громы —
Так свет погасим, крепко дверь замкнем.
Нам жить на кузне рукотворных молний,
Хоть пламя ест глаза и пальцы жжет.
А если непокорный гром не молкнет,
Так пусть его – у нас громоотвод,
Да и любой замком немедля щелкнет,
Отгородясь от нечестивых вод.

1968

ПЕРВОЕ ПРОЩАНИЕ

1969–1974

* * *

Когда же, когда это было?
За валом охотился вал,
Всю бухту болтало, знобило,
Причал, как шакал, завывал.

И псы словно остервенели,
Горланили стаи ворон.
Ворочались люди в постели,
Латая разорванный сон.

Усильем, как ночь эта, длинным
Пыталась я выдворить страх,
Не думать о том, что сулит нам
Рассвет в наших первых горах.

1969

* * *

И здесь обманчива весна,
И здесь она непостоянна.
Беда моя, моя вина,
Что ей доверилась я рано.
Который день стекло окна
Так мутно, как стекло стакана
Из-под вчерашнего вина.
Но вижу я издалека:
Стоит девчушка на балконе
И вверх глядит, на облака,
Навстречу им раскрыв ладони.
В ее доверчивости тонет
Ночных предчувствий хоровод,
И только облака – вразлет.

1969

* * *

Стремительно взвивается дорога.
Обрыв, обвал – и будущего нет.
Но не смотри так пристально, так строго,
Даст Бог и нам еще десяток лет.
Десяток лет – не вместе, не отдельно.
Не лучше ли десяток общих дней?
Да если бы… Разменян срок недельный,
И с каждым утром на день мы бедней.
Отмерены нам общие рассветы
Не слишком тороватою рукой,
В не-встречи заготовлены билеты,
Сменилось море медленной рекой
Воспоминаний…

1969

* * *

Ты мучился, думал, рядил и гадал,
Надумал, решился, свободу мне дал.
Свободу ты дал мне холодную,
Ненужную, безысходную.

Так русло свободно, расставшись с водой,
Земля, что простилась с травой молодой.
Да только была бы тебе незнакома
Пустая свобода остывшего дома.

1970

* * *

Снова мерещится
Осень-изменщица,
Мечется, чахнет листва.
Все перемелется,
Только б осмелиться
В дело пустить жернова.

Прописи нищие,
Станьте мне пищею,
Дайте уверовать в вас.
Мудрость житейская,
Куцая, тесная,
Угол мне сдай хоть на час.

Что же не спится мне?
Черными спицами
Ночи мой сон ворошат.
Вечные истины
Жухлыми листьями
У изголовья шуршат.

1970

* * *

Холодное солнце сквозь ватные своды.
Твой профиль размыт. Я в поступках вольна.
Покой и печаль пустоты и свободы.
Такой мне запомнится эта весна.

Любви уходящей глухая враждебность
И дождь смертоносный по снежной броне.
Болезни целебность, молчанья целебность —
Таким этот месяц запомнится мне.

Беду приняла. Что посулы да слухи?
Не страшен мороз, не опасна метель.
Текут переулки. Глаза мои сухи.
Таким мне запомнится этот апрель.

Предчувствие встречи, предчувствие краха.
Дробь ливня, стук сердца и ночи без сна.
И вот она – встреча,
И вот она – плаха.
Так вот какова она – эта весна.

1970

* * *

Два года звезды падали с небес
За палисады, за дома и лес.
Они спешили с высоты сорваться,
Чтоб я сумела загадать желанье:
Всегда одно – с тобой не расставаться,
Всегда одно – с тобой продлить свиданье.

Смотрю в окно за черные кусты
И вижу вновь, как стену темноты
Звезды падучей разрезает свет…
А у меня желаний больше нет.

Что мне теперь звезда чужая эта?
Не вспыхнуть ей твоею сигаретой.
Что мне теперь внезапный этот свет,
Когда тебя на свете больше нет!

1971

МОЛИТВА

Всевышний! К тебе я с молитвой одной!
Пусть будет беда моя глубже колодца,
Но пусть она будет моею бедой,
Пусть тех, кто мне дорог, она не коснется.

Мой Боже! Пускай твоя кара строга,
Но только с улыбкой не дай мне расстаться,
Чтоб те, кому я до сих пор дорога,
О боли моей не могли догадаться.

Пускай моя доля – неволя и страх,
Ты сердце мне высуши, если угодно,
Да только и высуши слезы в глазах,
Чтоб рядом со мною дышали свободно.

1971

* * *

Ах, щебет, щебет, щебет,
Ах, лепет за окном!
Там кто-то дом свой лепит, —
Надолго ль этот дом?

И май мне душу ранит.
Теплы и ясны дни.
Ах, май, рассветом ранним
Покой мой не спугни.

Дел у тебя немало,
Мой милосердный май…
О том, что потеряла,
Ты не напоминай.

Журчаньем, пересвистом
Настигни, оглуши.
Я верю: в мае чистом
Бессмертие души.

1971

* * *

Мне память что-то шепчет еле внятно —
Июль… Потеки бронзовой смолы.
Пруда слегка подкрашенные пятна
Едва видны сквозь хвою и стволы.

Но озаренье вдруг, но вдруг находка,
Из прошлого то день, то час краду…
И ярко-синяя мелькает лодка
На тусклом замутившемся пруду.

Слова твои я слушаю без боли,
Простой ответ на вечный мой вопрос…
И ясное вдали желтеет поле,
На нем черны лишь несколько полос.

1973

* * *

Жесткие, хмурые ели,
Снег все бледней и бледней.
Тихий ты мой, неужели
Плакали вьюги в апреле,
Двинуться реки не смели,
Памяти верны твоей?

Но отчего ж так задорно
Кто-то свистит за окном,
Будто совсем не зазорно
Думать о том, как узорно,
Весело как и просторно
В мире, уже не твоем?…

1973

* * *

Стремглав волна бежала к нам,
А мы, в руке рука,
Сходили с гор, равны богам,
Заносчивы слегка.

Ты брызгам подставлял лицо,
И мартовский прибой
Трепал скупое пальтецо,
Заигрывал с тобой.

А в парке репродуктор пел
Про старенький причал,
Не забывать его велел
И душу надрывал…

Ах, как мелодия чиста,
Ах, как миндаль цветет!..
Молчит гранитная плита,
Скрипит весенний лед.

1973

ЗАГАДОЧНАЯ КАРТИНКА

Голые черные ветки —
Загадочная картинка.
Задача: найти твой профиль.
Контур, изогнутый ветром,
Над ним чуть заметный штрих —
И я тебя вижу, а рядом
Другой, непрошеный профиль,
Я знать его не хотела,
Но тополь меня не щадил.

Загадочная картинка —
Что она означает?
Может, в сплетении веток
Та сторона бытия?
Как они изогнутся,
С кем окажусь я рядом —
Так ли все это важно?
Лишь бы стояло дерево
И рисовало загадки
Тонкими карандашами
На ватмане голубом.

1973

ЖЕНЩИНА ЕЗДИЛА НА ЭЛЕКТРИЧКЕ
...

Только б годы продлить твои, мама!
Я прошу тебя: ты не седей!

Сергей Дрофенко

1

Женщина ездила на электричке,
Отогревалась в вагонах пустых.
В снег подмосковный роняла спички.
Стоя курила. Погост был тих.

После брела по дороге безлюдной.
Пять часов вечера – будто ночь.
Еле мигает фонарь непробудный.
Годы и горе… Скорее, прочь!

Как ее в город гнало нетерпенье,
В спину глядел заметенный погост.
Трудно взбиралась по скользким ступеням
На станционный дощатый мост.

Не замечая пути, возвращалась
К письмам, портретам, к звенящей тоске.
Ночь проворочавшись, с домом прощалась,
И на вокзал – две гвоздики в руке.

Долго ль осталось? Недолго, немного.
Лето и осень. Одно. Одна.
Последняя к первому снегу дорога.
Стайка соседок. И – тишина.

2. Песня

– Скажи мне, скажи мне, сыночек,
Где они, где твои ночи,
Где пропадаешь, сынок…
– Мама, я одинок.

– Скажи, где проводишь ты дни,
Хоть ниточку протяни.
Искать тебя сбилась с ног…
– Мама, я одинок.

– И я без тебя одна.
Ни отдыха нет, ни сна.
Зову тебя день и ночь.
– Как тебе, мама, помочь?

– К себе позови, родной.
Сколько мне быть одной?
И солнце больше не греет…
– Иди ко мне, мама, скорее.

– Пришла я к тебе, сыночек.
Как беспросветны ночи,
Как ты глубóко, высóко…
– Мама, спасибо, родная,
Теперь не так одиноко.

1973

НЕЛЮШКА
...

Юрию Вронскому

1

С тобой, деревня Нелюшка,
Осталась мне неделюшка,
Неделюшка-постелюшка
На сене золотом,
Там, где озера строенны,
Спят лодки кверху дном,
Там, где дожди настояны
На молоке парном,
Одни шмели там – воины
Да нерадивый гром.
Там небеса таинственны,
Там вечером в час пик
Гудит-кряхтит единственный
Родимый грузовик.
Внушает всем почтение
Коров небрежный ход,
Ценя свое значение,
Они бредут вразброд.
Коров в той чудо-Нелюшке
Пасет Иван-дурак,
Умнеет он во хмелюшке,
А выпить не дурак.
С потешкой входит в избы он,
И стопка враз полна,
И перед телевизором
Сидит он допоздна.
А я в деревне северной,
Холмистой, чистой, клеверной
И без вина хмельна.
2. В Нелюшке на закате

Стекло под ветром дребезжало,
И драли горло петухи.
В моем окне листва дрожала,
Кренился тонкий ствол ольхи.

Гроза вдруг чиркнула зарницей,
Над черным бором грохоча.
Хозяйка терла половицы,
Ворча и ведрами бренча.

К ней постучались два соседа,
И у дощатого стола
За рюмкой потекла беседа,
И я к столу звана была.

Но по молчанью я томилась,
Не находя его нигде…
И лодку испросив как милость,
Сошла я к розовой воде.

Багряный диск, надрезан тучей,
За рощу не спешил сползти.
А я благословила случай
И стала медленно грести.

Кто знает, может, мне в угоду
Гроза исчезла без следа,
Казалось, уходила в воду
И растворялась в ней беда.

Все длил закат свое горенье,
И было тихо и светло,
Чтоб хоть на вечер примиренье
Ко мне бесшумно снизошло.

3. Облако

Я в это облако могла войти, как в дом.
Оно сровнялось с кособоким складом,
На горизонте выгнулось холмом,
А горизонт был на дороге, рядом.

Я видела – из облака ко мне
Шла по дороге грустная корова,
За нею телка в пегой белизне
Возникла из-под облачного крова.

Мальчонка вышел, будто из дверей.
Воздушная гора пошевелилась —
И облачко бранящихся гусей
От облака большого отделилось.

Боялась я проникнуть в этот дом,
Чтобы ему не нанести урона…
Но мотороллер, пыль подняв столбом,
Воздушный замок снес бесцеремонно.

4. Чаепитие с осенью

И вот я миновала поворот,
Столкнулась с Осенью,
Ко мне идущей в гости.
Она несла мне полные забот,
Как закрома, вместительные горсти.

Дары ее свалив себе в подол,
В свою квартиру
Я вошла с ней вместе.
По-летнему мой дом
Был пуст и гол,
Белели чашки —
Куры на насесте.

Я стерла пыль,
Мы сели у стола,
Чаи гоняли и домашних ждали,
Считали неотложные дела
И до ночи о будущем гадали…

За тридевять земель
оконце под стрехой,
рябина над горбатым огородом.
Но избяной бревенчатый покой
еще мерещится за поворотом.

1970

НА ПОСЕЛЕНИИ

Ю. Даниэлю


Задула свечи я. Окно прозрело.
В него ввалилась желтая стена.
И неподвижная звезда горела,
Как я и он, не знающая сна.

Я в этой комнате, прозябшей, белой,
Нечастый гость – не дочь и не жена.
И снова я, как девочка, робела,
И жизнь моя казалась мне смешна.

Здесь мебель – подоконник, стул да свечи.
Во временном жилье, как на вокзале,
Сидели мы всю ночь. Худые плечи,
Взгляд испытующий и борозды вдоль щек
Который раз о том напоминали,
Чего я не могу и что он смог.

1970

КАКОЙ НЫНЧЕ ПРАЗДНИК
1

Какой нынче праздник? Кто так исступленно
Играет огнями на звонком пруду?
Кого кличут ветки речистого клена,
И что же я места себе не найду?

Какой невидимка стоит за спиною
И волосы треплет мне легкой рукой?
О чем говорит до заката со мною,
Как с птицами листья, как ветер с рекой?

Мне б только откликнуться, только поверить
В тот шепот, тот клекот, тот праздничный зов
И, слушая ветви и слушая ветер,
Учиться дышать, начиная с азов.

2

Безлюдье предвкушаю я как благо,
Когда меня из города уносит
Стремительное тело электрички
Туда, где над зиянием оврага
В сплетениях стволов возникнут лоси,
Усами будут шевелить колосья,
Где не над газом вспыхивают спички,
А чиркну – и такой зажгу закат,
Что разом озарятся лес и сад,
И мысли о тебе с негородской отвагой,
Забыв на них наложенный запрет,
Освобожденно вырвутся на свет.
3

Ветка парит стрекозою зеленой,
Села на лист стрекоза-коромысло,
Капли дождя, как ведерки, неся.
Остановилась я молча у склона,
Где над ложбиной бесстрашно повисла
Елка, монистами хвои тряся.
Цвета осеннего танец осиный,
Розовый ствол беспечальной осины,
Еж осторожный на ближней тропе…
Что же почудилось – пахнет бедою?
Дуб ли виной, не прикрытый корою —
Нищий старик в разодетой толпе,
Или беспечность ветки летящей,
Еж, что украдкой обед себе тащит,
Рыжего танца тревожный узор,
Медлящий дождь над горячею пылью,
Черный овраг с многолетнею гнилью
Или вчерашний пустой разговор?…

1972

НАТАЛЬЯ МИХАЙЛОВНА

В Туле старший помирает,
А она в Москве стирает —
На чужих людей стирает
И на младшего стирает.
Руки в кровь она стирает.

В Туле сын болезный пьет
И жену со страху бьет —
От больницы до больницы,
А потом опохмелиться,
От бутылки до бутылки —
Ждет от матери посылки.

Ох, стиральная доска,
Поминальная тоска!
Померла невестка в Туле.
Драит старая кастрюли —
У чужих людей кастрюли,
И у младшего – кастрюли.
От кастрюль да на вокзал —
Старший на поминки звал.
Отовсюду на три дня
Понаехала родня.
Сын – с поминок да в больницу,
А она опять в столицу,
Только на руках внучок —
Несмышленыш-грудничок.

Отпоила, откормила
В ясли внука снарядила,
Начисто полы отмыла —
У чужих людей отмыла,
И у младшего отмыла —
И в деревню к сестрам хворым.
Сестры хворые – с укором:
«Ты бы на зиму осталась,
Подсобила бы хоть малость…»
И картошка, и дрова —
Старая едва жива.

Нелегко далась картошка —
Подкатила неотложка,
Наконец сама в больнице,
Можно малость полениться!
Хоть болеть взаправду больно,
Только старая довольна,
Точно барыня лежала,
Лишь кручинилась, что мало —
Ей еще бы полденька.
Да ветрянка у внучка…

1972

* * *

Кто ты? Кто я?
Лишь смутная догадка,
которую додумать недосуг.
Лишь слово мельком,
только взгляд украдкой —
случайный отзвук, но еще не звук.

Лишь островок зеленый
меж сугробов,
сулящий нам далекое тепло.
Пока еще попытка, только проба.
Еще все холодно, еще бело.
Открытость летняя! А до нее-то —
и моросящий снег,
и скользкий наст…
Долга под серым пологом дремота,
лениво разлучающая нас.

1973

* * *

В. Леоновичу


Он независим – вольная душа.
От домогательств скучного рассудка
Плывет на утлом судне не спеша:
Прямые плечи, кожаная куртка.
Как в нем сжились и шляхтич, и мужик —
Он отрешенно всходит на подмостки,
И возникает не лицо, а лик,
И тогу вижу я, а не обноски.
Звучит его чуть выспренняя речь —
Стихи, стихи – о суета, изыди!
Но тога падает с упрямых плеч,
И в синем тренировочном прикиде
Ко мне заглядывает помолчать,
А если и сказать, то полуслово,
С которого поймем один другого,
Не надо спрашивать, не надо отвечать.

Не надо было… Где они, подмостки,
Как доски в той избе карельской, жестки,
И сколько лет ни лика, ни лица,
Ни полмолчания, ни полсловца…

1972, 2000

УЛИЦА ДАВИТАШВИЛИ
1. Похороны в Тбилиси

Озаренная мартовским солнцем,
По улице Давиташвили
Шла процессия похоронная.
Люди медленно двигались вниз,
Как будто сами причастные к смерти,
В землю сходили с неба,
Откуда стекала улица.
Шли строгие женщины
В черных узорных накидках,
Шли молчаливые,
В черных костюмах мужчины,
Я не видела слез, не слыхала рыданий,
Провожающих было много,
И ни одной машины,
Ни одного автобуса с траурным крепом.
Гроб открытый несли впереди,
Подставляя лицо покойного
Первым горячим лучам.
Был путь этот скорбный
Торжествен и долог,
Чтобы с собою унес уходящий
Как можно больше последнего солнца,
Чтобы его на прощанье,
Как можно щедрее
Весна обласкала.
2. В Квишхети перед грозой

Как отмели в излучине Куры,
Был желт на склоне солнечном теленок.
Вокруг желтели горы, как сыры.
Закат был тих, а воздух сух и звонок.

Как будто бы волна нас вдруг смела.
В трехслойных тучах чернота всплывала.
Хозяйка вниз теленка погнала,
Но дождь все медлил ухнуть с перевала.

Ошмёток сена, свившийся в клубок,
Вниз по дороге пыльной покатился,
И боров заспанный – в мазуте бок —
За ним вдогонку по шоссе пустился.

Спешили от грозы и мы с тобой.
В затылки нам грузовики гудели.
И дети, сбившись в черноглазый рой,
Нам, незнакомым, долго вслед глядели.

3. Застолье в Квишхети

Изе Орджоникидзе


Спрессованный уголь горы,
Курится небес половина.
Здесь грозы шумны, как пиры,
Как ливни, живительны вина.
Снисходит к нам гром-тамада
Раскатистым словом привета.
Мы пьем, чтоб в душе навсегда
Остались картвельское лето
И та, что из линий прямых,
Чья речь и движения резки,
А стих – и задумчив, и тих,
Как в дальних горах перелески.
Простишь ли мне, гром-тамада,
Что в этом раздольном застолье
Мой голос звучит без стыда,
Твое переняв своеволье?…

1972

ПАМЯТЬ ДЕТСТВА
1. На путях

Казахстанская пурга,
Вихрь семипалатинский.
Мы далёко от врага,
Я в платке да в платьице.

Маму за руку держу,
Ветер бьет нещадно.
В байке реденькой дрожу
И хочу обратно.

Как тянула маму я
В мерзлый рай теплушки!
Кипятка нальют друзья
В жестяные кружки.

И бежим мы вдоль путей,
Под вагоны лезем
И теплушкою своей,
Словно домом, грезим.

Паровоз уже гудел,
Руки к нам тянули,
И приветливо галдел
Наш печальный улей.

Белый вихрь чернят дымы,
И не видно станции…
Мама, а вернемся мы
Из эвакуации?

1971

2. Сон

Зелику Аксельроду


Я шла в трясине по колено,
Одна, окружена толпой.
По раскачавшейся вселенной
Куда брели мы вразнобой?
Какой-то мальчик большеглазый
Меня нечаянно толкнул,
И я заметила не сразу,
Что в топи вязкой он тонул,
Цепляясь за мою одежду…
А впереди маячил порт,
И пароход, даря надежду,
Белел, как именинный торт.
Мешок свой бросила я на пол
И села, прислонясь к стене.
Еще не подавали трапа,
И не спеша ты шел ко мне.
Спокойный и слегка усталый,
Негромко что-то мне сказал,
И с пола шаткого я встала,
И мы оставили вокзал.

И чьи-то вслед неслись проклятья,
Старушка тощим кулачком
Грозила мне. Но что понять я
Могла? Сквозь гарь, и дым, и гром
Я за тобою шла послушно,
Не сомневаясь и любя.
Да мне и в море будет душно,
Когда не будет там тебя…

Как в белом креме, в пышной пене
Без нас отчалил пароход.
Я шла вперед без опасений,
Еще не зная, что нас ждет,
Тревожного не слышу зова,
И нет ни горя, ни потерь,
Ты отступаешь в свет багровый,
Передо мной – спасеньем – дверь.
Я на пороге оглянулась.
Но где же ты? Простыл твой след.
Ты не проснулся. Я проснулась.

Где спишь ты тридцать с лишним лет?

1974

* * *

А если бы жил рядом Модильяни,
Ну, предположим, на Тверском бульваре, —
Какой была б судьба его созданий,
Его б ласкали или убивали?

Да как ни называйся отчий край,
За Божий дар не миновать расплаты.
Тверской бульвар или бульвар Распай —
Какая разница, где быть распятым?

1973

* * *

Усталый лист с нагих ветвей
Никак не мог упасть,
Хоть ощущал он все больней
Земли зовущей власть.

С него я не спускала глаз,
Но упустила миг,
Когда и он в ветвях погас —
Своей судьбы должник.

А небо двигалось в окне,
Смещаясь на восток.
Мой край холодный жил во мне,
Смещался, длился срок.

Я ощущала плотью всей
Земли зовущей власть.
Но с нищих, но с родных ветвей
Я не могла упасть.

1973

* * *

Ю. А.


И снова с тобою мы слушаем Баха,
Ах, друг мой нечаянный, певчая птаха.
В напевах твоих вертухаи да шмоны.
Так что же ты замер, как мальчик влюбленный?
Звенит клавесин и тоскует виола —
Что слышишь ты в них, летописец веселый?
Пастуший рожок и невинная грусть…
Все песни твои знаем мы наизусть.
Трубят в твоих песнях другие рога —
Луга оцепленные, злые снега,
Свистит в твоих песнях пурга Колымы…
Гармонию вечную слушаем мы
И плачем – вне времени, судеб и стран,
И ты не от спирта – от музыки пьян,
И мука восторга – блаженная мука,
И горькая память всесилием звука,
Всевластьем прекрасного укрощена.

Немая гитара стоит у окна.

1974

* * *

Апрельские причуды,
Незваный снегопад.
И ты невесть откуда —
Не муж, не друг, не брат.

Минутна откровенность —
Минутой дорожу.
Ах, временность, мгновенность,
Опять я вам служу.

Струится снег весенний
И голову кружит.
Не зная опасений,
На тополях лежит.

Лежит и вниз не смотрит,
Где гибнет белизна,
Где в свежих лужах мокнет
Земля черным-черна.

1974

ОКНО НА СЕВЕР

В окно мое солнце не любит смотреть,
Обходит его стороной.
Под вечер, как сельдь, угодившая в сеть,
Деревья блестят чешуей.
Ни всплеска, ни сполоха в заводи дня,
И лишь на закате горенье.
Неласковый север балует меня,
Дарит запоздалое зренье.

Я встану, к скупому окну подойду.
Давно бы вот так же глядеть,
Вбирая в себя с тишиною в ладу
Весеннюю тусклую медь,
Гасить суесловье в потоках дождя,
Хранить молчаливый мой дом,
Чтоб вспыхнуть однажды, с земли уходя,
Всю жизнь озарившим огнем.

1974

iknigi.net

Елена Аксельрод. Меж двух пожаров: Стихи разных лет

 
…Отчаянье и забвенье,
Немые тюремные стены —
Лишь музыка, только пенье,
Лишь голос мой откровенный… —
 
   так сказать о себе может лишь тот, кто не допускает ни грана фальши ни в мыслях, ни в слове. Ни в сокровенных мыслях, ни в поэтическом слове.
   Это не кокетство, не игра, не поэтический образ, скорее – признание. И не публичное, площадное, а интимное, себе своими стихами нашептанное.
   Себе – нашептанное, нами – услышанное.
   Себе, потому что степень откровенности наивысшая. Это уже и не откровенность даже, а откровение – как акт покаяния, сопричастности, незабвения.
   Поэт Николай Панченко написал когда-то, еще в семидесятых: «Поэзия Елены Аксельрод – это судьба человека, положенная на стихи». Судьба Елены Аксельрод. И моя судьба. И ваша. И судьба нашего народа.
   Доверительность, с которой Елена обращается к нам, предельна, порою кажется – запредельна. Так открыть свою душу может лишь очень доверчивый и мужественный человек. Мужественный – в своей почти детской незащищенности. Может быть, поэтому ее тихий голос звучит как свой, внутренний, и все узнаваемо, даже то, чего не видел, не знаешь, но почему-то чувствуешь и понимаешь.
   Стихи Елены Аксельрод как камертон. По ним можно выверять непростую мелодию песни российского еврейства. В этой песне извечные еврейские грусть и печаль, переплетаясь с искони русской тоской, помножены на тоску и печаль и по России, и по Земле Обетованной.
   «Я – возвращенка, я – изгнанница». Может ли быть что-то трагичнее этого? Щемит сердце от боли. И чувствуешь боль поэта, прорывающуюся сквозь неброскую сдержанность слова. Почти каждая строка точна, как математическая формула, почти в каждой слышится мудрость души, не познавшей, но познающей мир болезненно, глубоко и просветленно. Вот, попав в «город вечный», Елена Аксельрод поняла, что «жизнь после смерти есть». И сразу же вслед за этим пришло горькое осознание того, что «больше полувека жила, не зная, что в раю больней…». А вот ей открылась иная тайна: «Грань угасанья ярка, / Грань угасанья прекрасна». А вот – признание в любви, не скороспелое, легкодумное, но выстраданное: «Восток иудейский – вторая любовь и беда». И наконец – прямое обращение к тем, кому распахнула душу, кого впустила в себя: «Я не хочу, чтоб меня забывали…»
   И хочется заверить: «не забудем», как на цветаевское отчаянное «…Еще меня любите за то…» – все время хочется кричать запоздало: «Любим! любим!»
   Болью и любовью пронизаны все стихи Елены Аксельрод – подлинной болью и непоказной любовью. Это чувствуешь сразу и безошибочно – биением собственного сердца, отзывающегося на каждое слово поэта своим, сокровенным, созвучным.
   Есть у Елены Аксельрод строфа, пронзающая предельной смысловой и эмоциональной точностью. Лучше не скажешь. Но какого мужества требовало каждое слово, написанное кровью сердца, если даже глазами читать больно, и в горле саднит, и перехватывает дыхание. И если не в первый раз читаешь, а знаешь наизусть, все равно больно, потому что всякий раз по живому.
 
Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, чем всей душой срослась,
С чужбиной нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.
 
   В 1976 году сказано… Или сегодня?… Или пять тысяч лет назад?…
 
   Рада Полищук
* * *
 
Вечерних улиц неуверенных,
Себя не помнящих, потерянных,
Я стала избегать не вдруг.
Мой дом беднел родными лицами,
И над фонарными грибницами
Бледнел подслеповатый круг.
 
 
Бегом по лестнице – и в логово.
Как выстрел, дверца лифта хлопала,
Мешая ночь перескочить.
Чего ждала, сама не ведала,
Но повела молитва дедова -
Надежды рвущаяся нить.
 
 
И привела. И нить всё тянется.
Я возвращенка, я изгнанница.
Не знаю, сколько мне веков.
А солнце, за день постаревшее,
Садится в кресло прогоревшее
Меж каменных пуховиков.
 
1992

thelib.ru

Елена Аксельрод

Из книги судеб. Елена Аксельрод (род. 1932 год) – русский поэт и переводчик.

Дочь художника Меера Аксельрода и писательницы Ревекки Рубиной, племянница замечательного еврейского поэта, писавшего на идише, Зелика Аксельрода. Атмосфера в семье родителей во многом определила путь будущего поэта.

С 1955 года Елена Аксельрод публиковала переводы стихов и прозы, с 1961 года – книги для детей, «взрослые» стихи много лет писала «в стол», т. к. по цензурным соображениям они были непроходимы. Первый, многократно урезанный сборник «Окно на север» (1976) дожидался своего часа в издательстве «Советский писатель» семь лет. Сергей Шервинский писал о нём: «Будем надеяться, что читатель оценит чистоту языка и стиля, несомненную подлинность освещённого ясным умом дарования». Читатель, как выяснилось позже, «оценил», но вторую книгу поэта «Лодка на снегу» (1986) издательство вынашивало уже десять лет.

Только в последние «перестроечные» годы стихи Елены Аксельрод стали широко публиковаться в толстых московских журналах.

С 1991 года Елена Аксельрод живёт в Израиле, в разные годы работала редактором на телевидении, в издательстве, руководила литературными студиями. Она автор десяти книг поэзии и прозы, вышедших в Москве, Санкт-Петербурге, Иерусалиме. Печатается во многих журналах и альманахах в России, Америке, Израиле и других странах. Её стихи включены в российские и американские антологии русской поэзии, переведены на иностранные языки.

Писатель Григорий Канович писал: «Высокое мастерство Елены Аксельрод так же несомненно, как и её поразительная правдивость во всём – и в мельчайших деталях, и в широких образных обобщениях. В стихах этого поэта вы не найдёте ни одной фальшивой ноты, говорит ли она о мире или о себе».

Елена Аксельрод – член Союза писателей Москвы и международного ПЕН-клуба, лауреат премии Союза писателей Израиля за лучшую поэтическую книгу года (1995).

Сын Елены Аксельрод – художник Михаил Яхилевич.

 

О поэте

Николай Панченко

Есть поэты нескольких почти непересекающихся книг. Есть поэты одного стихотворения. И случаются поэты одной, продолжающейся всю жизнь книги. Книги, продолжающейся, пока продолжается жизнь. И таким поэтом мне представляется Елена Аксельрод…

Поэзия Елены Аксельрод – это судьба человека, положенная на стихи, мужественно положенная. Потребность выйти на последнюю черту откровенности.., и способность удержаться на ней и есть истинное искусство лирического поэта…  Для выражения себя Елене Аксельрод почти всегда достаточно той скромной точности языка, которая разговорную речь выводит в прозу, а прозу – в поэзию… На языке художников можно сказать, что в поэзии Елены Аксельрод есть и масло, и акварель, но нередко – набросок в несколько линий, сделанный рукой мастера. И он не менее дорог.

 

Владимир Леонович

…«скромная точность языка» иногда, местами, где это неизбежно, преображается в метафорическую мощь речи… Да, это речь Трагедии, единой для человечества, гуляющей как болотный огонь по странам: его беглость говорит о том, что гниёт и горит  везде.

…Вырос ещё один русский поэт. Ещё один праздник, не замеченный оголтелым, подобным хамсину, смутным временем. Но смуты проходят – праздник остаётся.

 

Глеб Шульпяков

Лифт… приобретает символическое значение, как метафора «подвешенного состояния»: в сущности, автор ни здесь и ни там. Где-то, как лифт, между этажами. Лифтёр… может легко олицетворять рок, или судьбу, или случай. Вся прелесть этих стихов в том, что отбор образов происходит как бы бессознательно…

 

...Как в доме усталом,

Где ночью лифтёр

С бездонным провалом

Ведёт разговор,

Где, Храма не зная,

Он Бога зовёт,

Где клетка сквозная

Плывёт в небосвод...

 

(«Лифтёр»)

 

Тамара Жирмунская

Строгий отбор памяти, предельная точность пера, – и лирические стихи, помимо эмоциональной, выполняют функцию, которой от них не ждут. Становятся чем-то вроде временных зарубок Робинзона Крузо.

… Мы с младых ногтей знали, что оставить в великой русской поэзии след – всё равно, что оставить след на Луне, так же рискованно, трудно и… кому как повезёт. Лучшие Ленины стихи – её след на Луне. А Луна же не русская, не еврейская. Она – всеобщая.

А что душа поэта и на родной чужбине будет нарывать до самого конца – в этом у меня нет сомнений…

 

Дина Рубина

… Надо обладать мужеством особого качества, чтобы в эту эпоху всеобщего ора и хаоса говорить негромким внятным голосом. Когда поэт решается на такое, происходит удивительное: мир вокруг него затихает, прислушиваясь к его стихам…

Рубеж, когда человек, поэт останавливается и оглядывает окрест и вдаль свою жизнь на двух таких разных, таких болезненно родных землях, останавливается, чтобы свести в стихах порванные связи времён, народов, языков и поколений.

 

Наум Басовский

…происходит переход от единичной судьбы – её, моей ли? – к судьбе всего народа еврейского, к его тысячелетней истории, к его неисчислимым гонениям, к его беспримерной стойкости. Это «работает» Её Величество Поэзия в чистом виде.

 

 

Татьяна Бек

…Работа талантливого детского поэта с метафорой общего рецепта не знает: находки в этой области неисчерпаемы. Елена Аксельрод… умеет одним движением показать читателю многозначность слова (и мира). Поэтесса одухотворяет явления природы, наделяя их добрым и трудолюбивым нравом…

Все стихи скреплены сквозным образом света... Наличие этого ведущего образа-символа сближает детский сборник… с художественными принципами взрослой поэтической книги и вообще говорит о том, что в литературе не всегда можно чётко и однозначно провести границу между детской и взрослой лирикой…

 

Елена Холмогорова

Там, где сейчас пустыри с киосками перед станцией метро «Баррикадная», стояли унылые деревянные домики с неизменным запахом тлеющей сырой древесины. Во дворе такого дома прошли детство и юность известного поэта Елены Аксельрод, дочери художника Меера (Марка) Аксельрода и писательницы Ревекки Рубиной. Но в этой книге («Двор на Баррикадной». Воспоминания | Письма | Стихи. – Ред.) поэт Елена Аксельрод выступает прежде всего как прозаик-мемуарист:

 

Я вспоминаю жизнь свою и жизнь чужую.

На память – стёршийся костыль – я опираюсь…

 

Костыль, слава Богу, не такой уж и стёршийся, а память и семейные легенды подпираются многочисленными письмами.

Это уже сам по себе поступок – сохранить их, пронести через жизнь, перевезти с собой через границы в составе самого ценного имущества. Эпистолярный архив обширен: здесь не только семейная переписка Аксельродов, но и почта друзей дома – художников Анатолия Гусятинского и его жены Фаины Гусятинской-Полищук, Виктора Вакидина. Письма эти погружают читателя в атмосферу художественной жизни с 20-х до конца 60-х годов ХХ столетия…

«Имя» и талант не всегда совпадают. Тем более, что у многих из этих художников были еврейские имена, что отнюдь не способствовало «паблисити»… Злой рок и в годы «оттепели» не унимался. «К сожалению, – сообщает

в 1959 году сотрудница Русского музея Н. Попова, – я должна Вас огорчить. Ни одну из 4-х оставленных нами акварелей закупочная комиссия не приобрела. Меня это просто ошарашило…». Читаешь всё это, а потом листаешь книгу и видишь репродукции замечательных работ Меера Аксельрода – портреты, пейзажи, – и горечь отлучения от зрителя становится совершенно очевидной.

Впрочем, у рока, витавшего над головой художника, вполне определённое имя: государственный антисемитизм, уже в конце войны с германским фашизмом оставивший о себе яркие документы, а с 1949 года заявивший о себе в полный голос. Тогда это называлось борьбой с безродным космополитизмом.

При всех крушениях Меер Аксельрод вовсе не чувствовал себя неудачником. Он не позволял себе так чувствовать. Вот его реакция на газетные обвинения в формализме: «Если за окном идёт дождь, не думайте, что это плюют вам в лицо». Да и не до того: подлинный художник борется с натурой, не поддающейся воплощению на холсте или бумаге, и единственный источник его недовольства – он сам. Его типичная фраза: «Работы ещё очень много, всё ещё мерещится, что лучшие работы впереди».

Вторая часть книги автобиографическая: семинар молодых переводчиков, знаменитое литературное объединение «Магистраль», издательство «Малыш» и его легендарный главный редактор Юрий Павлович Тимофеев, работа в журнале «Юность», переводы и, конечно, собственные стихи…

Елена Аксельрод рисует, по-иному не скажешь, целую портретную писательскую галерею…

Книга пронизана «Сквозняками» – так названы поэтические отступления, разделяющие главы. И это вовсе не разрушает её цельности. Стихи органично соединяют прошлое с настоящим:

 

Прикрываю – последняя – двери безлюдного зала.

Тень твоя ещё там, не спешит удалиться со всеми.

Вот и я ухожу до утра, до другого начала,

Когда тихо взойдёт в лёгких красках ожившее время.

 

Наперекор

 

Пускай та буква, что пишу сейчас

Всей страстью сердца, кровью сердца всей,

Когда-то будет странною для глаз,

Чужою для сынов и дочерей,

Пусть мой язык им будет незнаком,

Они поймут, что этим языком

Мы воспевали счастье, кляли горе,

Волною в общее вливаясь море.

 

Самуил Галкин, 1956.

Перевод с идиша Юлии Нейман

 

12 августа 1952 года советский режим нанёс идишистской поэзии смертельный удар. Но в скорбном списке расстрелянных рядом с Перецем Маркишем, Давидом Гофштейном, Лейбом Квитко, Ициком Фефером не было поэта, не уступавшего им ни известностью, ни талантом. Пятый поэт первого ряда отделался «всего-навсего» инфарктом и лагерным сроком, а после смерти главного антисемита был реабилитирован и вернулся в cтолицу. Самуилу Галкину ещё оставалось несколько лет жизни, новые книги на идише и на русском, пышные похороны, могила на престижном московском кладбище (об этой посмертной милости антисемитской империи к еврейскому поэту горько шутил в своём открытом письме друг Галкина – Ицик Мангер).

Оглядываясь вокруг, выживший поэт видел выжженную пустыню. Дело всей его жизни, «всей страсти», «всей крови» измученного, изрубцованного сердца было загублено. И в эти же годы поэт знакомится со стихами Лены Аксельрод, дочери своих старых добрых знакомых. Юная поэтесса писала по-русски, но идиш был не просто «знаком» ей, а знаем и любим с детства. Галкин радовался таланту Елены, благословлял на долгую и счастливую жизнь в поэзии.

Через много лет после смерти Мастера Елена Аксельрод замечательно перевела одно из его лагерных стихотворений. Будто отдавая дань памяти старшего друга и учителя:

 

Пока ночь севера горит

                           и день полярный звонок

И надо мною синь небес –

                                  с глазок величиной –

Надеяться не устаю

                               и чувствую спросонок,

Что на коленях у земли сижу я,

                                               как ребёнок,

И вижу вечность впереди

                                         и вечность за спиной.

 

Поколение советских евреев, рождённых «в тридцатых расстрельных годах», ещё не успело повзрослеть, как на него обрушилась антисемитская компания конца сороковых. Девочке с фамилией «Аксельрод» дорога в престижный вуз была закрыта. Но и в МГПИ, куда поступить удалось, на зачёте по творчеству Пушкина профессор Бонди спросил студентку только одно: «Как Вы сюда попали?» Положение его самого было весьма шатким, несмотря на всеевропейскую известность.

А получив диплом, талантливому поэту пришлось заняться грошовыми рецензиями и переводами, чтобы вносить в семейный бюджет хоть какую-то копейку. К счастью, среди переводов для «семейного бюджета» встречались и переводы «для души»: в конце пятидесятых классиков идишистской литературы решили напечатать массовым тиражом, чтобы создать видимость соблюдения норм «пролетарского интернационализма». Почти одновременно появилось и другое окошко: детская поэзия. По крайней мере, можно было как-то существовать. Но «взрослые» стихи, накапливающиеся год от года, просили, требовали выхода. Получался замкнутый круг: лгать, приспосабливаться Елена не желала. А глубокие, мудрые, пронзительные стихотворения, которые возникали, оказывались непроходными. Первая «недетская» книга, вышедшая после многолетнего ожидания, была безжалостно изуродована редакторскими ножницами. Впрочем, и вторую книгу ждала похожая судьба: она увидела свет только на пороге перестройки. Ничего удивительного в этом не было: поэт и власть жили в разных мирах и говорили на разных языках. Кому из литературного начальства могла понравиться, к примеру, «Соната об уходящих», где «ближний» круг друзей вписан в вечность, а картина тщеты человеческого пребывания на планете явственно «отдаёт» философией библейских пророков? Чеканный автопортрет («Я иудеянка из рода Авраама»), пронизанный гордостью за свой народ и болью за его судьбу? «Лифтёр», звучащий, как набат, обращённый к каждому мыслящему человеку, и призывающий вслушиваться в голос Творца? «Окончится мой путь в какой чужбине», где вплотную подступила тема неотвратимой эмиграции? «Сонет о географии», кратчайший и исчерпывающий экскурс в историю русской поэзии, полный любви и трагизма?

Перечень ярких, запомнившихся стихотворений можно длить и длить. А смена страны и эпохи, к нашей читательской радости, обогатила палитру поэтического дара, сохранившего и красоту, и мощь, и обаяние. Вот прошлогоднее стихотворение поэта:

 

Утренний старик

бродит меж старых книг,

снова читает Толстого

неторопливо, за главкой главку,

и поспевает за овощами в лавку

до половины второго.

Вечерний старик,

провожая последний блик

света дневного,

откладывает Толстого,

глядит глазами усталыми,

мается сериалами,

ужинает кашей вчерашней,

становится меньше и старше.

Про старика ночного

не пророню ни слова.

 

«Утренний старик», «неторопливо» читающий потрёпанный том, и всего на несколько минут прерывающий чтение, выходя «за овощами в лавку». Но к себе, прежнему, уже не вернуться. И «вечерний старик» откладывает не любимую книгу, а прожитый день, «последний блик» которого посчастливилось «проводить», став «меньше и старше». Дальнейшее – молчанье: «не пророню ни слова».

Мудрая, просветлённая старость… Герой стихотворения, уменьшаясь в собственных глазах, вырастает в наших. «Обыкновенное чудо» подлинной поэзии. Елена Аксельрод дарит его нам наперекор непоэтичному «смутному времени». И мы уже знаем: «смуты проходят – праздник остаётся».

 

Борис Суслович

 

Март 2015

 

Акцент-45:  материал и подборка для альманаха «45-я параллель» прочитаны и одобрены Еленой Аксельрод.

 

Иллюстрации:

копии фотографий, рисунков и картин, обложек книг

взяты на персональных сайтах

Елены Аксельрод и Меера Аксельрода;

часть иллюстраций найдена в Интернете

(сайты со свободным доступом).

Подборки стихотворений

45ll.net

Елена Аксельрод. Меж двух пожаров: Стихи разных лет

Чтоб в щель, чтобы ввысь, чтобы в срок.
 
 
Неужто и вправду все выдуло
И ветер гудит по углам?
Ах, сизый, ах, сирый, всё выдумки,
Поделим наш корм пополам.
 
 
С рассыпчатым ломтем не голодно,
А холод – еще не беда.
Впущу тебя в комнату, голого,
Авось переждем холода.
 
 
Пусть небо известкою ровною
Покрыл невидимка-маляр,
Звенит под застывшею кровлею
Веселый и жадный комар…
 
 
И щелка уже обозначена,
За небом с тревогой слежу.
Прощаемся, сизый мой, начерно,
Вот-вот – и совсем провожу.
 
1977
СОНАТА ОБ УХОДЯЩИХ
 
Желтый снег, перемешанный с мокрым песком,
Но асфальт по-июльски сухой.
Топольки-голыши вдоль дороги рядком,
С ними няньки – осина с ольхой.
Нас немало еще. Мало будет потом.
Еще ходим гурьбой, гомоним вразнобой,
Еще спорим, влюбляемся, верим, поем,
Прошлогодние листья ногами гребя…
 
 
Но и это уже без тебя.
 
 
И была та зима на сквозном берегу,
Та колючая синь. Жаль, что дни коротки.
Расцвели снегири на монаршем снегу,
Красный лыжник – снегирь – вдоль белой реки,
И еще нам тепло в поредевшем кругу,
И еще забиваться в дома не с руки,
Хоть исчезли с окрестных дворов старики
И на ломких веревках твердеет белье…
 
 
Но и это уже без тебя, без нее.
 
 
Помню зной, когда сыпалась стружкой трава
И ржавела без дела коса,
Как сухая кора, выгорали слова,
Когда пламя валило леса.
Цепенела душа, ни жива ни мертва,
Лишь ревела огня полоса,
И казалось, уже не сыскать никого…
 
 
Нет тебя, нет ее, нет его.
 
 
Но и лето прошло. И черед октябрю.
Вслед за нами дожди-шаркуны по пятам.
Но одни ли дожди? Плотно дверь затворю,
Приглушу жадный шорох страниц по ночам,
Оглянуться забуду, строку усмирю.
Я к сыновним прижмусь еще близким плечам,
Чтоб не видеть, как свет у соседей погас…
 
 
Нет тебя, нет ее, нет его, нету вас.
 
 
Повторятся не раз и торжественный снег,
И на ветках весенних мальчишеский пух,
Легкий бег безнадзорных уклончивых рек,
Смех детей, и тяжелые слезы старух.
Сыновей наших этот забывчивый век
Вряд ли будет щадить. Лишь бы свет не потух
В окнах тех, кто им дорог. Пусть хватит огня.
 
 
Только это уже без меня.
 
1977
* * *
 
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
Лишь ветка шелестит в окне. Лишь глухо шаркнет шина.
Лишь на обоях всплески, зыбь. Колеблется стена,
Подхваченная вкрадчивой ночною паутиной.
 
 
И я покачиваюсь в ней в предощущенье сна.
Все глубже погружаюсь в ночь, в ее гамак бетонный.
Один – затерян в ней мой сын. В ней мать моя – одна.
Что брезжит, что мерещится им в западне бездонной?
 
 
Их сны, их явь вобрать в себя мне сила не дана.
Ночь перевоплотится в день. А мне все быть собою.
Мне только всплеск. Мне только зыбь. Мне не коснуться дна.
А кто-то бродит за окном и дышит за стеною.
 
 
Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
 
1977
* * *
 
Пространство смещено, и время сбивчиво.
Назад ли пячусь иль бреду вперед —
Судьба моя в глаза глядит обидчиво
Который век, который час, который год.
 
 
Я иудéянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста.
Я содомитка, я горю от срама,
Я виленских местечек нищета,
Где ласковые свечи над субботою,
Где мать худа и слишком толст Талмуд,
Я та, на чьих лохмотьях звезды желтые
Взойдут однажды и меня сожгут.
 
 
Я дую в горн, и галстук цвета крови,
Я комиссарша, грозен взгляд мой зоркий,
И я же, заплутавшаяся в слове,
Избравшая безлюдные задворки
Российского стиха, и этой долей
Вернуть бы мне себя, еще одну —
Ту, что когда-то не своею волей
Валила в снег таежную сосну.
 
1977
МОЛЕНИЕ О ДОБРОТЕ
 
Господь, помилуй и спаси – не оставляй меня одну.
Не забирай, кого люблю, не дай утратить дар любви.
Покуда я могу дышать, оставь мне хоть одну струну,
Струну любви и доброты, а остальные все порви.
 
 
Господь, спаси и помоги – чтоб не иссякла доброта
Поодаль, рядом и во мне – прости, Господь, мою корысть —
Мне к миру нежность подари, что так трудна и так проста,
Я помню, как в руке отца в предсмертный час дышала кисть.
 
 
Мне есть в кого счастливой быть. Дай силы мне, Господь,
И ясность красок перенять, и линий чистоту.
Позволь любить и горевать, не усмиряя плоть,
Не дай утратить веру в свет, живя не на свету.
 
1977
НА РЕКЕ
 
Она сидела, щеку подперев,
Глядела на реку запавшими глазами.
Мы шли, не озираясь, присмирев,
Дыханье затаив, как в Божьем храме.
 
 
Ее беда была так велика,
Что даже листья голос понижали.
В раскаянье не двигалась река,
Притихла от смущенья и печали.
 
 
Когда заезжий проходил рыбак
С еще живою бьющейся добычей,
Казалось нам, что повстречался враг,
Принявший столь обычное обличье.
 
 
Неясная вина слепила нас,
Не подпуская к будничным утехам…
Девчушка пухлая за бабочкой гналась,
Сачком играя, заливаясь смехом.
 
1978
СТАРЫЙ ПОЭТ
   А. Тарковскому

 
Приученный к долгим цезурам,
Он взглядом погасшим и хмурым
Собратьев своих провожал.
А впрочем, он слыл балагуром
И давним, незлым каламбуром
Охотно юнцов потешал.
 
 
О нет, не ходил он в смутьянах,
Речей не твердил покаянных,
И профиль был ясен и строг.
И так же, как в строчках чеканных,
Как в бледных предзимних полянах,
В нем вечности был холодок.
 
 
Известности поздней прохлада.
Что делать? И это награда.
Пускай прожитое горчит,
Острит он, и публика рада,
И привкус безвредного яда
Ее торжества не мрачит.
 
1978
КОКЧЕТАВ
   Сыну
1. Письмо из Малеевки
 
Вновь щёголь-май, сорвав сырой чехол,
Давай менять наряды трижды в сутки.
Того гляди – наступишь на подол,
Где бисером трава и незабудки.
 
 
Взмахнет черемуховым рукавом,
Обуется в сурепки желтый лепет.
Украсившись еловым колпаком,
Бубенчики пунцовые нацепит.
 
 
Твой май, сынок, отсюда в тыщах верст,
И мне не угадать его палитры.
К тебе, к нему прокладываю мост,
Нагромождаю дней пудовых плиты.
 
 
Не в силах помириться с красотой,
Тебе не видной, от тебя далекой,
Я в май спешу, не нами обжитой,
Сбежавший вниз по сопке крутобокой.
 
2
 
То ль за стеной вода, то ль радио журчит —
Пытаюсь уловить, три такта сосчитав.
Одно словцо настойчиво звучит,
Далекий кочет кличет: «Кок-че-тав!»
 
 
К чему пророчеством тревожить слух?
Другой напев мне ближе до поры.
Но не напрасно прокричал петух —
Лечу к подножью голубой горы.
 
 
Гора? Да полно! Ишачок-сугроб
Под свист спесивых мартовских бичей
Глядит на трехэтажный небоскреб,
Над ними ветер в тридцать этажей.
 
 
В окно гостиничное солнце бьет,
И я смотрю, не отрывая глаз,
На чахлый снег, на вороненый лед —
Зимы оскудевающий запас.
 
 
Открою дверь, пройду по этажу —
Ни одного знакомого лица.
На улицу несмело выхожу:
Поземка – отчуждения пыльца.
 
 
Степные ветры уняла весна,
Схватившись с их раскосою гурьбой.
Горбатый ишачок, восстав от сна,
Впрямь обернулся сопкой голубой.
 
1978
* * *
 
Слово толкнулось и замерло,
Будто под сердцем дитя.
Я его переупрямила,
Жизнь подарила шутя.
 
 
Знала ли я, каково оно
Будет, явившись на свет?
Туго спеленато, сковано,
Чувства угасшего след…
 
1978
ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ
 
Глазастое солнце над лесом висит.
В земле бродят лета остатки.
Несорванный гриб вслед нам шляпкой косит,
Мы в город. Мы прочь. Без оглядки.
 
 
А чтоб оглянуться! Ведь надолго прочь —
На осень, на зиму, на жизнь,
На день, прорастающий в холод и ночь.
Листва, погоди, не кружись!
 
 
А мы всё вперед, в ветровое стекло,
Не замечая обочин,
Которыми лето отстало, ушло
Туда, куда въезд наш просрочен.
 
 
Глядим на асфальт, что летит к нам в окно,
Зажатый меж знаков и схем.
Поклон тебе, скорость! С тобой все равно,
Откуда бежим и зачем.
 
1978
ЯЛТА 1979
1
 
Я не хотела приезжать сюда.
Казалось, память с головою захлестнет,
Как соль морская. Этих темных вод,
Казалось, не увижу никогда.
Вот странность – ровно через десять лет
Я здесь проездом. В грузные суда
Все так же суматошный порт одет.
Лишь тот корабль, что белым был тогда,
Теперь чернел, цепляясь за причал,
О чем-то, надрываясь, мне кричал,
Как будто требовал меня к ответу
За то, что нет тебя…
 
 
Автобус звал гостей нетерпеливо,
А с дальнего холма смотрел ревниво
Тот куст миндальный, что десятый год,
Десятую весну без нас цветет.
Я больше ничего не узнавала,
Пыхтел автобус, и волна вставала
И отставала…
 
2
 
Как беззаботно мы тогда смеялись
И ничего на свете не боялись —
Ни времени, ни боли, ни измены,
От непомерной власти чуть надменны.
Мы знали – море служит нам одним,
Штормит, едва развлечься захотим,
Нас обдает улыбчивым теплом,
Когда мы вдруг соскучимся о нем.
Из автоматов юное вино
Струилось, как лоза, легко, красно.
Смеялись мы на улочках кривых,
И город с нами ласков был и тих,
Смеялся с нами, будто по заказу,
На то, что впереди, не намекнув ни разу.
Как он спешил обнять нас, обогреть…
Смеяться так не должно было сметь.
 
* * *
 
Возраст как тесный ворот:
можно его отстегнуть,
сбросить, расправить грудь,
вызволить шею: вот тебе, ворог!
Можно и в зеркало не взглянуть…
Только на ужин опять этот творог! —
и человек, что по-прежнему дорог,
скажет: «Уймись, ведь тебе за сорок,
и не забудь воротник застегнуть!»
 
1979
* * *
 
Но в себя мы уверуем снова.
Прожитое нам не помеха.
Я царица, и ты коронован
Всемогуществом неуспеха.
 
 
Как просторна наша держава —
Ни имен, ни чинов, ни трона.
Лишь одно великое право —
И царить, и дарить беззаконно.
 
 
Оттого так легка наша слава,
Оттого невесома корона.
 
1979
* * *
 
Вижу, как легли на лица тени
От дождей, которым нет конца,
Как разбухли три косых ступени
Моего июльского крыльца.
 
 
Зонт подставив под орехи града,
На шоссе угрюмое бегу.
В то, что никого встречать не надо,
Все еще поверить не могу.
 
1979
* * *
 
Нечаянно появился,
Так же внезапно исчез.
Вихрь негустой за колесами взвился,
Рассеялась пыль, и сомкнулся лес.
 
 
Я научилась ценить мгновенье,
Прочности цену узнав.
Я научилась ценить дуновенье,
Изведав пустыни нрав.
 
 
Ты скрылся. Но мимолетность эта
Осталась со мной на года.
Спасибо за промельк холодного света,
Не стоившего труда.
 
1979, 2000
* * *
 
Играю и пою
На чутком поводке
В забывчивом краю,
В уступчивой руке.
Покуда поводок
И гибок, и длинён —
Глотаю воздух впрок
И день мой опьянен
Тобой, рекой, травой,
Шуршанием страниц…
Покуда под Москвой
Не морят певчих птиц —
Я поводок тяну,
Срываться нет причин,
А в пропасть загляну —
Так между крепких спин
Не разглядеть, что ждет,
Зияет впереди…
Лишь малость шею трет
И чуть щемит в груди.
 
1979
БЫВШАЯ
 
Глянцевые легкие гондолы
Реют над старинным шифоньером.
Сверху вниз глядят на шкаф тяжелый
Барышня с красавцем-гондольером.
 
 
Из гондолы под нездешним ветром
Смотрят сверху на комод разбитый…
Разве десяти квадратным метрам
Уместить все то, что пережито?
 
 
Что уплыло с той гондолой дальней?
В солнечной прадедовской квартире
Над просторной детской и над спальней
Песни комсомольские в эфире…
 
 
С грозными соседками не споря,
По утрам конфорку караулит.
Варит ежедневный свой цикорий
В медной истончившейся кастрюле.
 
 
В комнату опасливо ныряет.
А когда уйдут кто помоложе,
Задыхаясь, пол на кухне драит,
Машет редким веничком в прихожей.
 
 
И одна, оцепенев надолго,
В эркер мутный смотрит, не мигая…
Белых лебедей плывут гондолы,
Вдоль пруда колясок детских стая.
 
1979
ДВОР НА БАРРИКАДНОЙ
1
 
Дождь – веревочная лестница.
Мне взобраться бы по ней,
Со ступеньки верхней свеситься,
Чтобы глянуть в пропасть дней.
 
 
Различить к земле придавленный
Во дворе московском дом,
В низенький штакетник вправленный
Палисадник под окном.
 
 
Разрослись там беспорядочно
Желто-круглые цветы.
Дома тесно, дома празднично,
Дома радости просты.
 
 
Многолюдный чай с баранками,
Папа ворожит над ним.
Где-то вьюга над бараками,
Где-то нам не видный дым.
 
 
А над нашей ржавой крышею
Лишь дымка печного тень…
Но уже теплушка рыжая
Нас трясет который день.
 
 
Еле проступают в пропасти
Смирный ослик и арык,
И тетради первой прописи,
И акына темный лик.
 
 
Репродуктор, сводок крошево,
Кособокий саксаул.
Ничего не ждет хорошего
Сумрачный хозяйский мул…
 
 
Что же после?… Память мается,
Лестница оборвалась.
В луже прячется, ломается
Меж Вчера и Завтра связь.
 
2
 
Через белую скакалку
Я скачу, скачу, скачу,
Новых тапочек не жалко,
Скину их и улечу.
 
 
Брошу двор на Баррикадной,
Брошу надоевший класс,
В чадной кухне крик надсадный,
Неусыпный бабкин глаз…
 
 
Петли вьет моя веревка,
В городской пыли свистит.
А на тапочках шнуровка
Размоталась и висит…
 
 
Спотыкаюсь, ушибаюсь,
А подружки хохотать…
В три погибели сгибаюсь
И домой иду мечтать,
 
 
Чтоб подружки не дразнили,
Чтобы стать для них своей…
Много ль годы изменили,
Что нашла в мельканье дней?…
 
3
 
Хромая этажерка
Рогами в потолок.
За стенкой кутит Верка,
На стенке мой Ван Гог.
 
 
Цветных картинок стопка
И Жанна Самари:
Сама управлюсь с кнопкой —
Хоть целый день смотри!
 
 
Ах, «Красный виноградник»
И голубой Дега!
В каморке нашей праздник,
Пусть в пол-окна снега.
 
 
За стенкой пляс разлапый,
Дом ходит ходуном…
А мы листаем с папой
Любимый наш альбом.
 
 
Что в памяти хранится?
И свет, и грусть, и чад…
И все отец мне снится
Который год подряд…
 
1980
* * *
 
Я уже засыпаю, уже засыпаю,
Я уже по летящим ступеням ступаю,
Я уже подымаюсь по ним в облака,
Я уже молода, влюблена и легка,
Я пляшу на висячей изменчивой сцене,
Вместо зрителей чьи-то знакомые тени,
Я за ними тянусь, но ступени трещат,
И я падаю, падаю – смута и чад:
То ли печка дымит, то ли память томит,
То ль война, то ли вьюшкою мама гремит,
То ли замерший смех, то ль в грядущем беда,
То ль всей тяжестью рушатся в пропасть года…
 
 
Но спасибо – весенняя ночь коротка,
И уже в тишине высоки облака,
И устойчивой лестницы сонный пролет
Только в утро пока, только в ясность ведет.
 
1980
* * *
 
А может, дольше нас живут деревья
Лишь потому, что зависть их не мучит —
Кто в дебри врос, тех не влекут кочевья,
Не гложет чья-то солнечная участь;
А может, дольше нас живут деревья
Лишь потому, что их тоска не мучит —
Забыты сброшенной листвы отрепья,
Отринуты обломанные сучья;
А может, дольше нас живут деревья
Лишь потому, что их не мучит совесть,
Предательства и страха опыт древний,
И ложь, укоренившаяся в слове…
 
1980
СВИДАНИЕ
 
Она вошла в квартиру вслед за ним.
Дом показался мертвым и чужим,
Душа его как будто отлетела.
Пустой квартиры замкнутое тело
Подбито было низкою тахтой,
Всей драгоценной шириной двуспальной.
Сверкал у изголовья стол журнальный,
Над полированною наготой
Вознесся, шею вытянув, коньяк,
Горя покуда темным скрытым жаром,
И, как потусторонней жизни знак,
Мелькал экран, послушный всем ударам
Футбольных звезд, – и раздражал слегка.
Она и он пришли издалека —
Из жизни, прожитой наполовину,
И с телефонной трубкою рука
Дрожала у него, когда он сыну
Звонил, чтобы услышать
всё в порядке…
Мерещились раскрытые тетрадки
И уравнений четкие ряды,
Когда он гладил блёкнущие прядки
И вглядывался в легкие следы,
Оставленные жизнью предыдущей.
 
 
Он задремал, и стены мрак расплющил,
И только штор все длилось колыханье.
Она смотрела молча в темноту,
Размеренное тихое дыханье
И сны его вбирая на лету.
Стал дом чужой единственным приютом,
Душа в него вернулась, ожила…
Но время истекло, и счет минутам,
Она, простившись, первая ушла.
А он допил коньяк свой с отвращеньем,
И, бросив покрывало на тахту,
Решил покончить с этим приключеньем,
И запер дверь, и канул в темноту.
 
1980
ПОДМОСКОВНЫЙ РОМАНС
 
К нему приехала жена,
И сразу ясно стало,
Что стар он, как стара она
И поздно жить сначала.
 
 
Глаза умерили свой блеск,
И речи потускнели…
Он молча шел с ней слушать плеск
Пруда в рябом апреле.
 
 
Жизнь проступала, как вода
Из-под непрочной корки…
Была война, была беда,
Известность и задворки.
 
 
Был путь изменчивый, рябой,
Уступки и решимость.
И было это все судьбой —
И стыд, и одержимость.
 
 
Крошилась жизнь, крошился лед,
Сжигали листья где-то…
Кольнула мысль, что в этот год
Не дотянуть до лета.
 
 
Жена уехала в обед —
И возраста не стало,
Надел вельветовый жилет,
Сложил для милых дам куплет —
 
 
И начал жить сначала.
 
1980
* * *
 
Под мертвой, прошлогоднею листвой
Чего ты ищешь, галка-горемыка?
Как призрачно в апреле под Москвой,
Уйми озноб – о чем так много крика?
И не кичись, что ветвь, как ты, черна,
Не вздумай с ней тягаться чернотою —
Она от солнца близкого хмельна,
Ей скоро зеленеть, а нам с тобою
Всё оставаться в черном оперенье
(Хоть щегольнуть не прочь мы серебром),
Уверовать, что наш удел – смиренье,
И не спеша поскрипывать пером,
Отыскивая под сухой листвой
И в летней суете – авось дождемся —
Свой корм, свое призванье, свой покой,
И – не кричи же! – может, обойдемся…
 
1980
* * *
 
Ветка качалась, качалась, качалась
И от соседок своих отличалась
Тем, что качалась вместе с гнездом,
Тем, что заботиться было о ком
И не к себе ее мучила жалость…
Страхом она и отвагой держалась,
Так как страшилась не за себя.
Ветер грозил ей, надрывно трубя,
Гнул и ломал он послушных соседок,
Ветка качалась без дружеских веток —
Только упрямство, надежда на чудо —
Ни от кого, ни зачем, ниоткуда.
 
1980
* * *
 
Не знаю, кто там прячется в кусте,
Но куст стрекочет.
Кто новости приносит на хвосте?
Кто лясы точит?
 
 
Какие запахи сбивают с ног —
Сирень иль мята?
О чем молчит неузнанный цветок
В траве косматой?
 
 
Все запахи, все звуки, все цвета
Готовы к лету.
Моя работа только начата,
И знать не хочется, что не к рассвету
Я приближаюсь, а ныряю в ночь…
 
 
Напрасно мне стараются помочь
Черемуха, и зяблик, и река —
Уже в пути рассвет,
Который ночь мою сведет на нет,
Который из нее не для меня родится…
 
 
О чем же ты, непонятая птица?
Откройся мне, неузнанный цветок!
Продлись, мой срок!
 
1980
* * *
 
Небо расчерчено наискосок —
Каждый несет свой крест.
Давят друг друга, сбивают с ног,
В обход норовят, в объезд —
Только бы жажду унять, утолить,
Чтобы, закончив путь,
Где-то со вздохом свой крест свалить
И в изголовье воткнуть.
 
1980
* * *
 
Вчера ты посвятил мне день —
День расточительного снега.
Тянулся к нам через плетень
Ветвисторогий куст-олень —
Свидетель твоего побега
От ненадёжной белизны
В преддверье кутерьмы апрельской,
Когда посулы неверны
И жест навстречу слишком резкий.
Поспешно скрылся ты из глаз,
Вдогонку тихий куст качался,
Ты не видал, как день погас,
Какою щедростью венчался.
Слоился, истончался свет,
Сиренью вдруг пахнуло ранней,
И солнца алый длинный след
Так бережно, небольно ранил.
 
1980
* * *
 
Откуда застывшие эти фигуры
На одиноком шоссе?
Зачем на проезжей стоят полосе,
Чего они ждут терпеливо и хмуро,
Куда им – хотя б на одном колесе?
 
 
Чего они ждут под свистящей поземкой,
Какою поклажей набили мешки?
Куда мы с тобой вдоль апрельской реки,
Еще не расставшейся с коркою ломкой?…
Теснят нас к обочине грузовики.
 
 
Как свечи, стволы на заснеженном блюде
Стоят в обнаженной пасхальной красе…
Откуда они – эти хмурые люди
На одичалом шоссе?
 
1980
* * *
 
Я столько жизней прожила —
не сосчитать.
И ни одну б не отдала
за тишь да гладь.
 
 
Но отдала б все до одной
за эту тишь
в разноголосице лесной,
где ты со мной молчишь.
 
 
Все до одной бы отдала
за эту гладь,
где два некрашеных весла
и ты – рукой подать…
 
1980
* * *
 
Май решил все дожди опрокинуть на нас,
Не оставив ни капли на лето.
Но с натугой уже, но уже напоказ,
Ну полсуток еще, ну еще один час —
И последнюю выплеснет кружку,
И пойдет ворожить без берета,
Стариковского, пегого – и обнажит
В синьке вымытую макушку,
И по лютикам влажным в июнь побежит.
Это будет сегодня, к обеду,
Когда я от него,
Сбросив прочь волшебство,
В мой замученный город уеду.
 
1980
НА ПОЛУСТАНКЕ
 
Полустанок. К дороге лесок наклонен.
Новостройка с другой стороны громоздится.
Бьется в листьях закат, словно рыжая птица,
И сквозь нас, сквозь меня, сквозь застрявший вагон,
Как в квадраты зеркал, в стекла дома глядится,
Нежилого пока, но уже оглушенного
Поездами, уже ослепленного зноем,
Чуть родившегося – и дыханья лишенного…
Темноты не дождавшись, над лязгом и воем
Проводами расчерченный месяц плывет…
Поезд дернулся. Небо сгустилось над домом.
Он один точно перст под немым окоемом…
 

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента

thelib.ru

Читать книгу Меж двух пожаров: Стихи разных лет Елены Аксельрод : онлайн чтение

МОЙ МАЛЫЙ МИР

1975–1979

* * *

Хоть мир широк, строка моя узка.
Мой малый мир едва в нее вместится.
В нее стучатся страны и века,
Но строго обозначена граница.

Мой малый мир! Помилуйте, но в нем
Любовь и смерть, последнее объятье.
В нем расставанья залиты вином,
В нем давний счет, предъявленный к оплате.

Как переулок мой, узка строка,
Но в каждой улочке грохочет город.
Мой малый мир – клочок черновика,
Кровоточит он, колеями вспорот.

Размыты строчки кляксами дождей,
И ластиками шин поспешно стерты,
И вновь проявлены в тиши полей,
Где мир мой ширится, вбирая версты.

Пусть, точно комната, тесна строка,
Но в ней, как в комнате, три поколенья.
Лишь названы – не узнаны пока…
Не сдаться бы и не предаться лени!

Мой малый мир! Он ждет таких трудов,
Что мне на них навряд ли хватит жизни.
А сосны за окном поют, поют без слов,
И целый мир в их гулкой укоризне.

1976

В ДАЧНОМ ПОСЕЛКЕ

Вез лазурную коляску
Сгорбившийся человек.
Вел чуть слышно песню-ласку,
Ровен был коляски бег.
В этой песне бессловесной
Жизни свет, не-жизни срок —
Рисовать им было тесно
Вдоль лица и поперек
Путь от Соловков до плена —
Полночь. Дремлющий барак.
Псы. Ревущая сирена.
Хлюпающий буерак…

Чуть замешкались с расстрелом —
Уцелел, и вот – живет.
И внучок в конверте белом,
В солнечном челне плывет.
А навстречу выплывают
Дач стеклянные носы.
За оградами зевают
Мирные цепные псы.
В голубых глазах ребенка
Небо, облако, река.
Весел мир, суха пеленка.
И дорога широка.

1975

* * *

Я заплуталась между поколений.
Свой возраст надо знать, а я не знаю.
Мне хорошо, когда поджав колени
В потёртых джинсах, молча я внимаю
Речам незрелым сына моего
И, примостившись на диване, с краю,
И не коря себя за баловство,
Неопытным гитарам подпеваю.

Я среди сверстников – моих коллег
С широкими нахмуренными лбами —
Потеряна, не узнана, нема.
От рассуждений их пускаюсь в бег,
Чтобы очнуться между стариками.

Не странно ли? Когда вхожу в дома,
К которым нынешних вели хозяев
Война, и гибель близких, и тюрьма,
Себя я обретаю, будто камень
С плеч сбросила, чтобы другую кладь,
Вновь собственного возраста не зная,
Своею волей на плечи принять.

1976

* * *

Ф. Я.


Когда почувствуем сквозь тротуар
Холодное земное притяженье
И каждый шаг свой ощутим как дар,
Знак высшей милости в любом движенье;

Когда о руку обопрусь твою —
А в ней уже не та, былая, сила —
Я обернусь к последнему жилью
И к первому, что нас благословило;

Когда замедлит бег веретено
И оборвется, истончится пряжа,
И взглянем мы на бледное рядно,
Где углем черным каждая пропажа;

Когда отринем всё, что не сбылось, —
Всё, что свершилось, станет драгоценно,
Всё распрямим, что шло и вкривь и вкось,
Любое слово вспыхнет сокровенно.

Осядет всё случайное на дно,
Всё то, что подлинно, взойдет высоко…
Коль будет это счастье нам дано,
Коль небеса не призовут до срока.

1975

* * *

Мне снятся красные пейзажи,
Деревья, алым залитые,
Заборы красные на страже
Домов багровых и пустые
Меж кирпича окон глазницы.

Мне красная картина снится,
Художник снится в красной робе,
Кистей пунцовая щетина,
Мне снится красное надгробье
И над кладбищенскою глиной
Висящая, как плеть, калина.

Сон в полчаса всю жизнь ославит,
Я в красной утону канаве,
Но выдернет из пленки тонкой,
Встряхнет, как мокрого кутенка,
Спасительная зелень яви…

И, смешанные воедино,
Отца призванье, дело сына
Счастливо длятся и дробятся
На сто цветов, на сто оттенков —
И дышит вольная картина,
Живет, кошмары ей не снятся —
И стены есть, и нет застенков.

1976

* * *

Сыну


Десяток тюбиков,
букет кистей.
Цвет лепит образ,
форму и пространство.
В тончайших переходах суть вещей…
Ах, слов определенность и тиранство.

Что может глаз,
того не может слух,
и слепота чревата немотою.
Краплак заката
вспыхнул и потух
под синевой тяжелой и густою.

Ты моешь кисти,
сохнет полотно,
а я брожу и вслушиваюсь немо —
на тротуарах стынущих темно,
и незнакомой музыкальной темой
ночь окликает, краски дня сменив,
смешав цвета в мелодии единой.

И жизни две в одну соединив,
мерцает слово и звучит картина.

1976

СТАРЫЙ ВАЛЬС В НОВОЙ ВАРШАВЕ

Раз-два-три, раз-два-три.
Скрипка запела.
В сумраке пары
Кружатся несмело.

Марля колышется
На авансцене.
Кружатся призраки,
Кружатся тени.

Раз-два-три, раз-два-три.
Свадьба в местечке.
Вот в семисвечниках
Вспыхнули свечки.

Ясно горит
Бутафорское пламя.
Гости и сваты,
Рабби, меламед.

Рада невеста,
Весел жених.
Леках и тейглах
Поспели для них.

Пары кружáтся
На сцене Варшавы.
Что же за праздник
Без острой приправы?

Раз-два-три, раз-два-три.
Замерли пары.
Вздрогнул смычок
В ожидании кары.

Может, в изгнанье
Прямо со сцены?
Может, Майданек?
Может, Освенцим?

Старый скрипач
Сдернул пейсы, ермолку
И за кулисой
Всплакнул втихомолку.

Раз-два-три, раз-два-три.
Скрипка, футляр.
Ночь у порога.
Пустой тротуар.

1976

* * *

Окончится мой путь в какой чужбине,
Загадывать не стану наперед,
Смешается мой прах с песком пустыни
Иль, дай-то Бог, березой прорастет.

Как с разрушительным смириться свойством —
Чем вы роднее мне, мои друзья,
Тем все больней казнит меня изгойством
Моя чужбина – родина моя.

Как справиться мне с милостью монаршей?
Заласкана я властною рукой.
Пока еще глушáт нас те же марши,
Но я уже и среди вас – изгой.

Не знать бы привилегии печальной
Расстаться с тем, с чем всей душой срослась —
С чужбиной нареченной, изначальной,
Той, что с рожденья родиной звалась.

1976

СТРОЕВАЯ

Голубые снегири,
Красные мундирчики —
По зиме поводыри,
По сугробам дырчатым.

Давит плечи мне мундир,
Наглухо застегнутый.
Непреклонен командир,
Битвами не согнутый.

Я в строю чеканю шаг —
Пусть пока на месте.
Мне ль судить, кто будет враг,
Служба – дело чести.

Нам летать нельзя в строю —
Попадем на мушку.
Без приказа лишь пою,
Да и то в подушку.

1976

ВОСТРЯКОВСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Востряково. На кладбище тесном
По соседству с крестом могендóвид.
Помирились ли в царстве небесном,
В опрокинутом душном гнездовье?

Все сравнялись под глиной раскисшей
Или сводят по-прежнему счеты?
Под тяжелою общею крышей
Ни поблажки, ни щели, ни льготы.

Поклонюсь я торжественным плитам,
Где огонь оборудован вечный,
Кто там есть – под броней, под гранитом,
Под звездою пятиконечной?

Что же с ней, путеводной, светлее,
Чем с другою – шестилучевою?
Пирамиды и мавзолеи,
Крест и камень над общей судьбою.

Я хожу, невзначай примеряюсь
К той тропе, что меня не минует.
Только в этой тиши примиряюсь
С тем, что так безнадежно волнует.

1977

РАЗ В ГОДУ
1

Ко мне лишь раз в году приходит лес.
Лишь вслушаюсь, вгляжусь,
Хвачусь – а он исчез.
Вот так же раз в году
Ко мне приходишь ты:
Не успеваю вслушаться, всмотреться,
Задуматься – стираются черты,
Слова и взгляды не тревожат сердца.
И лес – уже не лес, и ты – не ты.
Живу я, о свиданье не гадая.
Лес, что ни год, другой,
И ты, и я – другая.

Лесами наговоренные строки!
Часами напроворенные сроки!
Грохочет пыль, по городу клубится.
Все то, что не сбылось,
Приходит раз в году.
Лес дышит, шелестит,
Шуршит – и хочет сбыться.

Лишь веточку его
В строке своей найду.

1975

2

Когда оно свершилось – это чудо?
Еще в прихожей громоздятся лыжи,
И вдруг – трава! Да ей грозит простуда,
Нагой, простоволосой, с прядью рыжей…

Еще в деревне дров запасы множат,
Но у калитки, над пахучей связкой
Мильон проворных мошкариных ножек
Нас веселит безудержною пляской.

И пруд уже крошится, и ночами
Лягушки песню брачную заводят.
Бранятся галки по утрам с грачами —
Всё по душе нам в этом хороводе.

И дождь грибной негромко песне вторит.
Грибной! В едва родившемся апреле!
Мы, верно, нынче у судьбы в фаворе —
За что нам эта радость, в самом деле?

1975

ПРОШЛОГОДНИЙ СНЕГ

Он письма ей писал,
так смехотворно робок.
Конфеты посылал —
росла гора коробок.
Под окнами ее
маячил до утра.
Хоть не была хитра,
но все же потешалась:
ей нравилась игра —
в наш век такая шалость!
Ей на покой пора,
она избаловалась
небрежностью вранья
и легкостью объятий.
А он: «Судьба моя!»
Как поздно, как некстати.
Ну что ж? Опять одна,
варила кофе крепкий
и в кухне у окна
на круглой табуретке
сидела дотемна,
не торопясь, пила
и думала с усмешкой:
чего б не отдала
за то, чтобы не мешкал
печальный человек
с повадкой старомодной,
тот прошлогодний снег,
тот случай мимолетный.

1977

КОГДА Б МОГЛА Я НАДЫШАТЬСЯ ВПРОК
1

И все же к тебе я лицом припала,
А ты был смущен и немного растроган,
Как девочку, по волосам меня гладил,
И щек моих мокрых касался губами,
И урезонивал неуклюже,
Обескураженно и виновато,
Хотя ты виновен был только в том,
Что встретились мы ненароком.
А я у тебя просила прощенья,
А я, захлебываясь, твердила,
Что минет и это, все будет, как прежде,
Просила нелепые эти признанья
И стыдные детские эти слезы
Забыть поскорее, и снова впервые,
И снова в последний единственный раз
Тебя обнимала все горше, счастливей…

И так это было невыносимо,
Так живо было и больно,
Что я не выдержала, проснулась,
Оторвалась от сырой подушки
И поняла, что другого не нужно:
А плечо твое однажды уткнуться,
Однажды прижаться к тебе губами —
И можно не просыпаться.

2

Все ближе подступает, все быстрей
Безмерность, где меня с тобой не будет
И где тебя поутру не разбудит
Неосторожный скрип моих дверей.
Когда б могла я надышаться впрок,
Тебя касаясь взглядом незаметно…
Не посягну на время и на место,
Лишь в памяти оставь мне уголок.
В него не вторгнусь я до той поры,
Пока вдруг не захочешь отогреться.
Всего-то – пристальней в глаза всмотреться
И вспомнить наши робкие пиры.
И на случайный краткий твой призыв
Я улыбнусь тебе с того порога,
Что был так близок. Постою немного
И тихо скроюсь, двери затворив.

1977

ВЕТЕР В ЮРМАЛЕ
1. Ночное шоссе

Ю. Дружникову


Все повторяется, и все неповторимо.
Вновь с четырех сторон – неуловимо —
Тихоголосый снег проходит мимо,
Чтобы когда-нибудь – дорог шоссейных крест,
Снег по стеклу, шлагбаум, переезд,
Прерывистая речь, незавершенный жест
И осыпание секунд за переездом,
Где путь обратный стрелкою отрезан,
А путь вперед открыт – да не про нас.
Среди неоновых застывших глаз
Дрожит подслеповатая луна.
Как будто прав исконных лишена,
Моргает неуверенно, а снег
Ей веки склеивает… И побег
Нас от себя – лишь фонарям открыт…
А снег живой под шинами горит,
Заглядывает в стекла, мчится мимо.
Все повторяется – неповторимо —
Со снегом снег сквозь годы говорит.

1976

2

Л. Копелеву


Море все теплей, все ближе,
Снег белее, тени ярче.
Ссадины светило лижет,
И судьба себя не прячет…

Росчерк солнца на подушке,
На облупленной эмали
Чьей-то позабытой кружки —
Мы давненько не пивали.

Шаг – и башмаки промокнут
Меж февральского разгула.
Настежь двери, настежь окна,
Чтобы комната вздохнула.

О какой хлопочем воле,
Если тело так свободно?
Вдоволь хлеба, вдоволь соли —
И ступай куда угодно.

А душою нас вольнее
Этот каторжник речистый.
Небо для него синéе
И просторней воздух чистый.

Смотрит юными глазами,
Как безропотно стареем…
Хоть судьбе под стать гекзаметр,
Все звучит она хореем.

1976

3

Кириллу


Три стены, а четвертая – море,
Заштрихованное сосной.
И шаги не ко мне в коридоре,
Разговоры вокруг – не со мной.

Разве мало – толика покою,
Птицы белые, штиль да туман?
Но к руке вдруг прижмется щекою
Пятилетний чужой мальчуган.

Сяду рядом и стану моложе,
Благодарность, и нежность, и грусть.
А ребенок мне песенку сложит
И расскажет стихи наизусть.

Вот и славно. И время очнуться,
И мудреных довольно затей,
И не надо к другому тянуться —
Лишь к доверию птиц и детей.

1976

4. Колокола

Колокола свезли в музей,
Но в залах места не хватило.
И на пригорке у дверей
Они безмолвствуют уныло.

Какая жизнь у них была,
Как им раскачивалось, пелось!
Светало иль сгущалась мгла —
Залиться звоном не терпелось.

От наших дел отстранены,
Они венчали храм Господен,
Не думая, кому нужны,
Кому их голос не угоден.

Но слышу – от небес вдали,
Лишившись голоса и цели,
Вблизи шоссе, в чаду, в пыли
Они не вовсе онемели.

Подрагивают и звенят,
Едва прохожий их коснется,
И я ловлю чуть слышный лад,
Как слабый луч в глуши колодца.

1976

5. Ветер в Юрмале

Он зиму осилил в три дня
И с берега гонит меня.
А берег уже обнажен,
Стряхнув затянувшийся сон,
Очнулся и, лежа ничком,
Касается желтым виском
Зеленых распахнутых вод;
Гигантская чайка плывет,
А может быть, малая льдина?
Но то подмалевок. Картина
Едва намечается. В ней
Ребячливый первый ручей
И фениксом взмывший плакат,
Что был снегопадом подмят.
А небо – скажите на милость! —
Как синий цветок распустилось…
Но ветер, не зная острастки,
Все давит из тюбиков краски.
Палитра все гуще, пестрее,
А лужи всё глубже, и реет
В конце февраля запах лета.
В промокшем песке розовеет
Ракушка – осколок рассвета,
И скромная искорка эта
Мне руку озябшую греет.

1976

6. Старушка и птицы

Н. А. Павлович


Старушка скликала чаек в лесу:
– Чаю, чаю! – кричала. – Вам хлебца несу!
А ей отвечали вороны: – Кар-р!
Прекр-р-расный хар-р-ч!
Дар-р-роввой товар-р!
Старушка сидела на черном пеньке,
Горбушку зажав в невесомой руке.
Ждала она птиц, белокрылых и юных,
А темень сгущалась, и в клювах чугунных
Добычу стремглав уносили вороны
На изнуренные ветром кроны.

И слух уж не тот у старушки, и зренье,
Воздушное белое оперенье
Щербатой гребенкой пригладив слегка,
Довольна, брела с посошком из леска
В свое небогатое хлебом жилье.
А следом, горланя, неслось воронье.

1977

7. Сосны

Я-то в дом забиваюсь, а им каково,
Как их треплет и ночью, и днем!
Но у сосен такое, видать, естество,
Что им ветер и дождь нипочем.

Так вынослива хвоя, и ствол так шершав
И на крепость проверен в веках,
Чтоб тяжелое небо держать, распластав
На кривых узловатых руках.

Не дано им, и стойким, и долгим, понять,
Почему рвемся прочь от корней,
И за право и небо, и землю менять
Платим краткою жизнью своей.

1976

8. В доме отдыха

Едва я лампу погасила,
Как холод побежал по коже.
А за окном заголосило,
Заныло… Что творится, Боже!

С каким азартом кто-то чавкал,
Жуя перила и карнизы!
Зашлась котом весенним чайка,
Хрипя, ей вторила овчарка —
Стонало, выло, сверху, снизу.
Кто с валидолом, кто с уколом
Не спали девять этажей —
Кто с женами, кто без мужей —
Дрожали перед произволом
В постели временной своей.
Все то, что ряской затянула
Размеренная повседневность,
Бесчинство моря всколыхнуло —
Обиду, зависть, горечь, ревность…

Трясло до самого рассвета.
Но, зная правила игры,
Все были к завтраку бодры.
Единственная ночи мета —
В подглазьях синие бугры.
Трудясь над утренней котлетой,
Все отдыхали до поры.

1977

9

Памяти Е. С. Гинзбург


В этой комнате на первом этаже,
Где стола неприхотливого овал
Так притягивал, так звал, так согревал, —
Не бывать, не согреваться нам уже.

Тем ногам, что шли по стуже босиком
Тридцать верст от зоны к зоне в глубь снегов,
Не осилить тридцати простых шагов
От порога до скамейки под окном.

Больше некого и нечем одарять,
Не сорвется ни единый звук с пера,
Больше нам не коротать здесь вечера,
Глуховатый мягкий голос не вбирать.

Как свистел на кухне чайник озорной!
На столе печенье горкой да зефир…
Снова замкнут и навек оцеплен мир,
За спиной не поменяется конвой.

Вот и мужества последнего пора —
Одиночество безжалостных ночей.
И страшнее не бывает палачей —
Прочь, тюремщики, придурки, доктора!

Так зачем же ты теперь, моя строка,
В эту комнату с тобой не прибегу.
На холодном равнодушном берегу
Бьет в лицо мое седая дробь песка.

Юрмала, 27 мая 1977

* * *

Язык французский… Не у гувернера,
А в школе близ Тишинки разбитной,
Где я дружила с Клавой, у которой
Отец не возвратился той весной…

Прославленная в классе балерина,
На школьных ритуальных вечерах
Я замирала в платье из сатина,
Коль шел ко мне мальчишка-вертопрах.

Ну чем, скажите, не аристократка?
Чулки в резинку, вальс, па-де-труа,
Смущенье – и счастливый взгляд украдкой,
Потом дневник, и слезы до утра.

Тщедушный палисадничек зеленый,
Что окна от прохожих прикрывал,
Мне заменял усадебные кроны,
Которых род мой сроду не знавал.

Не оттого ль теперь, через десятки
Истоптанных, неразличимых лет,
Я каждый год, собрав свои тетрадки,
Спешу туда, в апрельский тихий свет,

Где над оврагом ели да осины
И у пруда знакомая скамья,
Протяжный запах мокрой древесины
И тень неуловимая твоя.

1976

* * *

Ах, сизый, ах, шея зеленая —
Зачем ты ко мне на балкон?
Ты воля, в мой дом оброненная,
Где жить тебе, друг, не резон.

Здесь, братец, не сытно, не топлено,
Ступни мои вбиты в порог,
А крыльев за жизнь не накоплено,
Чтоб в щель, чтобы ввысь, чтобы в срок.

Неужто и вправду все выдуло
И ветер гудит по углам?
Ах, сизый, ах, сирый, всё выдумки,
Поделим наш корм пополам.

С рассыпчатым ломтем не голодно,
А холод – еще не беда.
Впущу тебя в комнату, голого,
Авось переждем холода.

Пусть небо известкою ровною
Покрыл невидимка-маляр,
Звенит под застывшею кровлею
Веселый и жадный комар…

И щелка уже обозначена,
За небом с тревогой слежу.
Прощаемся, сизый мой, начерно,
Вот-вот – и совсем провожу.

1977

СОНАТА ОБ УХОДЯЩИХ

Желтый снег, перемешанный с мокрым песком,
Но асфальт по-июльски сухой.
Топольки-голыши вдоль дороги рядком,
С ними няньки – осина с ольхой.
Нас немало еще. Мало будет потом.
Еще ходим гурьбой, гомоним вразнобой,
Еще спорим, влюбляемся, верим, поем,
Прошлогодние листья ногами гребя…

Но и это уже без тебя.

И была та зима на сквозном берегу,
Та колючая синь. Жаль, что дни коротки.
Расцвели снегири на монаршем снегу,
Красный лыжник – снегирь – вдоль белой реки,
И еще нам тепло в поредевшем кругу,
И еще забиваться в дома не с руки,
Хоть исчезли с окрестных дворов старики
И на ломких веревках твердеет белье…

Но и это уже без тебя, без нее.

Помню зной, когда сыпалась стружкой трава
И ржавела без дела коса,
Как сухая кора, выгорали слова,
Когда пламя валило леса.
Цепенела душа, ни жива ни мертва,
Лишь ревела огня полоса,
И казалось, уже не сыскать никого…

Нет тебя, нет ее, нет его.

Но и лето прошло. И черед октябрю.
Вслед за нами дожди-шаркуны по пятам.
Но одни ли дожди? Плотно дверь затворю,
Приглушу жадный шорох страниц по ночам,
Оглянуться забуду, строку усмирю.
Я к сыновним прижмусь еще близким плечам,
Чтоб не видеть, как свет у соседей погас…

Нет тебя, нет ее, нет его, нету вас.

Повторятся не раз и торжественный снег,
И на ветках весенних мальчишеский пух,
Легкий бег безнадзорных уклончивых рек,
Смех детей, и тяжелые слезы старух.
Сыновей наших этот забывчивый век
Вряд ли будет щадить. Лишь бы свет не потух
В окнах тех, кто им дорог. Пусть хватит огня.

Только это уже без меня.

1977

* * *

Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.
Лишь ветка шелестит в окне. Лишь глухо шаркнет шина.
Лишь на обоях всплески, зыбь. Колеблется стена,
Подхваченная вкрадчивой ночною паутиной.

И я покачиваюсь в ней в предощущенье сна.
Все глубже погружаюсь в ночь, в ее гамак бетонный.
Один – затерян в ней мой сын. В ней мать моя – одна.
Что брезжит, что мерещится им в западне бездонной?

Их сны, их явь вобрать в себя мне сила не дана.
Ночь перевоплотится в день. А мне все быть собою.
Мне только всплеск. Мне только зыбь. Мне не коснуться дна.
А кто-то бродит за окном и дышит за стеною.

Огромный дом. Огромный город. Огромная страна.

1977

* * *

Пространство смещено, и время сбивчиво.
Назад ли пячусь иль бреду вперед —
Судьба моя в глаза глядит обидчиво
Который век, который час, который год.

Я иудéянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста.
Я содомитка, я горю от срама,
Я виленских местечек нищета,
Где ласковые свечи над субботою,
Где мать худа и слишком толст Талмуд,
Я та, на чьих лохмотьях звезды желтые
Взойдут однажды и меня сожгут.

Я дую в горн, и галстук цвета крови,
Я комиссарша, грозен взгляд мой зоркий,
И я же, заплутавшаяся в слове,
Избравшая безлюдные задворки
Российского стиха, и этой долей
Вернуть бы мне себя, еще одну —
Ту, что когда-то не своею волей
Валила в снег таежную сосну.

1977

МОЛЕНИЕ О ДОБРОТЕ

Господь, помилуй и спаси – не оставляй меня одну.
Не забирай, кого люблю, не дай утратить дар любви.
Покуда я могу дышать, оставь мне хоть одну струну,
Струну любви и доброты, а остальные все порви.

Господь, спаси и помоги – чтоб не иссякла доброта
Поодаль, рядом и во мне – прости, Господь, мою корысть —
Мне к миру нежность подари, что так трудна и так проста,
Я помню, как в руке отца в предсмертный час дышала кисть.

Мне есть в кого счастливой быть. Дай силы мне, Господь,
И ясность красок перенять, и линий чистоту.
Позволь любить и горевать, не усмиряя плоть,
Не дай утратить веру в свет, живя не на свету.

1977

НА РЕКЕ

Она сидела, щеку подперев,
Глядела на реку запавшими глазами.
Мы шли, не озираясь, присмирев,
Дыханье затаив, как в Божьем храме.

Ее беда была так велика,
Что даже листья голос понижали.
В раскаянье не двигалась река,
Притихла от смущенья и печали.

Когда заезжий проходил рыбак
С еще живою бьющейся добычей,
Казалось нам, что повстречался враг,
Принявший столь обычное обличье.

Неясная вина слепила нас,
Не подпуская к будничным утехам…
Девчушка пухлая за бабочкой гналась,
Сачком играя, заливаясь смехом.

1978

СТАРЫЙ ПОЭТ

А. Тарковскому


Приученный к долгим цезурам,
Он взглядом погасшим и хмурым
Собратьев своих провожал.
А впрочем, он слыл балагуром
И давним, незлым каламбуром
Охотно юнцов потешал.

О нет, не ходил он в смутьянах,
Речей не твердил покаянных,
И профиль был ясен и строг.
И так же, как в строчках чеканных,
Как в бледных предзимних полянах,
В нем вечности был холодок.

Известности поздней прохлада.
Что делать? И это награда.
Пускай прожитое горчит,
Острит он, и публика рада,
И привкус безвредного яда
Ее торжества не мрачит.

1978

КОКЧЕТАВ
...

Сыну

1. Письмо из Малеевки

Вновь щёголь-май, сорвав сырой чехол,
Давай менять наряды трижды в сутки.
Того гляди – наступишь на подол,
Где бисером трава и незабудки.

Взмахнет черемуховым рукавом,
Обуется в сурепки желтый лепет.
Украсившись еловым колпаком,
Бубенчики пунцовые нацепит.

Твой май, сынок, отсюда в тыщах верст,
И мне не угадать его палитры.
К тебе, к нему прокладываю мост,
Нагромождаю дней пудовых плиты.

Не в силах помириться с красотой,
Тебе не видной, от тебя далекой,
Я в май спешу, не нами обжитой,
Сбежавший вниз по сопке крутобокой.

2

То ль за стеной вода, то ль радио журчит —
Пытаюсь уловить, три такта сосчитав.
Одно словцо настойчиво звучит,
Далекий кочет кличет: «Кок-че-тав!»

К чему пророчеством тревожить слух?
Другой напев мне ближе до поры.
Но не напрасно прокричал петух —
Лечу к подножью голубой горы.

Гора? Да полно! Ишачок-сугроб
Под свист спесивых мартовских бичей
Глядит на трехэтажный небоскреб,
Над ними ветер в тридцать этажей.

В окно гостиничное солнце бьет,
И я смотрю, не отрывая глаз,
На чахлый снег, на вороненый лед —
Зимы оскудевающий запас.

Открою дверь, пройду по этажу —
Ни одного знакомого лица.
На улицу несмело выхожу:
Поземка – отчуждения пыльца.

Степные ветры уняла весна,
Схватившись с их раскосою гурьбой.
Горбатый ишачок, восстав от сна,
Впрямь обернулся сопкой голубой.

1978

* * *

Слово толкнулось и замерло,
Будто под сердцем дитя.
Я его переупрямила,
Жизнь подарила шутя.

Знала ли я, каково оно
Будет, явившись на свет?
Туго спеленато, сковано,
Чувства угасшего след…

1978

ПРОЩАНИЕ С ЛЕТОМ

Глазастое солнце над лесом висит.
В земле бродят лета остатки.
Несорванный гриб вслед нам шляпкой косит,
Мы в город. Мы прочь. Без оглядки.

А чтоб оглянуться! Ведь надолго прочь —
На осень, на зиму, на жизнь,
На день, прорастающий в холод и ночь.
Листва, погоди, не кружись!

А мы всё вперед, в ветровое стекло,
Не замечая обочин,
Которыми лето отстало, ушло
Туда, куда въезд наш просрочен.

Глядим на асфальт, что летит к нам в окно,
Зажатый меж знаков и схем.
Поклон тебе, скорость! С тобой все равно,
Откуда бежим и зачем.

1978

ЯЛТА 1979
1

Я не хотела приезжать сюда.
Казалось, память с головою захлестнет,
Как соль морская. Этих темных вод,
Казалось, не увижу никогда.
Вот странность – ровно через десять лет
Я здесь проездом. В грузные суда
Все так же суматошный порт одет.
Лишь тот корабль, что белым был тогда,
Теперь чернел, цепляясь за причал,
О чем-то, надрываясь, мне кричал,
Как будто требовал меня к ответу
За то, что нет тебя…

Автобус звал гостей нетерпеливо,
А с дальнего холма смотрел ревниво
Тот куст миндальный, что десятый год,
Десятую весну без нас цветет.
Я больше ничего не узнавала,
Пыхтел автобус, и волна вставала
И отставала…

2

Как беззаботно мы тогда смеялись
И ничего на свете не боялись —
Ни времени, ни боли, ни измены,
От непомерной власти чуть надменны.
Мы знали – море служит нам одним,
Штормит, едва развлечься захотим,
Нас обдает улыбчивым теплом,
Когда мы вдруг соскучимся о нем.
Из автоматов юное вино
Струилось, как лоза, легко, красно.
Смеялись мы на улочках кривых,
И город с нами ласков был и тих,
Смеялся с нами, будто по заказу,
На то, что впереди, не намекнув ни разу.
Как он спешил обнять нас, обогреть…
Смеяться так не должно было сметь.
* * *

Возраст как тесный ворот:
можно его отстегнуть,
сбросить, расправить грудь,
вызволить шею: вот тебе, ворог!
Можно и в зеркало не взглянуть…
Только на ужин опять этот творог! —
и человек, что по-прежнему дорог,
скажет: «Уймись, ведь тебе за сорок,
и не забудь воротник застегнуть!»

1979

* * *

Но в себя мы уверуем снова.
Прожитое нам не помеха.
Я царица, и ты коронован
Всемогуществом неуспеха.

Как просторна наша держава —
Ни имен, ни чинов, ни трона.
Лишь одно великое право —
И царить, и дарить беззаконно.

Оттого так легка наша слава,
Оттого невесома корона.

1979

* * *

Вижу, как легли на лица тени
От дождей, которым нет конца,
Как разбухли три косых ступени
Моего июльского крыльца.

Зонт подставив под орехи града,
На шоссе угрюмое бегу.
В то, что никого встречать не надо,
Все еще поверить не могу.

1979

* * *

Нечаянно появился,
Так же внезапно исчез.
Вихрь негустой за колесами взвился,
Рассеялась пыль, и сомкнулся лес.

Я научилась ценить мгновенье,
Прочности цену узнав.
Я научилась ценить дуновенье,
Изведав пустыни нрав.

Ты скрылся. Но мимолетность эта
Осталась со мной на года.
Спасибо за промельк холодного света,
Не стоившего труда.

1979, 2000

* * *

Играю и пою
На чутком поводке
В забывчивом краю,
В уступчивой руке.
Покуда поводок
И гибок, и длинён —
Глотаю воздух впрок
И день мой опьянен
Тобой, рекой, травой,
Шуршанием страниц…
Покуда под Москвой
Не морят певчих птиц —
Я поводок тяну,
Срываться нет причин,
А в пропасть загляну —
Так между крепких спин
Не разглядеть, что ждет,
Зияет впереди…
Лишь малость шею трет
И чуть щемит в груди.

1979

БЫВШАЯ

Глянцевые легкие гондолы
Реют над старинным шифоньером.
Сверху вниз глядят на шкаф тяжелый
Барышня с красавцем-гондольером.

Из гондолы под нездешним ветром
Смотрят сверху на комод разбитый…
Разве десяти квадратным метрам
Уместить все то, что пережито?

Что уплыло с той гондолой дальней?
В солнечной прадедовской квартире
Над просторной детской и над спальней
Песни комсомольские в эфире…

С грозными соседками не споря,
По утрам конфорку караулит.
Варит ежедневный свой цикорий
В медной истончившейся кастрюле.

В комнату опасливо ныряет.
А когда уйдут кто помоложе,
Задыхаясь, пол на кухне драит,
Машет редким веничком в прихожей.

И одна, оцепенев надолго,
В эркер мутный смотрит, не мигая…
Белых лебедей плывут гондолы,
Вдоль пруда колясок детских стая.

1979

iknigi.net


Смотрите также



© 2011-
www.mirstiha.ru
Карта сайта, XML.